Мечтатель

      В комнате, чахлой от плотной пыли бывшего каменного мира и песка, растасканного по полу следами ботинок, Ксено четко почувствовал выученный им до боли на закорках сознания запах противного, проголклого табака. Боже, как же он ненавидел этот запах. И только ради одного человека в своей жизни мог его стерпеть.       Стэнли сидел в дряблом, вишневого цвета кресле на темной стороне комнаты и курил. Он глядел в крохотное квадратное окно, делая глубокие затяжки, а потом выдыхал едкий, знакомый своим ароматом дым.       Черный костюм красиво облегал его мускулистое тело. Тусклый силуэт почти сливался с темным, вишневым оттенком кресла и темнотой, в которой он сидел. В правой руке тлела сделанная самим Ксено сигарета, а в левой Стэнли сжимал небольшую металлическую зажигалку. Очередная очень давно подаренная Ксено безделушка – непонятно, почему он так ее берег. – Отдыхаешь после тяжелой тренировки, Стэн? – Я не устаю на тренировках, – он поворачивается к нему лицом, и Ксено замечает, как красиво светятся отражением солнца его глаза, – но можно и так сказать.       Слишком аккуратно кладет зажигалку в карман брюк, зашипев из-за движения руки. Стэнли редко получал травмы серьезнее царапин. Идеальный солдат. Идеальное оружие.       Ксено кивает на его слегка дрожащую руку: – А это что? – Неудачно потянул. – Стэнли вяло сжимает и разжимает пальцы на левой руке, смотрит на нее безразлично и возвращает глаза к Ксено. – Лучше расскажи, чем вы там занимались. Второй раз доказывали теорию относительности?       Ксено самоуверенно хмыкает: – Скажи еще, что заново изобретали колесо. – Кто вас, ученых, знает, – его губы, влажные, будто недавно кем-то облизанные, расползаются в насмешливой улыбке. – Но это точно что-то очень важное. Ксено Уингфилд ставит перед собой только грандиозные цели.       Ксено Уингфилд всегда жаждет большего. Великого. Это его главный грех. Он любит космос, потому что он безграничен. Любит много работать и многого достигать. Любит Стэнли, потому что тот принадлежит ему бесконечно.       Ксено шумно сглатывает вязкую слюну. Щурится, глядя на сияющее за стеклом солнце. Некоторые звезды крупнее остальных. Солнце – самая крупная звезда в солнечной системе. Когда-то оно было обычной волной частиц – даже меньше пыли. Но именно они положили начало чему-то большему.       Некоторые звезды ярче остальных. Внутри каждой из них происходит ядерный синтез, внутри каждой есть свой собственный источник питания. Источник жизни, который в итоге станет причиной ее смерти. Чем больше звезда, тем более жестока ее кончина. За грандиозность нужно платить – и цена должна быть соразмерна.       Ксено устало жмурится, отгоняя назойливые мысли. Пытается сосредоточиться на мигающем в темноте конце сигареты и немигающих глазах Стэнли. – Преувеличиваешь, Стэн.       Он в ответ лишь пожимает своими широкими, постоянно в каких-то царапинах, плечами. – Но у тебя же есть какие-то планы? – Мы думаем о полете на Луну, – Ксено не смог избавиться от равнодушия в голосе, – возможно, я смогу выступить как член экипажа.       Кажется, он смертельно устал. Иначе не позволил бы этой пустоте завладеть собой.       Ксено перестал справляться даже со своей работой. Провалы следовали один за другим. После каждого он думал, что проблема в нем. После каждого он хотел все бросить. Прекратить безрезультатную работу на износ и сдаться – в конце концов, он тоже человек, а люди имеют свойство изнашиваться. Но он когда-то обещал Стэнли не опускать руки. Обещал покорить космос. Ради него. – Там я тебе уже не понадоблюсь, да? – Брось, Стэн, ты всегда со мной, – с его губ срывается глухой смешок, – но ты только вслушайся: космос, в этом полукаменном веке! – Да, космос... Чертовски далеко. – И чертовски холодно.       