Альбатросы умеют любить

Феликсу Ли пятнадцать лет. И это, пожалуй, самая большая катастрофа его жизни. Хотя, казалось бы. Мама смотрит на него всё более тревожно, всё чаще перешёптываясь с папой так, словно он, Феликс, тяжело болен и ему грозит мучительная       смерть на операционном столе. Это порядком раздражает, и, если бы можно было высказаться, вряд ли он сдержался бы, не смотря на то, что обычно он самая нежная и добрая зайка во вселенной. Но сделать ничего нельзя, ведь любое высказывание приведёт к тому, что придётся сознаваться. И кто бы знал, как много юный Феликс был бы готов отдать за то, чтобы, как и всегда, поговорить с мамой по душам, перестать всё держать в себе, открыться ей — всегда всё понимающей, чуткой и заботливой. Но сейчас дела на самом деле серьёзные, и лучше бы держать язык за зубами, как бы ни хотелось жаловаться. Тайна, хранимая в тощей и ещё хрупкой груди, разбухает и обретает плотность, мешая дышать и хоть сколько-то нормально соображать. Учёба, и без того скучная и тяжкая, сейчас уходит на самый дальний план, о чём сердобольные учителя то и дело сообщают всё более обеспокоенным родителям. Раньше Феликс, хоть звёзд с неба и не хватал, был старательным и прилежным учеником, и хотя бы получал минимальные проходные баллы даже по наиболее сложным (читай — всем, кроме искусства и литературы) дисциплинам, а сейчас — вы не поверите — даже не конспектирует, а просто смотрит рассеянным взглядом в окно, или бездумно что-то калякает на полях тетрадей погрызенным карандашом. Папа пробовал сердиться, мама пробовала отвести сына к школьному психологу, но всё тщетно. От нареканий и выговоров крошка Феликс тут же начинал реветь, а у психолога молчал, как воды в рот набравший, и только лучезарно улыбался. Тайна внутри разрастается и пускает корни во все внутренние органы, пробивает все уровни юной неокрепшей души. Тайна становится настолько плотной и всеобъемлющей, что внутри не остаётся места даже для еды — куда там уравнениям и историческим датам. Хван Хёнджин, конечно, самый лучший на свете дружок, самый ласковый и добрый, он всегда поддерживал, принимал и понимал, но даже при мысли о том, чтобы исповедаться хотя бы ему, Тайна начинает шипеть, как попавшая в воду кошка, выпускает когти и вонзает их в самое сердце. Тайна Феликса такова, что если её не примут, обругают или обесценят, она наверняка взорвётся и уничтожит хозяина в самом прямом смысле. Юность — лучшая пора жизни, говорили они. Ха. Трижды ха. Боже, да кто это вообще выдумал? Неужели все эти взрослые (в последнее время крошка Феликс произносит это слово с непередаваемым презрением) начисто забыли, как было мучительно трудно просто жить, просто дышать? Или ни с кем не случалось вот этого всего? Никаких сокровенных Тайн, никаких кульбитов почвы под ногами? Но тогда, если сам Феликс вот такой особенный, то за что ему всё это? Если бы какой-то всесильный Маг и Волшебник предложил крошке Феликсу в одно мгновение лишиться своей Тайны и вернуться к нормальной беззаботной жизни, полной простых и понятных радостей, он бы точно был готов биться за нее до последнего. Ни за что бы не отдал. Никогда. Никому. Просто вот так бывает — ходишь чего-то, радуешься и грустишь, дружишь, учишься, смеёшься, и кажется тебе, что жизнь прекрасна, но потом случается с тобой Тайна, и вот только теперь эта самая жизнь начинается взаправду. Обретает какой-то удивительный новый, чистый, прекрасный смысл, делает бессмертным и уязвимым, делает настоящим. И в каждом вдохе, в каждом слове, в каждом шаге появляется цель. Лелеять свою восхитительную Тайну, длить её и оберегать. Иногда, засыпая, крошка Феликс — непозволительно юный, наивный и чистый, хрупкий, как лист рисовой бумаги, ещё по-подростковому угловатый, но уже неуловимо плавный, просто закрывает глаза и рассматривает свою душу. И видит в ней сады, с каждым днём все более прекрасные цветущие сады, всё более густые, солнечные и наполненные самой жизнью. Сады цветут, а сам Феликс чахнет, потому что жизнь снаружи куда скучнее и труднее, чем в этой самой душе. Господи боже, как же иногда хочется, чтобы перестало. Просто дышать, просто радоваться новым шмоткам, смеяться с Хёнджини, переживать только из-за контрольных, и чтобы мама вот так трагично не вздыхала! Но иногда монотонная усталость обрывается в одно мгновение, словно и не было её, и цветущие сады в душе выплескиваются наружу тёплыми улыбками и ощущением настолько запредельного счастья, что хочется визжать и бегать кругами, чтобы просто куда-то себя деть от переполняющих эмоций. Случается это уже бдольше полугода, по вторникам, четвергам и, иногда, субботам, примерно в девятнадцать-тридцать. Первая вспышка длится целых полчаса — невероятная щедрость не слишуом ласковой судьбы, — а после замирает на несколько часов, чтобы снова взорваться внутри, подобно сверхновой, на целых десять минут. После — пустота и обязательные слёзы, маленькие и тихие слёзы в подушку, и кроткие сообщения Хёнджину с вопросами, не имеющими ответов, какие варианты ни предлагай: «Зачем я существую?» «Почему Судьба складывается именно так, а не иначе?» «Я бы хотел поскорее повзрослеть. Как думаешь, мы зачерствеем, когда вырастем?» И всё в таком совершенно непонятном духе. Хёнджини, бедняга, дуреет от этих внезапных философских вопросов, а когда прослеживает закономерность в датах их возникновения, честно предупреждает, что намерен применять пытки, любого уровня жестокости, ровно до того момента, как Феликс не сознается, какого чёрта с ним происходит по вторникам, четвергам и, иногда, субботам. — Я не могу, — очень грустно отвечает крошка Феликс, — тебе сказать. Понимаешь, это Тайна. Такая хрупкая и важная, что если я открою её хоть кому-нибудь, то… я не знаю, что будет, но вряд ли я выживу. Другой бы обиделся, напомнил, кто тут кому лучший друг, но Хёнджин — это совсем другое. Он вам не просто какой-то там «человек», он всё понимает. Как правило — вовсе не то, что хотелось бы или было бы полезно понять, зато — самое важное, самую суть. Поэтому он говорит, перестав жевать сочное зелёное яблоко, от запаха которого где-то в солнечном сплетении делается немножко больно, как от первого весеннего ветра, коснувшегося лица: — Тогда просто пригласи меня в гости. Не в понедельник, не в среду и даже не в пятницу. И нет, не в воскресенье. Просто в гости, окей? Я смогу подсмотреть за твоей Тайной, и… ничего не буду говорить. Но тогда мы будем нести её вдвоём, а это уже куда легче, чем стараться одному. Удивительное он создание, вот что. И крошка Феликс — измученный, уставший, ужасно неопытный и сам хрупкий, как высушенная долгим солнцем бумажная куколка, — соглашается. Наверное, Джини