Искусство исцеления

      Быть проблемным подростком, согласитесь, полбеды. Быть проблемным подростком у консервативных родителей — гораздо хуже. Но вишенка на торте, конечно, самая аппетитная — проблемный подросток-гей у консервативного отца. Фуджики Юсаку, кажется, срубил жестокий джекпот стечением совершенно глупых обстоятельств и теперь вынужден ехать в психиатрическую больницу. «Лечить твою… твое… мужелюбство», сказал тогда отец, явно пытаясь обтечь запретное, непростительное слово, да простят его боги, «гей». И сколько бы Юсаку ни закатывал глаза, упертый отец это за аргумент не счел — более того, аргументов для него не существует в принципе.       Насколько позорно держать невыразимо увлекательный и безусловно важный путь на встречу к врачу будучи семнадцатилетним парнем? Ощущение, словно чья-то глупая шутка вышла из-под контроля… но нет. Юсаку уныло смотрит в окно автомобиля, прислонившись лбом к прохладному стеклу: вроде успокаивает, а вроде перспектива стационара прямо впереди. Думать не хочется, поэтому юноша лишь устало прикрывает глаза. Отец на переднем сиденье о чем-то негромко переговаривается с личным водителем, кажется, вовсе не обращая внимания на сына. Оно и к лучшему, излишнее внимание вот к чему привело. Еще один вздох срывается с губ Юсаку. Складывается ощущение, будто он опасный преступник или сумасшедший — вероятно, по мнению отца оба варианта одновременно. Осознание такой простой вещи, как пренебрежение собственным отцом, на самом деле не просто неприятно: о нет, для семнадцатилетнего парня, семья которого состоит из одного человека, и тот… скажем, не самый надежный, это хуже удара ножом по сердцу. Юсаку никогда в жизни не признается, как плохо ему было, как сильно тошнило, выворачивало наизнанку желудок, и как невыносимо хотелось провалиться куда-нибудь желательно сквозь землю, когда отец начал обвинять его в мужеложстве (справедливости ради, младший Фуджики еще ни разу не бывал в чужой постели), доказывая все яростнее и яростнее тяжесть совершенного им проступка.       Подумаешь, целовался с другим мальчиком! Это не должно было стать трагедией. С каких пор поцелуи приравниваются к концу света? Самым, пожалуй, неприятным в импровизированном апокалипсисе стал факт того, что Юсаку даже не находился дома: ну не бывает настолько неудачных стечений обстоятельств, чтобы отец просто проезжал мимо парка, просто заметил сына, жмущегося возле дерева с другим парнем, просто целующегося глубоко и надолго.       То, что Юсаку кажется холодным и неприступным, не значит, что ему все равно. Он спокойно отреагировал на тираду отца тогда, не особо стараясь спорить, как и сейчас ведет себя незаинтересованно. Выглядит так, будто ему откровенно плевать — но нет. Глубоко внутри юноша переживает целый шквал эмоций, начиная от злости и заканчивая искренней, прикрытой фасадом равнодушия обидой. Ему казалось, что сердце просто-напросто разрывается на маленькие, нет, крошечные кусочки с легкостью, как рвется бумага; ощущение складывалось такое, как если бы вся жизнь Юсаку была жалким листом бумаги, не исписанным и на треть, а отец решил, что стоит начать заново — или хотя бы замазать корректором ненужное. Ненужным считал себя Юсаку, единственный сын, совершенно недопонятый и, по всей видимости, не такой уж важный в жизни родителя человек. Эта часть жизни подростка, черт возьми, не болезнь, не отклонение и не ошибка, но дальняя дорога в частную клинику заставляет его самого усомниться. Ну и кто из них двоих, спрашивается, неадекватный?       Машина подскакивает на кочке, и Юсаку с тихим «…блять» ударяется головой о стекло. От мыслей это неплохо отвлекает: надеясь, что никакой такой «папа», как должен был он ласково звать родителя, не услышал его маленькой вольности, он хмурится и смотрит-таки в треклятое окно. Безынтересный вид превращается в еще более унылое зрелище, так и кричащее, что единственный летний месяц каникул Фуджики проведет просто превосходно. Стационар, личный врач, чертовы сотни километров от родного дома. Сногсшибательно!       