Неправо

Несправедливость бурлила, как кипящая, вырывающаяся из вулкана лава, готовая изничтожить и расплавить всё на своём неостановимом пути — Виктория не удивилась, что на ум пришло такое сравнение. Хоть она и позиционировала себя героем, внутри была машиной разрушения, готовой изо всех сил возвыситься и заставить врагов бояться её, как разбушевавшегося в шторм моря, как неконтролируемой и неукротимой стихии.       Виктория, находясь в образе и костюме Славы (для многих, конечно, разницы между этими двумя ипостасями не существовало, учитывая её открытость перед общественностью), летела над городом, крепко сжав один кулак, а в другой держа картонный стаканчик из уличного кофейного автомата. Наблюдая проносящиеся внизу здания города, иногда кое-где полуразрушенные, она хотела ассоциировать себя с безудержной бурей, сметающей всё на своём пути. Вот так стихийно кипел её гнев — и она не знала, куда себя деть, как слить накопившиеся эмоции. Силовое поле клубилось вокруг неё, и она хотела выпустить его, вместе с яростью, сдерживаемой из последних сил, чтобы смести всех преступников, как ядерным взрывом.       «Ненавижу», — больше с разочарованием, нежели с застилающим гневом, подумала Виктория. Она видела, как тираны Скитальцы самым прямым образом терроризировали город. Омерзительно и невыносимо — где это вообще видано, чтобы злодеи, оказывается, стали главенствующими фигурами? О них раньше и знать никто ни слухом ни духом не знал, а теперь они тут, видите ли, город крышуют. Сомнительная, конечно, с их стороны получается «крыша», больше похожая на угнетение свободы как граждан, так и местного отделения СКП. Немногие понимали, что за этим стояла весьма авторитетная фигура, которая, хоть и объявила о своём абсолютном господстве, всё равно оставалась в тени. Гражданские, когда в лагерь врывается бешеная, страшная усеянная шипами псина и откусывает конечности, как лазерный резак проходит сквозь тонкий лист металла — быстро, точно и без усилий, — в последнюю очередь думают, кто отдал этой твари приказ убивать. Виктория знала, что теперь Выверт, самопровозглашённый хозяин города, дёргал за ниточки и заставлял Скитальцев отплясывать чечётку, а те почему-то бежали, как бараны, в направлении, куда только он укажет. Но она понятия не имела, как можно было найти управу на таких безбашенных, практически неуправляемых людей. Чего только стоил Баллистик, который абсолютно — ну вообще никак — не мог держать себя в руках: настолько очевидны были его проблемы с неконтролируемым гневом, даже для тех, кто знал его лишь поверхностно.       Герои теперь стали какими-то абстрактными номинальными фигурами, которые только хлопают в ладоши перед камерами и кривят им морды, причём такую спорную политику установил с недавнего времени севший в кресло директора Кальверт. Виктория с ним особо раньше не пересекалась, но примерно была наслышана о его жёстких методах, которые не находили ни одобрения, ни принятия в общественности. Теперь он безжалостно вышвыривал героев, десятилетиями служивших на благо защиты города, лишь за то, что они осмеливались высказаться против или раскритиковать новую доктрину, принятую в местном отделении.       Город разваливался, уже рушился по частям, гражданские гибли — но сейчас настало затишье, потому что Скитальцы не бесчинствовали. Они установили свой порядок, но это было сомнительное спокойствие и счастье. Виктория летела по городу и видела последствия их наглых атак, вопиющей неслыханной жестокости — нет, сейчас этого не было, но разрушенные палатки, смятые от убитых беженцев, так и валялись, напоминая о причинённых недавно разрушениях. Скитальцы уничтожали преступников быстрее и жёстче, чем герои, потому что не церемонились — и город действительно вздохнул относительно спокойно. Со смертью Кайзера Империя развалилась, Лунг коротал дни в тюрьме, а больше и не было никакой противоборствующей силы. Скитальцы больше не убивали — лишь тех, кто был помехой для их господства. Но люди всё равно чувствовали себя зажатыми, как в клетке: Скитальцы делали всё, что хотели, и никто не знал, когда им в следующий раз в их больные головы приспичит устроить резню посреди города.       