Утешение

      Она снова слышала его голос. Он говорил за её спиной, но слов было не разобрать. Она схватывала их смысл подсознательно, против воли. Если бы не понимала ничего — не чувствовала бы себя такой потерянной.       «…на какие меры ты нас вынуждаешь?!»       Нас. Нас.       «Нас», частью которых она не была. «Нас», которые уже второй раз лишили её семьи.       Лицо дядюшки не стиралось из памяти, но она знала, как избавиться от него хотя бы во снах. Закрыть глаза. Да, если закрыть глаза, она не увидит ни его предательства, ни смерти отца. А он умрёт, непременно умрёт. Она слышит выстрел совсем рядом с собой, слышит грохот — разве это не его простреленная голова тяжело падает на пол? Хорошо, что глаза закрыты. Падая за ним, она не знает, от второго ли выстрела, от сжавшегося ли сердца. Оно бьётся быстро, как в последний раз, отдаётся в ушах так громко, словно в них продолжают стрелять.       А он так и не пришёл. Не успел. Дядя обыграл его, как когда-то обыграл отца.       Звучит ещё один выстрел…       Анастасия резко открыла глаза и села в постели. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами стояла тьма. Несколько мгновений она успокаивала дыхание. Просто глупый кошмар. Настолько глупый, что искажает реальные воспоминания.       Анастасия вытерла влажные щёки краем одеяла и снова откинулась на подушки. Но стоило ей закрыть глаза, как те снова наливались слезами. Бессмысленно. Совершенно бессмысленно.       Чем дольше она лежала, тем хуже ей становилось. Хотелось с кем-то поговорить. Почувствовать, что вот оно — настоящее, удостовериться, что сны врут и морочат голову.       Первым порывом было постучаться к отцу, но — нет. Ему самому не лучше. Да и что они друг другу скажут, расставшиеся больше, чем на десять лет? Под дверью виднелась полоска света — верно, она проспала так мало, что Арина ещё не легла. На миг Анастасия подумала поговорить с ней, но быстро одёрнула себя. Глупо. А беспокоить посреди ночи кого-то из Семагиных — ещё глупее.       Так она и оказалась на улице. Собралась сама, без Арины; надела то, что ещё не было уложено для поездки в Париж. Было пасмурно и влажно, но лучше, чем в душной комнате. Анастасия шла куда глаза глядят, однако те словно вовсе ничего не видели. Иначе она не могла объяснить, как оказалась у дверей квартиры Смолокурова, запыхавшаяся, с вспотевшими от волнения ладонями.       А когда пришла в себя, её голос уже произнёс:       — Тарас Петрович, вы не спите?       Кажется, перед этим она успела постучать — или Тарас Петрович и правда ещё не ложился, — потому что всего через пару секунд дверь открылась.       — По должности не положено, Анастасия Андреевна, — ответил со вздохом, но вполне бодро — значит, и правда не ложился, хоть и стоит в халате. — Не поймите неправильно, но совсем не ожидал вас в такое время…       Не договорил, но Анастасия поняла. Она тоже не ожидала и теперь не совсем представляла, что делать.       — Могу я войти? Если не помешала, конечно…       — Да заходите, заходите. Бросила невнятное «спасибо» и мимо Смолокурова юркнула в квартиру. Горели только свечи, на столе стоял пустой стакан. Анастасия села на край кровати — первое, что попалось на глаза, — положила ладони на платье и только тогда поняла, что не взяла ни сумочки, ни спрятанного в ней револьвера.       Смолокуров — нет, Тарас, не фамилии же она пришла душу изливать, — к счастью, ничего про её безопасность говорить не стал.       — Ну-с?       Он сел на стул, широко расставив ноги и наклонившись вперёд. Ждал. А она вдруг почувствовала, что ведёт себя до ужаса глупо. Подумаешь, проснулась из-за какого кошмара. Не повод это чужого человека посреди ночи из постели выдёргивать. Анастасия уже было собиралась извиниться и уйти, но, стоило ей приоткрыть губы, как они сложились в:       — Давайте сначала выпьем чаю?       И даже утвердительной интонации не получилось.       — Отчего же не выпить, — растерянно пробормотал Тарас. Он ушёл хлопотать над чаем, не произнеся больше ни слова, а после, когда Анастасия сидела с чашкой в руках, прочистил горло и снова заговорил: — Вы простите мою, с позволения сказать, прямоту, но был бы счастлив узнать цель вашего визита.       Его голос и правда успокаивал, возвращал в реальность — как и горячая чашка, почти обжигающая пальцы. Кошмар отступил, и она почувствовала себя ещё более глупо, как маленькая девочка, разбудившая родителей из-за страшной тени на стене.       И чем дальше Анастасия молчала, тем больше Тарасу казалось, что что-то не так. Он даже сел как-то прямее.       — Анастасия Андреевна, — осторожно начал он, — что-то случилось с отцом?       — О, нет, с ним всё в порядке, — поспешно покачала головой Анастасия.       — Значит, Семагины?       — Дома все чувствуют себя как нельзя лучше, спасибо.       Ненадолго в комнате стало совсем тихо.       Она сделала глоток горячего чая. Обожгла кончик языка, но не обратила на это внимания. Снова захотелось плакать.       Анастасия ещё некоторое время разглядывала блестящий при свечах краешек чашки. Тарас поправил халат, почесал затылок, встал со стула и немного постоял. Сел рядом на кровать, хотел коснуться её плеча, но в последний момент передумал. Пробормотал едва слышно:       — Что ж с тобой сегодня…       Если бы она знала.       — Вы… — Анастасия вздохнула, — вы помните день, когда вы меня спасли?       О, таких дней было много. Не хватило бы пальцев двух рук, чтобы перечислить все, но почему-то, когда Тарас кивнул, она поняла, что они думают об одном и том же.       Она снова отпила из чашки. Никакой заготовленной речи у неё не было, она даже не знала, чего хотела от Тараса. Да что там, она даже не давала имени чувству, которое привело её сюда среди ночи. Нет, не одиночество — одиночества она как раз не испытывала.       Было страшно. Как было страшно и признаться в этом.       Тарас… не осудил бы её? За то, что всегда лезла в самое пекло и только сейчас поняла, какие у этого могут быть последствия? Что только сейчас осознала, каково это — бояться не только за себя? Что не смогла справиться со всем сама?       — Тогда я… я так испугалась…       Последние слова вышли совсем шёпотом и смешались со слезами. Перед всеми удавалось сдержаться, но перед ним — отчего-то нет.       — Я думала… думала… — «ты не успеешь» так и осталось невысказанным. Наружу рвалось столько всего, что дать каждой мысли название, оформление было невозможно. Это был первый раз с того дня, когда она позволила себе по-настоящему пережить тот страх.       В какой-то момент Тарас обнял её за плечи. Она не могла вспомнить, когда это произошло, только знала, что заговорила снова уже опираясь на его плечо. Она даже толком не помнила, что говорила. Что-то о страхе, что-то о боли и потерянности, что-то о «если бы». Кажется, мелькнуло и «ты был прав», но кто ж теперь скажет.       Тарас не отвечал, только гладил её по спине, как тогда, когда она не смогла сдержать слёз после известия о смерти отца. Иногда он бормотал что-то успокаивающее, шептал «полно, полно, Настя», но не пытался переубедить. Может, знал, что Анастасия хотела лишь выговориться и вскорости сама бы пришла в себя. Может, не понимал, как себя вести, ведь успокаивать Глаш и Параш — одно, а барышня из Парижу — совсем другое.       А может, и правда хорошо разбирался в людях.       Когда плач поутих, вспомнился и чай в руках. Вопреки ожиданиям, он не был, как говорили в романах, солёным от слёз. Все слёзы, которые могли в него попасть, упали на юбку или были вытерты рукавом.       — Ты… вы простите, что я тут… — Анастасия шмыгнула носом, — со своими проблемами свалилась…       — Всегда рад, — быстро ответил Тарас.       — Вам не кажется, что всё это глупо?       Слёзы снова застлали взор, и она тряхнула головой, прогоняя их. Чай всё ещё был тёплым.       — Бояться нормально, На… Анастасия Андреевна. Если бы вы знали, сколько раз я боялся за вас.       