Ксено чувствует этот холод. Он пробирает до костей – кровь стремительно застывает, конечности цепенеют. Тело не различает отличий крохотной теплой комнатки от безграничного ледяного космоса. Ксено чувствует, что так приближается к точке невозврата, но его исследования – его жизнь, он не может их оставить. Если бы он был звездой, то думал бы, что сейчас в его ядре осталось критически мало водорода. Если его сверхновая звезда взорвется, то обязательно превратится в черную дыру.       Ксено заполняет легкие сухой комнатной пылью. Вдох – и за ним размеренный выдох. Вдох – и комом в горле застревает горечь. – Я ведь так давно об этом мечтал.       Стэнли молчит, но теплая улыбка на его лице пропитывает грудь благодарной нежностью, от нее горят щеки и уши. Стэнли очень хочется обнять, но Ксено усилием сдерживается, перелистывая крайние в стопке бумажки. Не вчитывается в слова и цифры. Просто пытается отвлечься.       Пока они говорили, солнце пробилось сквозь маленькое даже для такой комнатки окно. Светлым, почти осязаемым лучом света оно вылилось на грязный деревянный пол, прямо к ногам Стэнли. Этот единственный луч света разрезал пространство между ними плотной длинной полосой. Он такой яркий, что крупные пылинки, по законам гравитации медленно двигаясь к земле, выделяются невероятно четко: каждую из них можно посчитать, отделяя от предыдущей. Они кажутся ненастоящими – слишком неторопливо их движение, слишком явно они видны в воздухе этой старой, душной комнаты.       Ксено с каким-то жарким упоением считает их: одна, вторая, третья. Четвертая, пятая, шестая – все одинаковые, как сестры, как точные копии друг друга. Какую роль каждая пылинка играет в этом мире? А в этой комнате? Они все неумолимо движутся вниз, где останутся, пока кто-то не поднимет их в воздух неосторожным движением. В это время где-то за пределами этой галактики взрываются звезды, с неизмеримой скоростью летят кометы, и, возможно, на какой-нибудь из планет впервые зарождается жизнь – а эта комната сейчас покрывается пылью, и этот факт настолько никчемен, что Ксено никогда не пришло бы в голову задуматься над ним.       Пылинки, освещенные солнцем, замирают – кажется, что секунда превращается в час, а час – в вечность. Пожалуй, это и делала пыль всегда: останавливала время, заставляя комнаты, дома, а иногда страны застыть в прошлом – на выцветших картинках дешевых марок, медных монет и пожелтевших фотографий. Стэнли, будто прочитав его мысли, рукой аккуратно проводит сквозь солнечный луч: пыль слабо отталкивается от его движения, но снова застывает в своем медленном падении. – Стэн?       Он невесомо кивает. Пыль не спеша оседает на пятно света у его ног. – А о чем мечтаешь ты? Я, кажется, никогда тебя об этом не спрашивал. – Я? Я всегда хотел быть рядом с тобой. – И все? – И все. – Дым от зажженной сигареты рассеивается, методично исчезая в бледном свете солнечных лучей. Пепел с ее конца осыпается на пол, вслед за тяжелой комнатной пылью. – Вам, мечтателям, этого не понять.       Сигарета выпадает из его длинных бледных пальцев. Беззвучно касается земли, догорает, пока на нее лениво опускается пыль. Стэнли смеется – низко, хрипло, до боли привычно. Ксено жадно вслушивается в этот родной тембр, приятный знакомый звук, впивается взглядом в мимические морщинки у его ореховых глаз, в застывшую на лице улыбку, четкую линию скул и прямой точеный нос – лишь бы выцепить каждую частичку его лица, заново по крупицам собрать его в памяти и не забывать. Никогда не забывать.       Голос Стэнли звенит смехом у него за спиной, медленно превращаясь в однородный, будто механический звук – чужой. Это не он смеется. Это скрипит старая тяжелая дверь. – Ксено?       Сенку стоит на пороге, встрепанный и как всегда увлеченный чем-то новым. Чем-то значительным. – Ты разговаривал с кем-то? – его голос звучит встревоженно. Волной воздуха из резко открывшейся двери всю пыль сметнуло к зияющему солнечным светом окну.       