Юсаку не замечает, как перед дверью успевает встать водитель (хотя его громоздкую тень не заметить было поистине сложно, Юсаку доблестно справился) — он открывает дверь, и юноша едва не кубарем вываливается из машины. Резко выпрямившись, он с совершенно незаинтересованным выражением лица откашливается и медленно кивает, создавая иллюзию отсутствия собственного минутного позора. Осмотреться получше ему тоже никто не дал.       — Поторопись, Юсаку. Нас ждет… доктор.       Голос отца, обращающегося по имени, кажется чужим, и Юсаку чуть морщится от резкого тона. Может быть, тон и не был в действительности резким, но когда бы это волновало обиженного подростка? Справедливости ради, обида его была небезосновательной и из часа в час только и делала, что подкреплялась нелестными комментариями. Как сейчас, например.       — Юсаку, сынок, не стой столбом. Мы же оба хотим, чтобы врач помог тебе?       Юсаку отзывается только физически — тело двигается и ладно, разумом он все равно возвращается глубоко в мысли вместо того, чтобы сосредоточиться на реальности. «Хочет, чтобы врач помог, как же», — ловит он себя на саркастичном комментарии; вслух не сказать. Хотя сказать ему хочется много: начиная от вопиющей несправедливости и заканчивая банальной усталостью. Юсаку знает, это не помощь, это — пренебрежение. Он вновь морщится, как будто слова отца для него равносильны липкой, вонючей тине, а мысль об «излечении» тянет куда-то на дно, в самые глубины затхлого озера. Воображение живо нарисовало совершенно глупые картинки, где он безысходно топится в болотной жиже, скрестив руки на манер мумии. Буль-буль-буль.       — …аку. Юсаку!       От очевидной вспышки гнева отец спасся, наверное, только хорошим воспитанием. Так подумалось парню в самый последний момент перед собственным всплеском раздражения:       — Да что?!       С глухим стуком Юсаку врезается лбом в дверной проем и сразу за тем едва не спотыкается об порог: двойное фиаско сразу после того, как чуть кубарем не вывалился из машины. Браво, Юсаку, сегодня ты превзошел сам себя; желание злиться или язвить буквально выбило из головы, и он, дезориентированный и еще более обиженный на несправедливость бытия, умолкает окончательно. Отец неодобрительно качает головой, вздыхая так… обреченно. «Недоразумение», наверняка так он и думает, если судить по мало восторженному выражению его лица. Недоразумением, вероятно, Юсаку и был.       Осматриваться расхотелось от силы совсем. Что может быть интересного в однотипных стенах белого цвета? Ремарка разве что на симпатичную керамическую плитку вместо пресловутой штукатурки, но не слишком ли скудно для частной дорогущей клиники? Слишком без изысков. Слишком… просто слишком. Юсаку скользит взглядом по разным кабинетам, таким же белым дверям и табличкам с невероятно сложными названиями профессий: имена еще куда ни шло! Он вновь опускает взгляд в пол, ведь… какая разница, за месяц еще успеет насмотреться.       Юсаку клянет день, когда он решил встать с кровати и куда-то пойти — сегодняшний, то есть. Мало что он на самом деле решал и так себе шел, но день все равно какой-то проклятый, не иначе: отец резко тормозит перед одной из дверей в самом конце коридора, и Юсаку, по подлости сегодняшнего дня, врезается в его спину носом. Ему хочется огрызнуться и очень, очень вежливо спросить, почему он встал, да оказалось все гораздо проще. Нужная им дверь была впереди.       «Когами Рёкен», гласит табличка.       Мужчина? Юсаку выгибает бровь и вопросительно сверлит затылок отца. Разве не логичнее было выбрать врача женщину, раз уж лечить ему собираются мужелюбство? Значит, думает подросток, за дверью какой-нибудь старый хрыч, считающий методы электрического стула гуманными. Его запрут где-нибудь в подвале и будут тыкать, прикасаться, унижать или бить…       — Входите.       Низкий спокойный голос, приглушенный очевидным расстоянием и закрытой дверью, вырывает его из снежного кома безрадостных мыслей. По неизвестной для себя причине он вздрагивает и еще больше не хочет заходить — образ старого противного дядьки (теперь еще и с таким голосом) не выходит из головы, и Юсаку вновь ежится. Как ужасно это все отталкивает, едва не до скрежета зубов.       