Вспоминая его слова — знала. От этих «если с вами что-то случится» и «слава богу живая» всегда кровь приливала к щекам и теплело в груди, но задумывалась ли она о том, что за ними стояло? Ни разу.       Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула через рот.       — Простите, Тарас Петрович.       Даже подняла взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза, — и чуть не отпрянула. Эти его голубые глаза неожиданно оказались слишком близко. И смотрели с такой нежностью, что в груди стало совсем жарко от эмоций.       Но Тарас почему-то отвёл взгляд и сильнее прижал её к своему плечу.       — Когда-то я только и ждал от вас этих слов: «Простите, Тарас Петрович», — проговорил он.       — А сейчас?       — Не знаю, — вздохнул, — но как-то не радостно на сердце. Да и вы всё равно скоро оклемаетесь и снова того, вперёд паровоза лезть будете.       Анастасия не сдержала смешка, снова шмыгнула носом.       — У вас не найдётся платка?       — Платка? Да, вот же…       Он достал платок, но вместо того, чтобы положить его в протянутую руку, сам вытер остатки слёз с лица Анастасии. С непривычки, видимо, давил чуть сильнее, чем требовалось, но отчего-то хотелось улыбаться.       Когда Тарас закончил, платок таки оказался в её ладони.       — Спасибо, Тарас Петрович, — вежливо поблагодарила она.       — С вами сегодня точно что-то неладно, — проворчал он в усы, — то «простите», то «спасибо»! Как с вами быть-то, когда вы так говорите?       Анастасия скрыла улыбку за платком. Чувствовала она себя гораздо лучше. Только было совершенно непонятно, что делать дальше. Сказать больше было нечего, и она замолчала. Тарас тоже говорить не спешил. Чай в чашке постепенно остывал.       Наконец молчание стало невыносимо.       — Что ж, тогда я…       — Если хотите остаться…       Они заговорили одновременно и недоумевающе уставились друг на друга.       — Давайте вы первый.       — Я говорю, что если вы, Анастасия Андреевна, хотите остаться, то мой дом к вашим услугам.       Хотелось спросить «а вы?», но она сдержалась. Не время и не место. К тому же после, с позволения сказать, истерики сил ни на какие шутки не осталось.       — Спасибо, но я бы хотела вернуться ко сну…       — Так здесь и возвращайтесь, — Тарас кивнул на всё ещё заправленную кровать, — если не брезгуете.       Анастасия растерялась.       — А вы…       — Чем-нибудь ещё обойдусь, не сахарный, — отрезал Тарас. — Вы, главное, отдыхайте, а то расследования проводить некому будет. И не смотрите так, если я так каждую ночь с вами сидеть буду, то и у самого голова варить перестанет.       — Больше подобного не повторится, можете мне поверить.       Однако оставаться здесь в её планы не входило, и, несмотря на весёлость, ей было немного неловко. Но стоило подумать о своей комнате, о горе чемоданов, о предстоящей поездке…       — У вас здесь так уютно, — заметила она, разглаживая складки на покрывале. — Но я боюсь, как бы папа и остальные не подняли шума.       — Могу разбудить вас до того, как они успеют.       — Вы такой добрый, Тарас Петрович. Спасибо.       — А вы что-то слишком щедры на комплименты, — буркнул он и, видимо, чтобы занять себя, начал убирать посуду. Забрал у Анастасии пустую чашку, попутно предложил закинуться пряником и, получив мягкий отказ, ушёл.       Анастасия тем временем сняла туфли, приподняла покрывало и шмыгнула под него — всё-таки не сказать чтобы дома, не разденешься даже. Через минуту Тарас вернулся потушить свечи. Комната погрузилась во тьму, но та нисколько не пугала.       — Спокойной ночи, — сказал Тарас.       — Спокойной ночи, — ответила Анастасия. Она хотела спросить, где он собирался спать, но рассудила, что после любого ответа точно захочет извиниться, и промолчала.       А затем, когда все звуки смолкли, она уже не думала о кошмарах. Голову наполняли совсем другие мысли, сладкие и нежные, как чьи-то объятия…