можно. Наверное, Джини Тайна не испугается и не взорвётся внутри тысячей ядерных бомб. На самом деле, он волнуется так, словно ему предстоит вот-вот шагнуть на эшафот перед многотысячной толпой, где, перед самой казнью, его Тайну раскроют во всех подробностях, обсмеют, обругают и, обязательно, всё расскажут маме. С самого утра вторника время тянется невыносимо долго, секунды, словно издеваясь, застревают между отметками на часах, не желая двигаться с места. Воздух становится спёртым и горячим, совершенно непригодным для дыхания, хотя Феликс сидит в школьном кабинете под открытым окном. Четырнадцатое апреля. Буйным солнечным полотном на полях раскидывается рапс. Повсюду цветут камелии и магнолии. Между стен высоких зданий разбрызгиваются янтарём форзиции. Свежая, сочная, невыносимо яркая зелень впитывает переливчатый солнечный свет, окрапляя дороги бликами и полутенями. Весна. Крошка Феликс, возмутительно юный, совершенно неопытный, уставший и вымотанный своими переживаниями, кое-как доживший до окончания уроков, плетётся домой, через каждую сотню метров останавливаясь, чтобы сделать передышку, глотнуть холодной воды из смешной бутылки с изображением мультяшного цыплёнка, отереть бумажным платком взмокшую шею и лоб. Ноги подкашиваются, мысли в голове скачут с такой скоростью, что их смазанное пятно больше похоже на пустоту. Хочется лечь лицом вниз в ледяную воду и кричать так долго и так громко, чтобы, вместе с пузырями воздуха, из него вышел весь страх. Но доходит до дома, непривычно бледный и тихий, отказывается есть, тихо говорит, что чуть позже придёт Джини и они будут мучить доклад по истории. Мама на это только улыбается, мысленно благодаря родителей Хёнджина за то, что они дали её сыну лучшего друга, на котором, кажется, последние месяцы держиится его психика. Хёнджини приходит около семи вечера, и школьная форма его, такая же жёлтая, как рапс и форзиция, кажется Феликсу непозволительно яркой и жизнерадостной. Он вот-вот погибнет, а мир, как выходит, продолжает существовать, вовсе не боясь его, Феликса, потерять. От этого делается обидно и плаксиво. В смешной, заваленной тысячей тонн милой всячины комнате, которая больше подошла бы девчонке, помешанной на айдолах, чем пацану, Хёнджини садится на кровать, скрестив ноги, и вопросительно смотрит, прямо в упор. Феликс, крошечный, как новорождённый мышонок, только ёжится и заламывает бровки у переносицы, кусает вмиг ставшие сочно-вишнёвыми губы и только отрывисто выдыхает. Бросает короткий взгляд на часы в виде забавного волчонка с острыми торчащими ушками, и выговаривает едва слышно: — Ещё двадцать три минуты. Нужно подождать. Джини — лапушка, заюшка, самый хороший во всей вселенной, самый добрый друг, просто кивает, принимая это условие. Открывает школьную сумку, достаёт розовую, перепачканную цветными брызгами краски папку и кладёт её на стол. — Я уже сделал тебе доклад. Точнее, один мальчик сделал, я попросил. Ты такой плохонький, тебе совсем не до уроков. Так что скажешь родителям, что это мы с тобой сегодня насочиняли. Правда, он точно на высший балл, понимаешь, Чонин такой отличник, что учится в моём классе, хотя младше на полтора года. Тот ещё умник. Но хороший, и смешливый, и совсем не зануда. Правда, то и дело цитирует Библию, и меня это немного смущает, но, знаешь, у него семья такая… верующая. Он даже как-то говорил, что хочет стать священником, прикинь? Боже, что он тогда делает в нашей школе — ума не приложу. Джини иногда умеет щебетать, как птичка. На самом деле, в нём очень, очень много слов, просто он выпускает их наружу не часто. Обычно Феликс очень любит его слушать, задаёт сотню вопросов, давая возможность поговорить ещё, но сейчас ему совсем не до каких-то там Чонинов и Библий. Ему бы дышать. Примерно через пять с половиной тысяч лет мама окликает из коридора, говорит, что пора идти ужинать, и вот тогда на щеках крошки Феликса вспыхивает нездоровый румянец, глаза начинают сиять, как у иконы, а губы растягиваются в нежной, счастливой улыбке. Знай Хёнджин его чуть хуже — запросто решил бы, что человек просто очень любит есть. Но дело, конечно, вовсе не в еде. Крошка Феликс чуть не слетает с лестницы, ведущей вниз, подвернув ногу, но успевает схватиться за перила, и только тихо говорит «мне не больно», всё так же блаженно улыбаясь. А потом, нежно хранимая, хрупкая ласковая Тайна, ставшая цветущими садами в юной неокрепшей душе, разливается по всей столовой, затапливает всё вокруг, выплескиваясь через окна и двери наружу, смывает рапс и магнолии, достаёт до самого неба, до самых границ мира — буйная, прекрасная, очевидная и состоявшаяся, когда за большой, но уютный стол, напротив дуреющего от своих катаклизмов Феликса, садится Он. Кристофер Бан Чан. «Привет», — говорят добродушно сузившиеся в улыбке глаза Кристофера, когда он смотрит на Хёнджина. «Привет!», — куда более радостно говорят его смешливые глаза, превратившись в две сияющих щёлочки, когда он смотрит на Феликса. — Привет, — говорит сам Кристофер Бан Чан и вежливо склоняет голову в знак приветствия, хотя он явно старше двух школьников перед ним. — Я Чан, я помогаю мистеру Ли с подготовкой лекций. А ты — друг Феликса? — Ага, — выдыхает Хёнджин, потому что он-то видит, чувствует, обоняет и осязает разлившееся полноводие Тайны лучшего дружочка, в отличе от всех остальных. — Лучший. Хёнджин, рад познакомиться. Обычно, папа не очень любит пустые разговоры за ужинами, потому что у них с Кристофером куча дел, не до болтовни. Но сейчас, когда его сын выглядит чуть более живым, чем в прочие дни, закрывает на это глаза. Да хоть вовсе сегодня дела отменит, боже, лишь бы Феликс немного растормошился. — Привет, Ликси, — говорит Кристофер-Чан, и крошка сияет самой красивой улыбкой из всех, какие Хёнджин видел в жизни. — Как дела? Чан этот не добавляет «в школе», и это как-то удивительно хорошо. Словно ему как-то и плевать на оценки и тесты, словно ему правда интересно, как дела у самого Феликса. — Очень хорошо, — выдыхает тот, и голос его звучит одновременно высоко и хрипло. — Мы с Джини будем писать доклад по истории. Чан зачем-то говорит, что история, это очень интересно, потом спрашивает, как Джини нравится учиться в школе исполнительских искусств, поняв это по форме, потом спрашивает у Феликса что-то ещё, и тот отвечает, живо и радостно, словно и не был тенью себя самого каких-то пятнадцать минут назад. Хёнджин думает о том, что для Чана Феликс — вот такое вечно сияющее солнышко, потому что видит его только таким. Родители смотрят на сына и странно переглядываются. Понимают же, что Феликс явно тянется к старшему парню, что расцветает рядом с ним, как волшебное