Виктория чувствовала себя до безумия бессильной, больше всего на свете хотела напрямую вломиться в самый центр их бесчинств и навалять им по первое число, пока её родной любимый город снова не станет безопасным. Эти унизительные бессмысленные приказы от СКП… Недавно она разговаривала с Вистой, на лице которой уже заживали ссадины после недавней конфронтации, когда её поранило осколками разбившегося стекла. Девочка в подробностях рассказала о новой строгой политике, напрямую исходящей от Кальверта. Стражи вообще перестали иметь какой-либо смысл — если уж взрослых героев на заднюю полочку отодвинули, то этим несовершеннолетним детям и подавно следовало стоять в стороне. Виста неоднократно слышала о каком-то там эфемерном плане, будто её должны были похитить и долгое время издеваться над ней, держа в подвале. Причём это даже исходило один-единственный раз из уст Трикстера напрямую, когда он назвал её «мелкой блядью», укорил, что она посмела открыть рот в его сторону. Всё это выглядело какой-то страшной сказкой, которая не имела ничего общего с реальностью — и Викторию это до безумия злило: каким образом эти мрази вообще могут на ходу что-то там придумывать или своими грязными ртами изрыгать подобные страшные вещи наподобие похищения маленькой девочки, да ещё и последующими издевательствами над ней, которые причём так мощно смаковали злодеи. Виста и без помощи Виктории была сильным человеком с несгибаемым стержнем, однако если постоянно слышать из каждого утюга фразу о том, что её место в законопаченном подвале два на два метра — поневоле поверишь. Однако это всё равно не поколебало Висту. Правда, лишь она сама иногда задумывалась о том, что было бы, окажись она в такой ситуации, но сразу же утешала себя мыслью, что обязательно нашла бы способ выбраться.       Виктория, так или иначе, даже будучи независимой геройской единицей, всё равно вынуждена подчиняться установленной доктрине СКП: «Не вступать в конфронтацию со Скитальцами или их сторонниками». Хотя в перечень сторонников, в основном, вписали только Рой — фигуру, весьма недавно появившуюся на арене, но уже отличившуюся непомерной жестокостью. Она действовала именно так, хотя вопрос зачастую можно было бы решить иначе. Возможно, она намеренно нагнетала страх и запугивала — не исключено, что это было частью указаний Выверта, определявших её действия. Если бы она сама поступала так по своей воле, то ей бы точно хвост прижали — так же, как и Скитальцам, которые, как бешеные псы, хоть и рвались рвать мирняк на части, сидели тихо, пока Выверт не спускал их с поводка. «Защищать мирных жителей, но избегать действий, которые могут быть расценены как провокация», — гласила ещё одна директива, озвученная вслед за предыдущей, уже набившей оскомину. Виктория не была готова стоять в стороне и ждать, пока злодеи продолжат насаждать свой террор.       Виктория прилетела к набережной и зависла над ней на высоте в метрах тридцати, не стремясь спускаться. Она усиленно размышляла, мозговой штурм всё ещё не отпускал её разум — настолько сильно ранила её развернувшаяся несправедливость. Всё ощущалось таким неправым! Чёрное стало белым — и наоборот. Каждое слово, каждое действие казались Виктории неестественными, словно нарушающими привычный ход вещей. Ей уж даже начало казаться, что аж воздух вокруг изменился, став совершенно другим, противно чуждым и неправым, пропитанным гнетущим чувством, которое не отпускало ни на мгновение. Она была в ужасе от того, что герои теперь имели временное или ограниченное влияние, поддерживая порядок и стабильность в строгих установленных рамках — опять же, которые им продиктовали злодеи! — пока не появятся настоящие истинные хозяева города, более компетентные, реально способные на себя взять ответственность и управление. Текущая роль героев, да и «Новой волны» (мать строго настояла на том, чтобы Виктория не вмешивалась, прекрасно зная её упрямство и принципиальность) была не настоящей… Временная опека, промежуточный этап перед более серьёзными перспективами — это унижало хуже некуда. Всё это противоречило тому, чему её учили родители, тому, к чему она сама пришла, чётко сформировав в своём разуме геройские принципы. Она была Славой, защитницей Броктон-Бэй, а теперь город уже не в её ежовых рукавицах. Бессилие разрывало на части, её сердце бешено колотилось от вопиющей несправедливости. Искать лазейки, не нарушая напрямую приказы СКП, и наконец-то помешать Скитальцам в их зверствах, нанести ответный удар — не тот метод, который обычно использовала Виктория, предпочитая не церемониться и не юлить. С горячей головой и такой же пылающей кровью, Виктория презирала «холодную войну», но понимала, что ради родного города должна решиться и на это.       