Кто бы сегодня спросил Юсаку, чего он действительно хочет, хоть раз. Дверь открывается без его ведома и моральной подготовки; белый кабинет внутри внушает еще меньше доверия и желания находиться здесь в принципе. Подросток делает нерешительный шаг из-за спины отца, медленно поднимает взгляд и… так и замирает на месте.       Красивый.       «Правда красивый» — первая мысль, что пришла в его голову, и последняя, что должна была приходить. Юсаку невольно засматривается на… Когами Рёкена, как гласила табличка. На такого… сложно не засмотреться. Широкие плечи, статная фигура (а это он еще сидит!), поразительного цвета белоснежные волосы и синие пряди, словно льдинки, переплетаются, а эти глаза! Тоже льдистые, внимательные. Юсаку замирает на месте и, кажется, отключается от реальности, глупо уставившись на мужчину. Ему показалось, или это сейчас была усмешка? Впервые в жизни младший Фуджики чувствует себя настолько неправильно — словно с ним действительно что-то не так.       — Добрый день, господин Фуджики. Меня зовут Когами Рёкен, — начинает врач, неприкрыто обводящий взглядом фигуру своего будущего «подопечного», — и я буду присматривать за вашим сыном.       Ах, так он обращался к отцу.       — Вы проделали большой путь сюда… — продолжает Когами, по какой-то непонятной причине смотрящий на Юсаку. Юсаку, неудивительно, хмурится в ответ и думает, стоит ли сделать позорный шаг назад и спрятаться за спиной родителя, лишь бы избежать безмерно внимательного взгляда. Неприятное чувство: как закинуть кубик льда за шиворот. Причин для отступления пока нет, но юноша еще не понял, что точно хочет чувствовать к этому мужчине. Интерес? Недоверие? Недоверчивую заинтересованность? Справедливости ради последнее даже в его голове звучит немного странно. Юноша… выдерживает этот взгляд, запоздало осознавая до липкого холода в позвоночнике — они проведут один на один целый месяц, и прятаться будет не за кем. А есть вариант повернуть назад?       Юсаку, как в замедленной съемке, оборачивается на отца, смотрит в его глаза, ища в них хоть намек на неуверенность. Нет, бежать некуда. Крошечный жест, всего лишь наклон головы, не остается незамеченным этим странным, подозрительно красивым врачом, заставляя подростка нервничать в три раза больше, пусть и лицо его казалось не выразительнее кирпича. Под настолько пристальным взглядом ему не хочется не то, что говорить — находиться на расстоянии пары-тройки километров кажется уже нежелательным.       — …аку. Юсаку, опять?       Так значит, они о чем-то разговаривали, пока младший Фуджики пребывал в безусловно важном состоянии анализа и осмысления своего откровенно безвыходного положения. Прискорбно. Нужно, наверное, хотя бы ответить или, приличия ради, прекратить пялиться на Когами Рёкена, его «лечащего врача», от которого не знаешь, чего…       — Юсаку!       Голос отца звучит резче, недовольнее. Конечно, ни одному родителю не понравится, если его ребенок будет игнорировать, стоя буквально в чертовом шаге. Юсаку честно вздрагивает, но затем поднимает на него равнодушный, незаинтересованный в происходящем взгляд. Отец прекрасно понимает, что сын попросту не слушал. Ему хватает выдержки и воспитания, чтобы досчитать до трех и со спокойствием выдохнуть.       — Юсаку, — вновь обращается к нему отец, — не мог бы ты обратить на нас свое внимание и дослушать до конца хоть раз? Так вот (здесь отец откашливается), будь добр, объясни господину Когами, зачем мы здесь.       Юсаку выгибает выразительно бровь одновременно с врачом. Подростку казалось, что это как минимум глупо, и как максимум тупо, объяснять психотерапевту, к которому ехал добрые несколько часов в дорогущую клинику, а зачем, собственно, явился. Разве отец не должен был рассказать все еще задолго до личной встречи? Мысль о сомнительности бытия терзает его еще секунду, две, и Юсаку оборачивается к отцу в действительно искреннем недоумении.       «Ты серьезно?» — шепчет он одними губами, надеясь на отрицательный ответ. Но вместо этого отец хмуро кивает в знак согласия. Он серьезно.       Юсаку приходится сглотнуть перед тем, как вновь обернуться к врачу. Наверное для него вся эта ситуация комична, думает юноша, понимая, как абсурдно, должно быть, выглядит их молчаливая перестрелка убийственными взглядами. Впрочем… Рёкен действительно издает тихий смешок, но больше от него не исходит ни единого звука. Младший Фуджики не хочет ничего объяснять. Это глупо! И невыносимо стыдно.       Робким юноша никогда не был, но сейчас особенный, донельзя сюрреалистичный случай: по спине вместе с мурашками проходит волна плохо прикрытого смущения и нервозности. Отвратительное чувство, холодное и будто бы слизкое. Ему удается сделать вдох перед тем, как начать позориться окончательно.       — Мы… я приехал для того… чтобы… Да черт, чтобы потешить самолюбие отца и сделать вид, что гомосексуальность это смертельная болезнь!       Все-таки Юсаку вспылил — раньше он не решался перечить, да и нестерпимых поводов не было. Краска схлынула с лица отца, когда он посмотрел в травянистого зеленого цвета глаза сына, такие же, как у его матери. Острый, защищающийся взгляд тоже, как у нее. Юсаку скрещивает руки на груди и хмурится лишь больше, в любой момент готовый окончательно разгругаться с родителем.       — Юсаку! Ты…       — Достаточно, — мягко прерывает врач, напоминая о своем присутствии. Он выглядел таким спокойным и холодным… Однако Юсаку разглядел в его льдистых глазах намек на озорство. Показалось? — Я услышал все, что мне необходимо. Юсаку, будь добр, подожди за дверью, пожалуйста.       Подросток думал, что либо зашипит, либо откровенно говоря кинется. Что-то воинственное вспыхивает в нем и тут же гаснет, стоит поймать на себе разозленный взгляд отца. Юсаку прикусывает в разочаровании щеку; желание провалиться куда-нибудь под землю клокотало в груди все сильнее с каждым словом этих… вечно-правильных-взрослых. Тихо прикрыв за собой дверь вместо желаемого громогласного хлопка, он выходит из кабинета как можно быстрее. Будь его воля, убежал бы прочь как можно дальше, хоть на своих двух — без денег, еды, воды, неважно! Впрочем… Дойдя до конца коридора к самому выходу (недавнему входу, если быть точнее), Юсаку ловит себя на мысли, что и правда ведет себя как ребенок: ну и куда он пойдет дальше? Вернется в машину? Глупость. Сбежит, потому что ему здесь не нравится? Догонят на первых ста метрах. Крепко стиснув зубы, юноша делает несколько равномерных, но слишком быстрых вдохов — и это не помогает успокоиться от силы совсем.       «Да к черту!» — уныло выругался Юсаку про себя. Будь в нем меньше воспитания, сплюнул бы себе под ноги от нахлынувшего разочарования. Он хмуро плетется обратно, изучая взглядом однообразный пол, создающий иллюзию мрамора, ровно до тех пор, пока не упирается лбом во что-то довольно… упругое. Упругое? Нет, все-таки твердое. Наверняка это «что-то» должно быть приятным на ощупь, но младшему Фуджики хватило благоразумия не трогать препятствие перед собой.       — Кхм.       Юсаку откровенно шарахается — его препятствие оказалось одушевленным. Вздернув подбородок, он острым взглядом скользнул по человеку прямо перед ним, да так и замер. Смесь эмоций от искреннего изумления до повторного желания исчезнуть глубоко под землей так и не отобразилась на его не самом выразительном лице: Юсаку банально не успел отреагировать, и вместо хотя бы замешательства лишь замер все с тем же хмурым видом. Стукнуться лбом в грудь лечащего врача в его планы сегодня, как минимум, не входило.       Хотел бы Юсаку извиниться! Или хотя бы сделать вид, что ему стыдно; вместо этого юноша в очередной раз скрещивает руки на груди и хмурится лишь глубже, вновь защищаясь. Если бы мог, вдобавок ко всему прочему, еще и колкий комментарий отвесил.       — Выразительно, — подытоживает их безмолвную сцену Рёкен, хмыкая и лишь самую малость приподнимая бровь — зато как проникновенно! От его взгляда мурашки так и шкребут по спине, как скрежет рубанка по непригодной древесине. Непригодной древесиной Юсаку считал себя. Но он проявляет остатки мужества и выдерживает этот пробивной лед. В ответ на его маленький упертый жест мужчина лишь усмехается, не то признавая в нем достоинство, не то банально издеваясь…       Повисает долгая тишина, минута, две… неужто это все, зачем он пришел? «Поздороваться» даже звучит как бред для Юсаку, новоиспеченного заключенного частной психиатрической клиники. И не важно, что они столкнулись в коридоре по его собственной вине! Все это время они сверлят друг друга изучающим взглядом, словно прицениваясь, кто из них жертва, а кто охотник.       — Позволишь проводить в твою комнату?       Ха, комната, как же. Какой интересный психологический прием: не палата и не камера пыток, а всего лишь комната. Это такая ненавязчивая попытка задобрить? Юсаку кривится как от кислой ягоды, и его маленький перфоманс вновь не остается незамеченным: Когами улыбается. Удивительно, но эта улыбка не сквозит снисхождением или сарказмом, нет, несмотря ни на что она выглядит доброй. Необычно, но доверия все равно не вызывает.       Лишь после долгой секунды сомнительных гляделок до Юсаку доходит новая деталь сказанной фразы. «Позволишь». То есть… врач спрашивает разрешения? У него? У ребенка с комплексами и проблемами? Юноша, кажется, перегружается неожиданной информацией и забывает ответить. А может, и не знает, что в действительности хочет ответить… Такое с ним впервые.       И это тоже не ускользает от внимания лечащего врача.       То, что он назвал комнатой, фактически было палатой, но Рёкен хотел дать молодому человеку возможность почувствовать себя свободнее, с фактом личного пространства. Более того, он старался сделать все как можно аккуратнее, в некоторой мере даже нежнее, прекрасно понимая, что не стоит лишний раз запугивать и без того нервного подростка и тем более создавать иллюзию больницы из фильмов ужасов.       — Жилые комнаты находятся на третьем этаже. На первом регистратура и кабинеты врачей, включая главного врача, на втором процедурные. Но я глубоко сомневаюсь, что ты хоть раз попадешь на второй этаж по назначению. — Рёкен негромко хмыкает, совершенно уверенный, что младшему Фуджики будет предостаточно бесед и, в крайнем случае, медикаментов, не больше. Но что бы он ни думал по этому поводу, работа есть работа. Затем он, ловя на себе недоверчивый взгляд, продолжает говорить. — Твои вещи привезут после обеда, примерно ко второму часу. Тогда сможешь расположиться насколько возможно удобнее и хоть немного привыкнуть.       Когами не задает лишних вопросов и тем более глупых вопросов, вместо того объясняя, что будет дальше: четко и по делу. Собственно, Юсаку тоже не спешит расспрашивать, хотя стоило узнать хотя бы банальный набор рекомендаций по поведению или...       «К черту» — угрюмо повторяет про себя юноша, лишь хмурясь сильнее. Сейчас его главная задача состроить максимально незаинтересованный вид, и чем безразличнее он будет выглядеть, тем лучше.       Рёкен вздыхает. Этот мальчишка явно просто… недопонят, как и любой другой подросток его возраста, только в случае Юсаку дошло до крайности. Мужчина решает продолжить свой монолог, зная, что парень слушает.       — К тебе будут заходить каждые несколько часов, чтобы проверить, все ли в порядке. Уборка дважды в день во время завтрака и ужина. Соответственно, питание трехразовое, по времени. Трапезная также на первом этаже, в первые несколько дней тебя будут сопровождать. В передвижениях по стационару ты не ограничен, но расписание у тебя будет. Мы с тобой начнем нашу беседу завтра в десять. — Рёкен неотрывно следит за своим юным подопечным, на самом-то деле беспокоясь: шутка ли, какой стресс должен испытать подросток, оказавшись в одиночестве в незнакомом месте за десятки километров от города по... такой причине. Пусть младший Фуджики не подает вида, Рёкен может догадаться, что за шквал должен твориться в его голове. Говорить он продолжил более участливым тоном. — Есть вопросы?       