Дерево Жизни. И вот тогда мистер Ли, всегда сдержанный и спокойный, говорит очень серьёзно: — Кристофер, у меня есть к вам просьба. Она личная и не имеет отношения к нашей с вами работе, поэтому я пойму, если вы откажете. — Что вы, — Чан, который Кристофер, кажется, вовсе не умеет быть неискренним. — Я с удовольствием сделаю всё, что в моих силах. И тут мистер Ли, с виду строгий, но на самом деле — самый лучший отец для своего сына, говорит такое, от чего крошке Феликсу кажется, что под ним исчезает стул, пол, земля, и даже само время сгущается, как карамель на дне сотейника, сворачивается разноцветным леденцом вокруг его головы, и застывает так. Быть может — навсегда. — Видите ли, Кристофер… Мой сын явно к вам тянется. Он всегда очень живо на вас реагирует, а ему пятнадцать… сами понимаете — такой возраст. И по учёбе ему сейчас… не очень просто. Поэтому, если вас это не затруднит, может вы могли бы пару раз в неделю с ним заниматься? Вы умны и открыты, студенты вас обожают, и… конечно, я буду засчитывать это, как часы практики, и оплачивать тоже буду… Феликс тихо ойкает, уронив палочки на стол, и Хёнджин осторожно берёт его за руку под столом, чтобы тот не провалился в пропасть пустоты, образовавшуюся под ним. А Крис, который Чан, вдруг разплывается в широкой и доброй-доброй улыбке, тут же обхватывая Феликса тёплым взглядом, и только несколько раз кивает. — Никакой оплаты, мистер Ли, что вы. Я с удовольствием буду проводить время с Ликси, он чудесный мальчик. Если только, конечно, он сам хочет заниматься… Крошка Феликс, ошалевший от такого подарка судьбы, чуть не вскакиевает со своего места (конечно, никакой пустоты под ним не обнаруживается), весь подаётся вперёд, и, отчаянно срывающимся голосом выговаривает: — Хочу, я очень хочу, Бан-хён, очень хочу! Я буду очень сильно стараться, я не доставлю хлопот, Бан-хён! Чан смеётся и — О БОЖЕ — треплет Феликса по густым тёплым волосам. И тот, конечно, умирает. Умирает и оживает заново, но только для того, чтобы юная его, нежная душа вылетела через макушку, облетела вокруг земли и с ласковым звоном влетела обратно. — Можно просто «хён». Или по имени, ладно? Я не очень-то и привык ко всем этим традициям, так что мне проще без формальностей. Оставшееся время ужина Феликс просто сидит над тарелкой и тихо булькает невероятным каким-то счастьем, хотя ему явно хочется смотреть на Кристофера во все глаза. Но он держится, такой молодец. Потом Кристофер уходит к отцу в кабинет, чтобы поработать, мама убирает со стола и выгоняет детей наверх, пообещав скоро принести сладостей, чтобы приятнее было работать над докладом. В заваленной всякой милой всячиной комнате так тихо, как в безвоздушном пространстве. На подкашивающихся ногах Феликс доходит до ковра, изображающего розового кролика со свиным пятачком вместо носа, и медленно оседает на него. Ложится на спину, медленно вытягивает ноги и смотрит в потолок. Тайна его — звенящая, хрустальная, невероятно чистая, словно поняв, что от Хёнджина больше не нужно прятаться, не лезет обратно в тощую ломкую грудную клетку, а остаётся вокруг, бесконечно огромной спокойной тёплой водой, зеленоватой и кристально прозрачной, медленно покачивая обоих в этой комнате. Хёнджин думает, что ему очень, очень сильно повезло просто прикоснуться к… к этому всему. Молчат. Феликс рассматривает своё сердце и пытается дышать, забыв перестать улыбаться, а Хёнджин рассматривает лучшего своего дружочка, такого нежного, такого кричаще живого сейчас. Через некоторое время, когда становится очень трудно молчать, Хёнджин тихо говорит своим трогательным мультяшным голосом: — Ты очень красиво его любишь. И тогда крошка Феликс медленно поворачивает голову, смотрит на возлюбленного своего Джини, и из его счастливых кукольных глаз текут огромные слёзы, тёплые слёзы, без единого всхлипа. — Я не погиб. Я не взорвался. Я… Я не выдал Тайну, ты сам её узнал, и… она не разбила меня. Я так боялся, что погибну. — Ну это же я. Мне можно всё доверять, Ликси, ну ты чего. И… спасибо, что дал подсмотреть. Тягучую тишину момента немного рушит мама со сладостями, но это и хорошо, потому что Феликс, наконец, выходит из своего оцепенения, и вдруг кидается Джини обнимать. От полноты чувств, от облегчения, от возможности свою Тайну разделить с самым близким другом, от навалившихся новостей, благодарности папе, благодарности Хёнджину за принятие, понимание и такую огромную доброту. Феликс же, на самом деле, очень просто устроен. Он состоит из слёз, слов и любви, он умеет быть благодарным, он легко принимает все перемены в своей жизни и не скромничает, когда та преподносит ему заветные подарки. — Я теперь смогу с ним проводить время, целых два раза в неделю! Он знаешь, каклй хороший? И умный, и очень добрый, и весёлый, и внимательный, и ласковый, как лабрадор! — Только не забывай, что тебе нужно будет учиться, — Хёнджин умеет обниматься, как никто другой во всём мире не умеет, и от этого крошке Феликсу так хорошо. — Чтобы не расстраивать. — Я стану отличником! Покруче твоего этого Чонина. — Ну это вряд ли, дружок. К тому же, если ты резко станешь таким мозговитым, ему не нужно будет с тобой заниматься и дальше, смекаешь? Так что старайся, но не слишком. Мудрый, добрый, чуткий хёнджини! Ему хватает милосердия не спрашивать, сколько этому Кристоферу лет. Ликси так давно не был по-настоящему счастливым, что сейчас омрачать его радость никак нельзя. Кристофер собирается прийти в среду, о чём пишет в личном сообщении в какао-ток, и Феликс чуть не вскрикивает на весь класс от неожиданности и незапланированной радости. В ночь накануне он даже не ревел, окрылённый. Кристофер пишет «я взял твой номер у твоего папы» и добавляет добрую сотню смешных эмоджи, показывающих радость, немного смущения и ожидание ответа. Феликс смотрит на эти рожицы и запоминает каждую из них, прикусив губу. Он отвечает «конечно, я буду очень рад, хён!». Он пишет «я надеюсь, что тебя это не затруднит», пишет «я так сильно рад!», «я очень глупый, но обещаю стараться», «когда тебе удобно?», «я могу приехать, куда скажешь», и добавляет несколько стикеров в виде потешных белых котят. Наверное, у Кристофера кружится голова от такого количества ответов. «Давай где-нибудь посидим? Если дома тебе заниматься трудно, то лучше сменить обстановку. Во сколько у тебя заканчиваются уроки?», — и крошка Феликс снова хочет плакать, так сильно хочет плакать от своего огромного сердца. В следующий раз Кристофер отвечает уже во время перемены, он пишет «окей, я встречу тебя у школы», и это так мило и так заботливо, и так удобно вообразить себе, что это свидание, что крошка Феликс не останавливает себя. Оставшиеся три урока