Ксено с трудом сдерживает разочарованный стон. – Да, – он чувствует, как ледяная кровь пульсирует в висках, – со Стэном. – Но...       Но Стэнли больше нет. Ксено знает. Ксено знает об этом все эти гребанные три года.       Его статуя разбилась – никто так и не понял как: опрокинул ли ее какой-то дикий зверь, ветер или человек, но это больше неважно. Ее осколки нашли уже тогда, когда углы и сколы полностью обветрились. Они валялись в пустой каменной пещере как бесполезный мусор. Сначала куски тяжелого камня, что когда-то были статуей, собрали. А потом оставили их с Ксено наедине.       Он собирал Стэнли четыре дня. Самые маленькие кусочки рассыпались на крошки. Самые большие было сложно склеивать с маленькими. Ступни Стэнли были целыми и гладкими. Пальцы разлетелись на тонкие и острые камешки. Левой руки не хватало, никто так и не смог ее найти. Части его широких, постоянно в каких-то царапинах, плеч разбились на плоские шероховатые фрагменты. Их было приятно щупать, перед тем, как приклеивать к серому камню, которым сейчас был Стэнли.       На кривых обломках лица Ксено перестал сдерживать тихие рыдания. Сначала тонкие мягкие губы. Прямой ровный нос – кончик полностью раскрошился. Немного прищуренные глаза. Пряно-медовые – Ксено хорошо их помнил. Щеки горели от неприятной соленой влаги. Стэнли тогда показался ему красивым – невыносимо красивым. Ксено невесомо целовал его каменные губы, запоминая их скупой смертельный холод.       Ему не дали использовать азотную кислоту. Сенку сказал, что все это не имело смысла. Что Ксено не захочет увидеть Стэнли таким. Куском окровавленного мяса.       Клубы пыли стремительно разлетелись по комнате, заставляя остановившееся время нестись в два раза быстрее. Вишневого цвета дряблое кресло стояло пустое и одинокое. В груди что-то болезненно сжалось. Слишком быстро. Он не успел по-настоящему извиниться.       И он никогда не простит себя за это.       Стэнли, спроецированный его сознанием, никогда не был настоящим. Настоящего Стэнли можно было коснуться. Настоящий Стэнли не прятался в темных углах, не повторял одни и те же фразы. Про настоящего Стэнли он безжалостно забыл. Настоящий Стэнли был его маленькой яркой звездой. Бесшумно сжался – никто и не заметил, как отделилась водородная оболочка и его жизненный цикл завершился. Ксено не заметил. Он слишком ярко горел сам, и за собственным светом не увидел того, кто был счастлив быть им ослепленным.       Ксено чувствует, как режет глаза от подступающих слез и криво улыбается: – Мы просто очень давно не виделись.       Когда Сенку уходит, Ксено тяжело опускается в старое опустевшее кресло. Холодное, покрытое толстым слоем пыли. Закрывает глаза дрожащими пальцами, чтобы спрятаться от собственной слабости. Он устал притворяться сильным. Устал ждать ночи, чтобы никто не услышал его жалкие всхлипы. Не узнал, как невыносимо сильно он скучает.       Теперь Ксено передовой ученый нового мира. Теперь у Ксено есть сила по-настоящему что-то решать. Теперь у Ксено есть то, чего он так давно желал добиться. Насколько ничтожной была жертва? Всего лишь не очень значительная мечта и не очень значительная жизнь Стэнли Снайдера. Так мало, правда? Словно горстка пыли, разлетевшаяся по комнате ради рождения новых звезд. Только вот сердце нещадно полосуют ножом каждый раз, когда он видит то, чего нет, и каждый раз, когда он с новым отчаянием погружается в эту иллюзию. Надеется, что на этот раз она рассеется чуть позже. Ксено больше не уверен в том, что его мечты делают его счастливым. Наверно, это и есть цена, которую он должен был заплатить. И она оказалась соразмерна.       Иногда все, что остается в человеке – это желание просто быть рядом с кем-то.       Настоящие мечтатели никогда не поймут, каково это. Ксено уже не помнит, когда перестал быть мечтателем.