Юсаку не хотел спрашивать, где отец, не хотел спрашивать, почему он, черт возьми, даже не удосужился попрощаться, не хотел знать, как долго ему придется торчать в треклятой клинике. Но вопросов на языке вертелось все больше.       — Нет, — резко отвечает юноша, когда они наконец останавливаются перед дверью его… палаты. Все, что Юсаку запомнил со слов родителя, так это предоставление личных палат, а на остальных словах он, кажется, швырнул кружку в стену в знак категорического протеста. «Ну и где ты теперь, дурак-Юсаку?» — спросил он сам себя, незаметно вздыхая. Боги, да он ведь ответил врачу так грубо просто потому, что так и не решил, на кого хочет злиться больше!       После короткой, но очень выразительной паузы Когами хмыкнул, но и толком не успел ничего сказать — прямо перед носом хлопнула дверь. Лишь через несколько долгих секунд простоя перед запертой дверью до мужчины дошло: он удивленно вскидывает брови, заносит руку, чтобы постучать и сказать, что…       «Что ты собираешься ему сказать? Вести себя вежливее? Или не уходить посреди диалога буквально?»       Рёкен ловит себя на странных мыслях. В конце концов, он не отец и не нянька, и такие банальные вещи должен был объяснять далеко и глубоко не он. Даже если он лечащий врач, который имеет полное право «перевоспитывать» подопечного любыми легальными способами, необходимо дать Юсаку время привыкнуть. Принуждение никогда не было лучшим способом убеждения, а для применения других они так ни разу и не поговорили дольше хотя бы половины минуты. Стоит ли при всем этом вздохнуть еще раз?       Мужчина наконец отводит занесенную над дверью руку. Шаг, другой, и без единой лишней эмоции он уходит, ритмично стуча каблуками дорогих туфель.       Юсаку по ту сторону двери едва ли дышит, прислоняясь боязливо к прохладной поверхности щекой. Он медленно сползает вниз и слегка неловко шлепается ягодицами на пол, как если бы ноги его больше не держали. Сердце колотится, дыхание сбилось, вырываясь из легких, по ощущениям, звуком хрипловатого контрабаса — невыносимо. Откуда такой страх? Юсаку хочется взвыть от непонимания, досады и далее целого послужного списка испытываемых необъяснимых эмоций, настолько сильно на самом-то деле его волнует происходящее прямо сейчас.       Тяжелый выдох следует за осознанием откровенной безысходности. Юсаку… встрял. Во всех отношениях этого слова: в комнате, в клинике, с этим врачом. Ситуация дерьмовее некуда, для полноты картины не хватает только расплакаться и начать пялиться на своего лечащего врача. Не одновременно. Хотя…       С каждой минутой мысли становятся все хуже и хуже, но что самое неприятное из всего этого неиронично сказочного набора, так это факт того, что бежать действительно некуда. Юсаку медленно поднимается с пола и оглядывается на дверь: ничего похожего на щеколду, ни намека на личное пространство. Мало чем отличается от дома, где он ухищрался выстроить систему «не-входи-отец» из нескольких плотных проводов, изоленты и старенькой швабры. К несчастью, в палате провернуть схожий трюк не получится даже при наличии необходимых инструментов. Отврат.       «Отврат», — повторяет он мысль еще раз, падая лицом вниз на кровать. События его жизни мчатся быстрее, чем сам он успевает осмыслить, не то, что догнать: на самом деле Юсаку едва ли осознает, что останется в этом месте с тысячей белых стен на целый месяц. Более того! Отец, этот подлый предатель, даже не удосужился хотя бы выслушать, что думает по этому поводу его собственный сын. А этот врач? Ненормально красивый мужчина, с которым сам Юсаку даже не хочет пытаться наладить контакт, потому что смысла в этом попросту нет. Какая разница, если через какое-то слишком уж неопределенное время он все равно отсюда уедет в надежде больше никогда не возвращаться? Еще и комната, такая обманчиво дружелюбная — никаких тоншнотворно-белых стен, как в коридорах, орудий пыток или цепей, какими должны приковывать умалишенных к кровати. Стены, наоборот, оклеены обоями приятного кремового цвета, даже висят несколько приличных картин с пейзажами да