Феликс даже не пытается слушать учителей, он просто смотрит на экран своего телефона с открытым окошком мессенджера, и уговаривает себя дышать глубже. Получается с трудом. Во время последнего урока он просто делает скрин переписки, отправляет его Джини, подписывает «если что, я завещаю тебе всю свою коллекцию манги, все фигурки ВанПис и мой любимый ремень от Луи Виттон». Хёнджин на это смеётся стикерами, просит написать, как всё пройдёт и желает быть хотя бы немножечко адекватным. На Кристофере белая рубашка, не засёгнутая на три верхних пуговицы, простые синие джинсы и тёмно-бордовые кеды. В вырезе поблескивает серебристый кулон, на запястье кожаный браслет с парой металлических бусин, на указательном пальце левой руки тонкое изящное кольцо. Его извечные смоляные кудри ловят блики заходящего солца, в глазах прячется добрая и, кажется, немного хитрая улыбка. Словно у них есть какой-то маленький безобидный секрет, только на двоих. Вокруг Кристофера буйствует апрель. Он поднимает руку в приветственном жесте, и Феликс едва не цепляется за перила школьной лестницы, потому что ноги в миг делаются ватными, но он держится, машет рукой в ответ и широко улыбается. Такой он умница, такой молодец. — Здравствуй, Ликси! — Здравствуй, Бан… — Эй, мы же договорились вчера. По имени, окей? Если хочешь, можем даже говорить на английском. Крошка Феликс краснеет, коротко прижимает руку к груди, чтобы не дать сердцу выскочить навстречу тому, кого оно само выбрало хозяином, и просто кивает. — Хорошо… Крис? Кристофер? Чан? — Как тебе больше нравится. — Крис. Мне нравится Крис. И лучше на корейском — он даётся мне непросто, поэтому нужна практика. Кажется, Крис остаётся очень доволен этим ответом. — Голодный? Голодный, конечно, вечер уже. Тогда, поедем в одно классное место, там и поесть можно вкусно, и позаниматься в тишине. Ох, если бы Феликс мог понимать смысл его слов! Наверное, он бы немного смутился, вспомнил о своём отменном воспитании, вспомнил, что у него не так много карманных с собой, поблагодарил бы хотя бы… Но он не понимает толком ничего, и идёт за старшим, как мышонок, заворожённый волшебной флейтой, сжимая пальцами ремень школьной сумки. — Садись, — говорит самый волшебный человек во всех мирах, и открывает перед Феликсом дверь своей большой чёрной машины, как перед принцессой. И именно в этот момент на его голову медленно, как через толщу тёплой воды, опускается маленький цветок фетиции. Уклыдывается в одном из завитков, как котёнок в лежанке, и Феликс чувствует, что сейчас точно заплачет. Приходится срочно брать себя в руки, делать вид, что чихнул, чтобы на секунду прижать пальцы к глазам. В салоне приятно прохладно, пахнет орхидеями и чем-то ещё непонятным, крошечный Феликс утопает в широком кожаном сиденье и отчаянно долго борется с ремнём безопасности. И, как в кино, как в самой ванильной дораме, только совершенно искренне и по-простецки, Кристофер наклоняется близко-близко, ловит карабин и защёлкивает его в гнезде. Крис вблизи пахнет океаном, мятой и сандалом, тёплой кожей и далёким, наверное ещё утренним кофе. Крошка Феликс сглатывает и прикрывает глаза. Тайна его, его огромное чуткое Сердце выливается из него тугими тёплыми волнами и заполняет собой весь салон, легкие, отрезая этот маленький мирок от всей вселенной. Крис решает, что ребёнок устал, поэтому включает тихую музыку и не задаёт вопросов, выезжая со школьной парковки. Его руки спокойно лежат на руле, он внимательно смотрит перед собой и едва заметно улыбается. — Мы далеко едем? — Не очень. Но ты не переживай, я обязательно отвезу тебя домой. Обещал твоему отцу, что в десять ты будешь дома. Значит, у них есть немногим меньше четрёх часов. Целая вечность! Феликс отчаянно уговаривает себя сосредоточиться, быть, как Джини велел, хоть чуточку адекватным, не вести себя, как придурок, ничем себя не выдать, своего глупого сердца. Цветочек фетиции всё так же покоится к Кристофера в волосах. Феликс улыбается так, что начинают ныть щёки. Но он отлично справляется — выбирает что-то из меню явно не самого дешёвого ресторанчика, напрочь забыв о том, что ограничен в деньгах, почти без усилий ест, отвечает на лёгкие, но искренние вопросы, сам немного спрашивает о работе и их с папой делах. Кристоферу, кажется, и правда не всё равно, он спрашивает не для галочки, и живо реагирует на все вопросы. Ему тоже нравится иногда смотреть аниме, жаль, почти нет на это времени. Он хотел бы научиться играть в Геншин, но он, кажется, безнадёжен в этом. Он никогда не хотел преподавать, пока не познакомился с папой Феликса — тот читал у него лекции по праву и привил интерес к этой скучной дисциплине. Потом он предлагает достать учебники и тетрадки, старательно изучает оглавления, тихо сам себе что-то пооговаривает, спрашивает, что именно вызывает особенные трудности. И крошка Феликс честно-честно отвечает: — Всё. Вообще всё, я решительно не дружу с цифрами. И Крис не выглядит разочарованным. Не осуждает, не говорит «как же так», или что-то подобное. Он просто заказывает пару напитков и, расстегнув манжеты, закатывает рукава рубашки. — Тогда, давай начинать с самого начала. Да-да, с начальной школы. Быстренько пробежимся по темам и поймём, на каком моменте ты потерялся. «Когда увидел тебя в первый раз», — блаженно думает крошка Феликс. Ему совершенно не хочется разбираться в умножении дробей, логарифмах и прочих иксах и игреках, но расстраивать Кристофера ему не хочется намного больше, поэтому он очень старается оставаться в сознании. Выходит, что потерялся он где-то классе в четвёртом, и навёрстывать нужно не мало, и это в одной только математике. А ведь есть ещё физика, химия, история, биология, обществознание и черт знает, что ещё. Ужас какой. Так до самого выпуска можно заниматься… Но Кристофер объясняет на удивление понятно, часто шутит, даёт передышки и за всё, даже самый маленький успех, хвалит так, словно Феликс уже готовится к Нобелевской за Всё и Сразу. И это работает. За эту похвалу хочется хоть наизнанку вывернуться, но заслужить ещё и ещё. Время пролетает совершенно незаметно. И Кристофер, не задавая никаких вопросов, сам оплачивает счёт. Когда Феликс, порядком этим смущённый, пищит, что обязательно вернёт или оплатит счёт в следующий раз — смешно хмурится и даже грозит пальцем. — Вот ещё. Я страше, значит, я плачу. — Но ты же итак… — Цыц, — смеётся Кристофер, и смех его разлетается вокруг горсткой золотых искорок. — Даже не спорь со мной, лады? Я могу разобраться с этим сам, обещаю. Но мне очень приятно, что ты заботишься обо мне. Вечером, лёжа в своей кровати, кое-как написав Джини «я был почти адекватный и очень старался», крошечка Феликс думает