Однако Виктория была настолько поглощена собственным гневом, что не замечала состояния своей дорогой сестры. Она сейчас, зависнув над набережной, наблюдала полуразрушенные бревешки, раскуроченные лавочки — тут уж неизвестно, где делов натворил Левиафан, а что добавили Скитальцы. Виктория переживала о том, что здесь больше не стояли мороженщики, раздававшие вкусные вафельные рожки, из которых текла сладкая масса, что многие маленькие магазинчики закрылись — она волновалась о малом бизнесе города, и на ум не приходили счастливые моменты, как они с Эми на этой самой набережной купили фруктовое эскимо. Эми тогда радостно улыбнулась, а потом засмеялась, когда Виктория измазала щёку мятным лаймовым мороженым, растаявшим в тёплом воздухе.       Ослеплённая яростью, возмущением и отчаянием Виктория не замечала, как Эми, единственный человек, который любил её как сестру больше всего на свете, страдала, практически безвылазно находясь в мрачных, холодных стенах больницы — сначала помогала жертвам Левиафана, а теперь и жертвам «порядка» Скитальцев. Эми и Виктория всегда были близкими, крепкими сёстрами, искренне друг друга поддерживающими, но теперь основы семьи расшатались. Эми тянулась к сестре, несмотря на своё собственное затянувшееся горе из-за всепоглощающего чувства вины, но Виктория не замечала этой протянутой руки. Заполонивший её гнев, очевидно, серьёзно угрожал их сестринским отношениям, но Вика продолжала оставаться слепой и глухой к мольбам Эми.       Виктория спустилась с небес на землю, всё ещё ощущая бурлящее вокруг неё силовое поле. Она зависла в нескольких сантиметрах от земли, носки её начищенных бело-золотых ботинков с небольшим каблучком не касались подгнивших от воды досок — те были где-то скручены, где-то выгнуты, пестрили тёмными плесневелыми пятнами, с изношенной поверхностью. Виктория, уткнувшись взглядом в бушующее море, обдуваемая с той стороны ветром, крутила в руке стакан с уже остывшим половиной кофе. Другой рукой она коснулась парапета — такого же деревянного ограждения, когда-то с белой краской, а теперь выцветшей, блеклой и абсолютно непривлекательной, так ещё и с расшатанными или где-то даже отсутствующими креплениями перепялин заборчика. Погружённая опять в те же самые мысли, которые не отпускали ни на секунду, Виктория раздавила перилину, будто смяла лист бумаги. Взбарабошенные щепки разлетелись в разные стороны: одни упали в море и остались дрейфовать в зловещей, мутной и тёмной воде, другие рассыпались по берегу, быстро смешавшись с уже разрушенным антуражем набережной. Рука Виктории ничуть не пострадала от учинённого небольшого разрушения. Девушка, наконец-то, многое осознала: она настолько была поглощена своим гневом, ослеплена надуманными разочарованиями, что упустила из виду расстроенную мать, переживающего не лучшие времена отца и погребённую под толщей тонны депрессивных мыслей сестру. Виктория швырнула недопитый остывший кофе в одну из чудом уцелевших урн и стремительно взмыла в небо. Сосредоточенная на общей картине, Виктория, высокомерная сверх меры и подпитываемая эгоцентризмом, привитым ей с детства, настолько зациклилась на своей ярости, что всё остальное перестало для неё существовать. Она была настолько поглощена бурлящей яростью к Скитальцам и прочим разномастным злодеям, что оказалась слепа к трагедии, разворачивающейся прямо у неё на глазах — в её собственной жизни. Виктория уже не могла ни изменить прошлое, ни повлиять на установившийся порядок в городе, но была более чем в состоянии изменить будущее — пусть не на местном уровне, а хотя бы устаканить бурю в душе. Её семья тоже страдала под тяжестью городских потрясений — а Виктория не была рядом с ними.