цветочками, потолок (где-то здесь Юсаку перекатился на спину) молочного теплого цвета. Все это как-то неправильно. А мебель? Действительно удобная кровать с прикроватными тумбочками, хитрыми на вид светильниками, целый комод, целый письменный стол и целый личный телевизор? Больше похоже на номер-люкс в отеле, чем на палату в клинике для душевно больных, и чем больше деталей он рассматривал, тем больше осознавал, что помещение с таким-то убранством должно стоить диких денег. По его мысленному описанию, конечно, звучит достаточно невзрачно, но петь дифирамбы крошечным узорам на деревянных полах он, в конце концов, тоже не хочет. Любопытство толкает его при случае заглянуть в другие палаты на наличие убийственных белых стен и металлических кушеток вместо кровати — развлечение так себе, но что имеем. Только сейчас парень замечает небольшую книжную полку, но вставать не стремится, лишь делая мысленную пометку оценить единственный источник досуга на ближайшие четыре недели. На секунду Юсаку прикрывает глаза: такая каша в голове, не получится отдохнуть даже от своих мыслей, не говоря уже о возможности полноценного сна. Да и кто вообще спит утром?       

• • •

      Тихий стук в дверь, оповестивший о посетителе, заставил Юсаку распахнуть глаза. Совсем медленно поднимаясь, он обнаруживает собственное тело каким-то чужим, пластиковым, как у старых-старых кукол — каждая его клеточка и не думает сгибаться должным образом. Едва слышное «ох» срывается с его губ, стоит ему заставить себя двигаться. Когда он успел перевернуться и отлежать к чертовой матери всю правую сторону?       За дверью, правда, никого интересного не оказалось («И кого ты ожидал увидеть?», мысленно корит себя Юсаку), всего лишь привезли его немногочисленный багаж: одинаковые во многом джинсы, схожие футболки и однотипные кроссовки. Только сейчас парень заметил, насколько тухло и однообразно это все выглядит… под стать местечку.       — Ох, извините… не подскажете, который сейчас… час? — спрашивает Юсаку у мужчины, в чьей машине все это время катались его вещи. Постепенно до юноши доходит, что, если верить словам врача, сейчас должно быть примерно «после обеда, примерно ко второму часу».       — Два тридцать. Прошу простить за задержку, возникли небольшие проблемы на дороге. — С этими простыми словами мужчина оставил два скудных чемодана и одну коробку возле двери и с коротким вежливым поклоном вышел.       Очередной тяжелый вздох. Юсаку намеренно не завтракал и по глупой случайности проспал обед, и теперь, кажется, голодать ему придется до самого вечера. Оглядев тоскливо свои немногочисленные пожитки, он думает секунды три, не больше, и мысленно дает сам себе отмашку: разберет попозже. Помятый, толком не проснувшийся, он стоит у выхода, держась за ручку в странной нерешительности. Идти на поиски еды было бы странно, но желудок дает о себе знать. Глубокий вдох и… ни шагу назад.       В планах Юсаку было быстро осмотреть вражескую территорию, добежать до ближайшего автомата с закусками, а затем скрыться до самого вечера в этой комнате. Где, спрашивается, обещанный персонал, который должен был следить, все ли у него хорошо? С другой стороны, он безбожно уснул, и наверняка его просто не хотели тревожить… Желудок еще раз напомнил о себе, о вчерашнем ужине, о потребности питаться для нормального функционирования, а встревоженный разум вслед за тем добавил красок в картинки о голоде и бесславной смерти с изнывающим пустотой животом. По факту, ничего поистине драматичного не произойдет, если он один раз не поест сутки, его бунтарская душа выдерживала и большее, но сейчас юноша… расстроен? Да, пожалуй, расстроен. Дверь с тихим звуком открывается.       Юсаку даже не допустил мысли, что может потеряться. Более того, он действительно безошибочно предположил, на каком этаже и где конкретно должны находиться чудеса технологического прогресса; три упаковки сендвичей, пара батончиков, упаковка печенья и один холодный чай звучали вполне себе как достойная альтернатива полноценному приему пищи.        — Разве в кафетерии настолько плохо кормят?       Юсаку едва не подпрыгивает на месте, но на лице его эмоции отражаются легким недоумением. Он прижимает свой небольшой запас продуктов к груди в защитном жесте, словно собеседник (и потенциальный враг) обязательно отнимет их.       Когами Рёкен, это белоснежное изваяние из чистейшего мрамора, с самого начала стоял чуть поодаль возле кофейного автомата и молча наблюдал за подопечным. Мужчина делает глоток, как и прежде, обращая внимание на каждую деталь: больший акцент он мысленно делает на попытке сделать шаг назад. Задумал сбежать?        — …Я проспал обед.       Чистосердечное признание звучит довольно робко для парня, который только и делал, что молчал. Неожиданно даже для себя, Рёкен прячет очевидную улыбку в стаканчике, делая еще один показательный глоток. Юсаку вновь не в восторге от чрезмерной, по его мнению, экспрессии лечащего врача, но заметно, в каком сильном замешательстве он находится.       — Помочь? — гораздо мягче спрашивает мужчина, кивком указывая на своеобразный обед. Видно, что это самое замешательство медленно перерастает в недоверие — будто он испытывал хоть грамм доверия до этого, конечно. Но Рёкен терпелив, он знает, что нельзя торопить или отказывать, тем более, когда сам предложил.       Через долгие секунды молчания, Юсаку наконец отвечает:       — Спасибо.       Коротко и лаконично, но это совершенно точно значит, что Юсаку согласен. Рёкен улыбается более явно, кажется, немного забыв, что здесь у него особый случай: располагающее по идее выражение может быть воспринято как угроза. На этот раз Юсаку осторожничает, но не противится, вовсе нет. Более того, он почти покорно подходит ближе, и это уже многое — первый шаг сделал именно Фуджики.       Обратный путь проходит в полной тишине, нарушаемой стуком лакированных туфель — оказывается, Юсаку ходит практически бесшумно. Стоит ли акцентировать на этом внимание? Вероятно, стоит: Рёкен должен быть готов к тому, что рано или поздно парень подойдет сзади, неважно, зачем и почему. Прямо перед дверью в комнату («Палата, это все еще палата», напоминает себе Фуджики, изо всех сил стараясь смотреть прямо, а не на ходячую скульптуру рядом) они оба останавливаются: пациент в нерешительности, врач в ожидании.       — Спасибо, наверное? Думаю, дальше я сам.       Юсаку не спешит приглашать к себе — во-первых, не обязан, во-вторых, все еще не доверяет. Неожиданно для них обоих Когами вновь заговаривает:       — Твой отец обещал зайти завтра. С его слов, он хотел дать тебе время освоиться, привыкнуть и избить подушку, — несмотря на спокойный тон, Рёкен чуть криво усмехается на последнюю часть собственной реплики. Даже по мнению третьей, заинтересованной в конфликте стороны, это кажется немного чересчур; невооруженным глазом видна непроглядная пропасть, разделяющая отца и сына. Рёкен считает, что проблема, с какой старший Фуджики обратился к нему, поставлена неверно — стоило вместо пресловутого гомосексуализма решить проблему взаимопонимания между родителем и ребенком, это действительно куда важнее… Но кто Рёкен такой, чтобы перечить упертому мужчине, свято уверенному в однобокости проблемы? Мужчина негромко выдыхает, стараясь не выдавать своих чувств, которые, собственно, не имеет права проявлять в отношении пациентов. Называть пациентом кого-то вроде Юсаку довольно тяжело.       — Мне… мне все равно. Пусть делает, что хочет.       Юсаку не все равно, и это видно, неяркими эмоциями отражается на лице: легкий намек на улыбку, короткая попытка отвести взгляд даже когда сам не смотрит в глаза, легкий укус за нижнюю губу… Юноша ведь на самом деле рад видеть отца, и, очевидно, его расстраивает небольшая родительская халатность, с какой старший Фуджики отнесся к банальному прощанию. Безусловный, нескончаемый конфликт родителей, думается Рёкену, пока он запоминает малейшие изменения на лице юноши. Последний, в свою очередь, произносит тихое «до завтра» перед тем, как скрыться за дверью. На этот раз врач улыбается: наконец их разговор стал чуть больше похож на диалог.