о том, кто гладит Крису рубашки. Кто готовит ему завтраки, напоминает, что надо выпить витамины, заботится о нём. Обручального кольца у него нет, да и молод он ещё для женитьбы, но девушка у него точно есть. Какая-нибудь длинноногая красотка, умная и добрая, совсем не такая, как Феликс. Не мальчишка, не ребёнок, не сын начальника, не дурачок… Наконец, он позволяет себе расплакаться, выплакать всё, что сдерживал весь этот бесконечно длинный, но такой короткий день. Когда Крис вышел из машины, чтобы открыть Феликсу дверь, цветок с его волос, наконец, упал. Теперь он лежит золотистым бликом на прикроватном столике, и от него так тепло-тепло и так тоненько больно в самом центре груди. Удивительно, как простой маленький цветок, один из миллиарда, ничем не примечательный, в одно мгновение стал настоящим бесценным Сокровищем. Через пару недель даже папа отмечает, что сын стал лучше себя чувствовать и лучше учиться. Шутит, что выпишет Кристоферу премию и отправит его в самый лучший отпуск, в знак благодарности. Феликс и правда начинает хоть немного есть дома, иногда задерживается в столовой после ужина, чтобы провести время с родителями, но всё равно в основном молчит. Он искренне любит маму и папу, но разговаривать ему хочется только с Кристофером и Хёнджини. Больше ни с кем. Можно даже никогда. Чуть привыкнув к обществу Кристофера, Феликс, сам того не замечая, расслабляется, и его природное, ничуть не надуманное, по-детски нелепое кокетство вырывается наружу, и Кристофер иногда даже смущается. То волосы за ухо заправит, глядя из-под ресниц, то губу прикусит в улыбке, то скажет что-нибудь, не вполне допустимое между репетитором и учеником. — Тебе так идёт этот цвет рубашки, Крис. Очень красиво. — Ни у кого не встречал такой парфюм, он удивительно тебе подходит. — Ты сегодня прекрасно выглядишь. — Когда ты за рулём, выглядишь, как главный герой фильма. — Ты всегда так интересно рассказываешь! Я бы слушал тебя часами. — Боже, как у тебя получается так смешно шутить? Кристофер, конечно, не идиот. Он не страдает от завышенной самооценки, но очевиное отрицать не может. И поэтому иногда смотрит на крошку Феликса так грустно-грустно. Но не останавливает, не присекает все эти комплименты, улыбки, лёгкие, словно невзначай, прикосновения к руке или плечу. Будто бы знает — не каждому, не каждому тысячному выпадает вот такое Первое Чувство, и разбить это хрупкое неопытное сердце — проще простого, а вот на склейку его могут уйти годы. Боже, словно без этого ему не хватало ответственности! Хёнджини, на исходе жаркого и душного мая, спрашивает, хотел бы Феликс признаться. Да, это глупо и вовсе нельзя, но Джини тоже пятнадцать, и сердце у него ничуть не менее юное, хрупкое и полное веры в Чудо. Этим двоим не помешал бы кто-то чуть более старший и опытный, такой же друг-дружок, который мог бы подсказать, направить и уберечь. Но их двое, только двое, и Хёнджини, такой романтик, искренне считает, что всё будет хорошо. Только дело всё в том, что его сердечко украл тот самый одноклассник, что умён не погодам и младше на полтора года. И как-то у них всё завертелось, совершенно вдруг и очень ярко, безо всяких отсылок к Библии. И вот тогда крошка Феликс, совершенно поглощённый своей любовью, своим счастьем, окрылённый, вечно пьяный от своей юной наивной любви, говорит о том, о чём Хёнджини так и не решился спросить: — Ему двадцать пять, Джини. У него прерасное образование, серьёзная работа… с моим отцом. И у него наверняка есть невеста. А мне пятнадцать и я дурак. Я уже молчу про то, что я не девчонка. — Пф, — перебивает Джини и даже машет рукой. — Вот глупости. Какая разница — девчонка или мальчишка? Он нормальный мужик, без мусора в голове, и… — Вот именно. Он — мужик. Взрослый дяденька со своей сложившейся жизнью. Из крошечки Ликси в один момент выходит всё нежно лелеемое счастье, выходит всё до капли: он делается тихим и словно полупрозрачным, делается маленьким и остывшим, когда говорит: — Больше всего на свете я хочу признаться. Я знаю, что ему не нужен, я же ребёнок… Но я очень, очень хочу признаться. Просто рассказать, как много он делает с моим сердцем. Быть может, не озвучив это своё желание вслух, Феликс и дальше бы держался от мысли о признании подальше, но сейчас она буквально становится навязчивой. Ещё и Хёнджини со своим зарождающимся прекрасным романом давит на больное, ну и как ту не верить в чудеса? Это же со стороны можно судить о возрасте, о всяких там реальностях, но когда ты влюблён по уши, не до здравых размышлений. Возвращаются качели, и теперь каждый раз они взлетают всё выше, от невероятного счастья до глубочайшего отчаянья, иногда по несколько раз в день. Кристофер ничем не выдаёт своего понимания, он ласков и внимателен каждый раз, все три дня в неделю, что они занимаются дурацкими уроками (на самом деле больше просто разговаривая обо всём на свете). Крошка Феликс так жадно его слушает, что стало бы не по себе, будь на месте Кристофера кто-то обычный. Но он — не обычный, он самый лучший, и ему так важно это внимание и эта отзывчивость, что он, кажется, начинает к ней привыкать. На одном из занятий, что проходит в небольшой кафешке, Феликс отвлекается от великих деяний короля Седжона, и вдруг спрашивает в лоб: — Хён, у тебя есть девушка? И, хоть Крис и не поклонник всяких там формальностей, вопрос застаёт его в расплох, и он медлит с ответом, так долго, что Феликс успевает впасть в отчаянье. Но, собравшись с силами, он осторожно говорит: — Нет, малыш. Девушки у меня нет. — Потому что слишком много работы? — Потому что… потому что её нет, вот и всё. Ответ немного странный, но Феликс так рад услышанному, что снова сияет своей невероятной улыбкой, такой, что Кристофер невольно отвечает тем же. — А у тебя? — Что — у меня? — Ну, — Крис тихо смеётся, явно поняв, что сегодня Седжону внимания не достанется никакого, — девушка есть? Крошка Ликси краснеет, как спелая вишня, прикусывает губу и на несколько секунд забывает как дышать, поэтому только отрицательно мотает головой. — Вот как… Ну ничего, успеешь ещё. — Не думаю. — От чего же? Ты очень симпатичный, добрый, внимательный и весёлый — девушки таких любят. Бедный крошечка Ликси! Задавая свой необдуманный (обдуманный вдоль и поперёк!) вопрос, он не ждал, что разговор выйдет в эту плоскость, но врать и увиливать он никогда не умел, тем более Кристоферу. Приходится, уже не таясь, прижать руки к груди, чтобы хоть так унять своё ошалевшее в миг сердце, с трудом кое-как набрать в грудь воздуха, в миг ставшего сухим и горячим, и, осторожно наклонившись вперёд, тихо спросить: — Крис… А если мне… не нравятся девушки, это очень плохо? Как бы ни казалось странно, но об этом Феликс ещё не думал. О том, что быть… геем? — это не совсем нормально, и, вроде как, стыдно. Просто ему всегда казалось, что если уж любишь, то какой тут стыд? Кристофер слушает внимательно, а потом, мягко положив свою тёплую ладонь на раскалённую напряжённую ладошку младшего, отвечает так же тихо: — Нет, малыш. Это совсем не плохо. И в том случае, если тебе пока ни одна не приглянулась, и в том, если тебе нравятся парни. Я правда считаю, что это не важно. Важно быть хорошим человеком, не делать никому зла и заботиться о том, кого любишь. Вот и всё. И, после небольшой паузы, зачем-то уточняет (боже, ему всего двадцать пять! Он сам юн, романтичен и нежен, как ребёнок!): — Тебе нравятся парни, да? — Один. Не все вместе. Становится душно обоим, Феликс выглядит так, словно вот-вот потеряет сознание от волнения, и Крис — хороший, добрый, замечательный Кристофер вдруг выдыхает лёгкий смешок, а потом смеётся чуть смелее: — Это хорошо, что не все вместе. Было бы весьма трудно. И крошка Феликс смеётся тоже. Такой он умничка и молодец. Несколькими часами позже, лежа в своей кровати, под одеялом с изображением мультяшной мордочки квокки, Феликс ревёт в подушку, не зная, как ему быть дальше. Он чуть не признался, и это само по себе ужасно! Но Кристофер отреагировал так, что теперь всё стало ещё более непонятно: можно ему признаться до конца, или всё же не стоит? Хёнджини упорно говорит одно и то же: через три месяца тебе шестнадцать, а это — возраст согласия, так что не будет ничего страшного и криминального, если ты скажешь. Хорошо Хёнджини судить. Слёзы никак не прекращаются, часы в виде смешного волчонка высвечивают 01:01, и это уже очень поздно, но когда ты на грани, когда ты вот-вот утонешь в собственном заполошно бьющемся сердце, когда твоя невысказанная любовь заливает, но уже не всё вокруг, а только тебя самого, лишая возможности дышать — все способы спастись хороши. Поэтому крошечка Феликс, глотая горячие слёзы, достаёт телефон и, не дав себе права на размышления, набирает давно выученный наизусть номер. Гудок. Второй. Тихое, но не сонное «Да?». В ответ Феликс только всхлипывает. — Ликси? Малыш, что случилось? Феликс только мычит, потому что слёз так много. — Ликси?.. Ты чего? — Реву. — Это я слышу, — Крис звучит добро-добро. Феликс представляет, как тот ложится удобнее, и, наверное, немножко улыбается. — Чего ревёшь? — Я плакса. — Ничего, это ничего. Ты очень милая плакса. Тебе грустно? — Да. — Одиноко? Ну вот откуда он всё знает? — Да, очень. Я разбудил? — Нет, малыш. Я только закончил дела, собирался ложиться. Поговорить с тобой? — Угу. Пожалуйста. — Хорошо. Ты лежишь? — Угу. — Тогда… Хмм… хочешь, чтобы я тебе что-нибудь расскзал, или послушал? — Расскажи. Пожалуйста, Крис, что угодно. Просто расскажи. Феликс ставит звонок на громкую, кладёт телефон рядом с лицом и кутается в одеяло, краем вытирая щёки. И тогда Кристофер — абсолютно, пугающе идеальный, — начинает говорить: — Ты знаешь, кто такой альбатрос? — Кажется, птица такая. — Ага. А знаешь, чем он необычен? — Нет… расскажи, пожалуйста. Расскажи мне про альбатроса. Добрый мягкий голос Криса, спокойный и мягкий, как зелёная тёплая вода, говорит: — Альбатрос — удивительная морская птица… У него огромные крылья, до трёх с половиной метров в размахе… — Это как два меня. — Да, как два тебя. Получается, ты — как крыло альбатроса, представляешь? Альбатрос может лететь долго-долго, он очень упорный. Так долго, Ликси, что он даже спит в полёте. Потому что ему очень важно долететь до места назначения. А ещё, альбатросы очень верные, они образуют одну пару на всю жизнь… И если партнёр альбатроса погибнет, он останется один до конца своих дней. Феликс тихо всхлипывает, но думает, что в этом он на чудесную птицу очень похож. — Ещё у альбатросов есть свой язык. Они придумали множество «слов», не понятных больше никому, чтобы общаться друг с другом. И они узнают своих любимых по голосу и внешности. Среди тысяч одинаковых птиц альбатрос всегда узнает того, кого любит. Феликс всхлипывает снова, но закрывает глаза и представляет себя огромной величественной птицей, и беззвучно говорит «я тоже узнаю тебя из миллиарда других». — Удивительная птица, правда? — Расскажи ещё раз. — Что? — Про альбатроса. Мне очень понравилось слушать, поэтому расскажи, пожалуйста, ещё раз. И Кристофер рассказывает, слово в слово. А потоми в третий раз, заучивая текст наизусть. А потом он осторожно нажимает сброс вызова, пару минут послушав, как крошечка Феликс мерно сопит во сне. Лето выдаётся жарким и сухим. Духота сводит с ума, передвигаться по городу кажется самоубийственным. А в августе Хёнджини, любимый, счастливый Хёнджини уматывает в поездку на Чеджу со своим Чонином. Феликс ужасно за него рад, но всё равно делается грустно. Ещё грустнее. Никогда ещё Феликс так не ненавидел каникулы. Школа хоть как-то отвлекала и помогала скоротать время между занятиями с Кристофером. Сейчас же эта душная маята буквально своит с ума. И признание трещит на языке, как электрический ток. В один из дней Кристофер пишет «сегодня обещают ужасную грозу, может отменим занятие? Мне совсем не хочется выходить на улицу», но через мгновение, словно поянв, что для крошки Феликса это настоящая катастрофа, добавляет «или приезжай ко мне?». И тогда Феликс умирает, погибает, рождается заново, пишет «я приеду» и умирает снова, потому что Кристофер пишет «я тебя очень жду, приезжай, как сможешь» и скидывает адрес. Такой он невыносимо хороший! Гроза обрушивается на пересушенный город ровно в тот момент, когда Кристофер, в домашней футболке и шортах, лохматый и невероятно уютный, открывает Феликсу дверь. Обрушивается сразу всей мощью: громом, молнией и неправдоподобным тропическим ливнем. Феликс вздрагивает всем телом, ойкает и шмыгает в квартиру. — Боишься грозы? — Нет. В смысле, да. Немного. Иногда. Сильно бабахнуло. — Тогда раздевайся, — Крис запирает дверь и улбыается, — хорошо, что ты не успел промокнуть. У меня не густо с едой, но что-нибудь придумаем. — Это не обязательно… — Вот ещё, на пустой живот кто занимается? Там кухня, там ванная. Мой руки и проходи. Крис говорит, как заправский взрослый, и от этого делается грустно. Феликс проходит осторожно, внимательно рассматривает полки: зубная паста и щётка, бритва, крем для рук, ещё какая-то косметика… и всё в просто идеальном порядке. Как на картинке. У Феликса же всё в вечном хаосе. Крис осматривает гостя очень внимательно, зачем-то поправляет ему чёлку и только после этого усаживает на небольшой, но чертовски удобный кухонный диван. — Как дела? — Не особо. Джини умотал с… другом на Чеджу. — А ты чего с ним не поехал? С ответом Феликс находится удивительно легко: — Так у меня занятия, мне нельзя отдыхать. Хёнджини тоже дурачок, как я, но его этот… друг, он очень умный, и они будут заниматься… — Это его парень? — очень как-то легко спрашивает Кристофер, и, не дожилдаясь ответа, решает: — тогда понятно, почему ты с ними не поехал. — Но я правда не хочу пропускать занятия, — красный от смущения лепечет крошечка Феликс. — Даже если бы они позвали. — Ревнуешь? Это слово, естественно, Феликсу понятное по значению, всплывает в жизни впервые, поэтому он серьёзно задумывается, прислушивается к себе. — Нет. Скорее всего, нет. Я рад за Джини, он очень замечательный и мой самый лучший друг, я рад, что он счастлив. — Но тебе же одиноко… Звучит так себе, слишком прямолинейно, и Феликс говорит невпопад: — У меня через три недели день рождения. Мне исполнится шестнадцать. Крис, выудив из холодильника две бутылки колы, садится напротив, совсем не такой статный, как в общественных местах, подгибает к себе одну ногу, и улыбается: — Ого, будешь большой. Будет вечеринка? Феликс, конечно, залипает, впервые видя обнажённые руки, рельефные и сильные, острое колено и накачанные ноги, впервые видя столько голой чуть золотистой кожи. Поэтому совсем не сразу отвечает на вопрос, только когда Крис его повторяет. — А? Немножко, да. У нас есть ещё один друг, мой одноклассник. У него день рождения четырнадцатого, а у меня пятнадцатого. Поэтому мы всегда отмечаем вместе, сразу за двоих, в его день. — А как же праздник только для тебя? Кристофер интересуется абсолютно искренне, и это, как всегда, очень трогает, до самого сердечного нутра. — Ну… Родители утром поздравят… — А когда я смогу? — Сможешь что? Холодная кола пузырьками щекочет язык, за окном бушует ливень, раздаётся новый раскат грома. — Поздравить тебя, как — что? — Ой. А ты захочешь? Крис прищуривается и улыбается хитро, так тепло и искристо улыбается, и глаза его превращаются в две добрых щёлочки. — Тебе не кажется, что мы с тобой общаемся достаточно близко и долго для того, чтобы я захотел тебя посздравить? Феликс опять вжимает сердце обратно в грудь. — Было бы здорово. Можешь прямо пятнадцатого. — Замётано. Пришли потом вишлист. — Ничего не нужно, ладно? Просто встреча, это уже будет очень прекрасно, честно. Крис выглядит так, словно категорически на это не согласен. Но не спорит. В этот день не даётся ни математика, ни физика, но вот с историей дела идут намного лучше, потому что Крис не заставляет тиерзать учебник, а рассказывает сам. Феликс слушает всем собой, живо воображая события прошлых веков, и ему кажется, что каждое слово он запоминает наизусть, даже записывать ничего не нужно. Хёнджини возвращается загорелый, зацелованный и такой счастливый, что глаза щиплет на него смотреть. Долго обнимается, щадит с романтическими подробностями, больше говорит про море и ракушки, показывает свои новые картины, и опять обнимается. С ним так хорошо, что Феликс даже не ревёт, а улыбается и всё повторяет, как же он рад на них двоих. Хёнджини говорит: — Ты стал очень худой и бледный. А он у тебя такая душка, он точно тебя не отругает, если ты ему скажешь. Ты же погибаешь, Ликси… Тебе очень надо ему сказать! И, кажется, он абсолютно прав. Совместная вечеринка выходит шумной и затягивается до трёх часов ночи, благо, родители уже легко отпускают Феликса ночевать к друзьям. Он даже пробует алкоголь, моментально пьянеет, принимается танцевать, а потом плачет всю дорогу домой. Просто от усталости, от собственной тоски, в которую постепенно превращаются прекрасные цветущие сады его любви. И вдруг в голове, ещё немного пьяной, появляется идеальный сценарий. Он пишет в какао-ток «если ты всё еще хочешь меня поздравить, напиши, как проснёшься, хорошо?», и Кристофер отвечает почти сразу «я ещё не сполю. И да, я очень хочу тебя поздравить». «Я позвоню?» «Конечно». Кристофер всегда на всё соглашается и всегда добавляет кучу смешных эмоджи к своим сообщениям. — Привет. — Привет. Ты ревёшь? — Ага. — Почему? — Не расскажешь никому? — Пф. Нет, конечно. — Я пьяный. — О… ого. Неожиданно. — Не ругай меня, пожалуйста. — И не собирался, малыш. Не вижу ничего страшного, просто не думал, что тебе нравится алкоголь. — Я в первый раз попробовал. — И как? — Вкусно. И в голове пряитно шумит, и было весело. Но потом стало грустно. Кристофер сонно вздыхает и, кажется, улыбается. — Куда хочешь пойти, когда проснёшься? И какой ты хочешь подарок? Феликс выскальзывает из такси за пару домов от своего, садится на ещё тёплый асфальт и прижимает тррубку к уху так сильно, что становится больно. — Никакой. Пожалуйста, правда, ничего не надо. Просто встреча, хорошо? Я просто хочу провести с тобой время, без Седжонов и Эйнштейнов. — Ревнуешь? — Ага. — Хорошо, встретимся без них. Крис абсолютно точно улыбается там, у себя в постели. Феликс представляет это так живо, что приходится зажмуриться. — И не надо никаких специальных мест, ничего такого. Можем просто погулять, или я приеду к тебе… если можно. Можно? — Можно, малыш. Конечно, можно. Всё это немного странно, но Кристофер соглашается, потому что чувствует, как крошке Феликсу это важно. — Но сначала ложись спать, хорошо? Выспишься и приезжай. Обещаю абсолютный ноль подарков. — Спасибо, Крис… спасибо тебе огромное. — Спокойной ночи тогда? — Спокойной ночи. Отдохни хорошо. — И ты. На удивление (спасибо ягодному вину), Феликс засыпает почти мгновенно и без единой мысли в голове. Просыпается он около полудня, собранный и решительный. Принимает душ, тщательно причёсывает волосы, надевает свою любимую рубашку и узкие джинсы, и спускается вниз. Поздравления от родителей затягиваются на пару часов, и крошка Феликс отлично держится, задувая свечки, улыбаясь и обнимаясь с мамой и папой. А потом говорит «я гулять», тщательно завязывает шнурки на кроссовках и выходит в свой первый день шестнадцатилетия. Возможно, он станет его последним днём. Феликс неплохо разбирается в цветах — папа с детства учил радовать маму и выбирать ей самые лучшие букеты. Поэтому в цветочном он проводит не меньше часа, тщательно подбирая самый идеальный букет: тюльпаны, альстромерии, эустомы и прекрасная нежная гортензия. Тёплый, лёгкий, нежный букет, которым он сам любуется, пока едет в такси, написав Кристоферу, что выдвигается. Тот, сдержав обещание не праздновать, открывает дверь в своём обычном домашнем виде, убтный и тёплый, самый родной. И замирает в явном удивлении. — Это тебе, — хрипло от волнения говорит Феликс и протягивает букет. — Что? — Цветы, тебе. Я хотел тебя порадовать. Я думаю, это очень несправедливо, что мужчинам не дарят цветы. Поэтому вот. Крис молчит и стоит в дверях, кажется, совершенно поражённый, тогда Феликс достаёт свой единственный козырь, умоляюще глядя на любимого человека: — Если ты не хочешь его принимать… то пусть это будет мой подарок на день рождения, хорошо? Потом можешь выбросить, но… Тёплые добрые руки скользят по напряжённым ладоням Феликса, когда тот забирает букет, чтобы уставиться на него, как на седьмое чудо света. — Ты с ума сошёл — выбросить? Я… боже, малыш, спасибо! Я просто не ожидал. Знаешь, это мои первые в жизни цветы… ты заходи, пожалуйста, извини, я правда очень удивлён. Крошка Ликси — уничка и молодец, делает маленький шажок, закрывает за собой дверь, а Кристофер всё так же поражённо рассматривает цветы, словно вовсе видит их впервые. — Они такие красивые… Клянусь, я не выидел более красивых цветов никогда. — Я подбирал их специально для тебя. — О… О, Ликси… это так… это очень, очень меня тронуло… боже, я даже не знаю, куда их поставить. Ты раздевайся и проходи на кухню. — Нет, — тихо говорит Феликс и вдруг улыбается как святой. — Почему? — Потому что… ты, наверное, меня вот-вот прогонишь, поэтому незачем раздеваться. — Почему? — глупо повторяет Крис, осторожно поглаживая лепестки. Цветы ему ужасно идут. — Потому что я хочу что-то тебе сказать. Что-то очень, очень важное, Крис. И вдруг крошечка Феликс всё понимает, и сердце в нём падает куда-то в бесконечность пустоты. И Крис смотрит на него так же, словно его сердце тоже упало. — Ты же знаешь, что я скажу, да? — Знаю… конечно, знаю, я же не слепой. — Но я скажу, можно? Это действительно очень важно, важнее всего, что было в моей жизни. И важнее всего, что будет. Крис, то ли грустный, то ли встревоженный, то ли растроганный, кивает. — Раздевайся. Неужели ты думаешь, что я могу тебя прогнать? Пойдём на кухню, ладно? Я поставлю цветы хоть во что-нибудь, и мы поговорим, хорошо? — Мне уже шестнадцать, — как последний аргумент перед казнью, выговаривает Феликс, садясь на самый удобный в мире диван. — Я знаю. Я помню, Ликси. Крис ставит цветы в кастрюлю за неимением ничего лучшего, а потом садится, но не напротив, а рядом. И упавшее в Феликсе сердечко — юное, неопытное, нежное и огромное, снова начинает биться. Мягко, ласково, словно просто просится к нему, к нему в руки. Кристофер садится напротив, подогнув под себя одну ногу, и осторожно улыбается. Ему ещё никогда не призавались в любви. Тем более — нежные шестнадцатилетние мальчишки неземной красоты, с россыпью веснушек по всему лицу. Как звёздочек по небу. Феликс им любуется, просто улыбаясь мягко-мягко, а потом говорит, как молитву читает: — Я из-за тебя стал живым. Во мне с тобой появился смысл. Настоящий, большой Смысл, понимаешь? Я не просто так, я не напрасно родился, у меня есть очень важное дело — любить тебя. Я раньше и не знал, что какие-то смыслы вообще бывают. А теперь я весь — Смысл. И никаких «мне так без тебя плохо», или «ты такой классный», и это поражает Кристофера до глубины души. Он слушает, впитывая в себя каждое слово, прсото слушает и, почему-то, не чувствует смущения. — Я знаю, что ты ко мне относишься вовсе не так, как я к тебе, поэтому, пожалуйста, не говори мне ничего такого, ладно? Это очевино, и я просто не хочу это слышать и помнить всю жизнь. И Крис только согласно кивает. — У меня раньше сердце было мышца, а теперь — прекрасный цветущий сад. И если ты правда меня не прогонишь, я всесильный и бессмертный, я всё смогу. Вот что ты делаешь с моим сердцем, Чани, Крис, хороший… Ты обязательно должен знать, как много ты для меня значишь, каким прекрасным и смелым и сильным ты меня делаешь, просто тем, что ты есть. Кажется, Крис собирается реветь. Он шиыгает носом и заламывает брови, но смотрит прямо в глаза и не перебивает, слушая эти невероятные, чистейшие, такие искренние признания. И верит каждому слову. — Я просто хочу быть рядом. Проводить с тобой время. Я хочу, как ты и говорил, заботиться о тебе. Ты бы знал, сколько я бы отдал за то, чтобы… не знаю, варить тебе утренний кофе, напоминать, что нужно принять витамины, иметь возможность каждый вечер узнать, как твои дела. Что ты подумал, что увидел, что тебе снилось. Это всё так важно для меня, так мне дорого. Уже дорого, хотя этого нет и не будет. Потом Феликс немного молчит, рассматривая любимого своего человека, чуть подаётся вперёд и продолжает: — Я из хорошей семьи, ты и сам это знаешь. У меня есть друзья и лучший друг, мои родители лучше в мире… я не обделён любвоью и заботой. Чтобы ты не думал, что я просто встретил взрослого, который… — Я так не думаю. И от этого делается так тепло в груди. — Просто я действительно родился для того, чтобы любить тебя. И знаешь… наверное, я альбатрос. И в этом так много, что не нужно произностить, и Кристофер тоже так думает, что Феликс, хоть и крошка, но альбатрос. Сильный, верный и упорный, с нежным хрупким нутром. Такой он бескорыстный и чистый, и Крстофер вдруг чувствует всё его сердце, как своё. Феликс молчит, отводит взгляд, потому что теперь хоть что-то должен сказать именно Крис. А у него в голове — лепестки эустом и альстромерий, у него в голове запах Феликса — какао и зелёные яблоки, с едва уловимой ноткой ягодного вина, у него в голове все эти кристально чистые новые Смыслы, и слишком мало слов. Можно было бы сказать про возраст, про работу на его отца, про сложности, про юность и что всё это пройдёт. Но Кристофер, он не только не идиот, он ещё и не каменный, он давно всё понимал, и не только про Феликса, но и про себя. И знал же, знал, что не пройдёт. Ни у крошки Феликса, ни у него самого. Поэтому и не останавливал, и занятий не пропускал, и сам с удовольствием про них забывал через полчаса. Дурак влюблённый. Поэтому, вместо всех этих глупостей, о которых можно поговорить и потом, он говорит то, что нужно сказать: — Закрой глаза, малыш. А потом тянется и целует. Прямо в губы. Очень нежно, очень осторожно, невинно и мягко прижимается губами к искучанным за сотни ночей губам, и прижимает к себе. — Обещаешь никому не рассказывать? Конечно, кроме Джини. Так что пусть это останется между нами… тремя. Пока что, хорошо? Пока тебе не исполнится восемнадцать. Прекрасные сады юного горячего сердца мешаются с ливнем за окном, и сердце стучит, как гром, и вся-вся зелёная тёплая вода выплескивается наружу, успокаивается и остаётся так, затопив обоих. И, почему-то, мудрый глупышка Феликс не задаёт глупых вопросов. Просто тянется ближе, заползает на руки и прижимается всем телом. — Никому не расскажу. Только Джини. Я очень сильно тебя люблю. — Так вышло, — говорит Крис в горячую шёлковую макушку, — что я тоже альбатрос. До твоего совершеннолетия нам придётся много пролететь. Но мы справимся. И я тебя тоже, всем огромным седцем. OWARI