Туда, где потеплее

      У Саши в жизни слишком много плохого. Всего этого с избытком и чересчур. Приходится отхватывать сполна, словно билетики в лотерее. Дрожащими руками, без права на выбор. Билет за билетом.       Юмор у жизни, безусловно, имеется. Шутки только какого-либо смысла лишены и ощущаются ударом плети по спине. Голова не варит. Всё притупилось, подобно сломанному механизму, в винты которого с силой впихивали разбитое стекло. И уже назло хотелось их расшевелить, чтобы эти винты заработали и перемололи к чертям все куски на более мелкие осколки. Типа давай, ну? Это всё или там еще припасены сюрпризы?       Конечно, припасены. Целый набор. Выдержка у Саши достойная, но… не до такой степени. Его нервная система, как стол, подпертый всем, чем можно, но все еще качающийся с противным скрипом.       Это не жизненные испытания. Даже не близко. Это квест уровня хард, из которого прежним не выбраться. А если и получится, то кроме бренно несущей свое существование в мир оболочки, ничего и не останется.       Сама жизнь взялась за тебя, решив поглумиться и оторваться. Заскучала, видите ли. Пометила крестиком. Поставила на колени, а затем со всей дури дала под дых.       Больно, страшно, холодно, но она веселится и не думает останавливаться: хватает и швыряет в землю, надавливая на горло, пока ты не посинеешь от недостатка воздуха, но и этого не можешь. Продолжаешь задыхаться. Устаешь. И начинаешь задыхаться вновь.       В теле, по венам и капиллярам, несется дикий, зверский ужас.       Он еще существует? Его разум еще в пространстве? Он все еще что-то значащая единица в этом мире?       Состояние сильного расфокуса, беспомощности и увядания. В носу стоит пыль, и от нее слезятся глаза, которые, по-хорошему, протереть, но руки перемазаны какой-то неопознанной растекающейся субстанцией. Смешался землистый и металлический привкус на губах, от которого выворачивает наизнанку.       Вот бы затеряться. В небытии, должно быть, найдется для него немного места. Совсем чуть-чуть. Ему много-то не надо. Сжаться комочком в леденящем ничто и застыть в этой форме, покрываясь мхом. Там есть мох? Конечно, нет. Это же великое ничто.       Впрочем, плевать. Это выше всяких зримых и незримых сил. Большое, бесконечное и болезненное. Невыносимое.       Первый подарок жизни — первая девушка.       То, что хочется забыть, как самый отвратительный сон, преследующий притаившимся монстром в ночи. Потерять память — звучит как самая сладкая мечта. Дрожь пробирается по ногам, а это чувство, как он не старается, стряхнуть не получается.       Всё случилось зимой. Трагедия, которая закончилась, казалось, давным-давно, оставляет свой удушающий след и не кончается. Вьется вокруг, как стая раздражающих птиц. Такое не проходит, не забывается, не теряется — всю жизнь тянется, как натянутая струна, выводя из себя своими колебаниями.       Он, как придурок, ведет счет. Пару дней назад число перевалило за три сотни.       Три сотни кошмаров.       Один и тот же эпизод, словно по сценарию: вскакиваешь посреди ночи, чувствуешь липкий холодный пот и, стиснув зубы, терпишь. Ворочаешься в надежде поспать чуть дольше, чем пару часов, понимая, насколько это бесполезно.       Вторая девушка изменила ему при первой же возможности. Жестоко. Как же это, сука, жестоко.       «Жизнь несправедлива».       Сдерживать истеричный смешок он не в силах. Размышления привели его к тому, что когда-то он оставил себе послание, много веков назад. Эту самую фразу. Придумал ее, распространил, как веселое напоминание, которое будет преследовать его везде. А что? Во всех прошлых жизнях ему наверняка везло не больше, чем в этой.       Глупость какая-то. Бред сумасшедшего. И еще кучу синонимов, придуманных людьми, объясняющее эти мысли, но в голове столько такой херни, что шизофреники обзавидуются. Они, конечно, имеют резон и пару философских изречений, но в остальном одни минусы.       Сложнее всего, когда заболевает мама. Желания жить и плевать на все свои загоны с высокой колокольни прибавляется моментально. И он кладет все силы, чтобы выжечь эти мысли.       Они его вывернут, подкосят и в итоге сломают, а встать он больше не сможет. Не нужно быть гением, чтобы понять очевидное. Кривится от звенящей пустоты в груди и молча делает всё и больше, чем мог представить.       Успевает даже как-то снова влюбиться, занять более устойчивое положение в социуме и поверить, что жизнь не состоит из сплошной помеси говна.       Как наивно было полагать, что он потянет. Реальность обрушивается снежным комом, хочешь ты того или нет.       На третий раз история повторяется. На кухне снова мерцает лампочка, и Саша вспоминает, что за неуплату скоро отключат электричество. Вымученный взгляд устремлен в треснувшую плитку на стене. Рука застыла над кружкой с чаем, где вымокло и тихо растворялось дешевое печенье. Пахло ветхостью и жженой керамикой. На экране телефона открыт мессенджер с так и не прочитанным сообщением.       «Я тебе изменила».       Анализы матери показывали положительный результат, а значит, лечение будет раза в три дороже прежнего. «Ничего, еще две работы, и они справятся».       Первая хорошая новость за месяцы теперь утратила всякое значение.       Жалость к себе — полный отстой, и от этого тянет блевать. Как он к этому скатился? Неважно. Ночная подработка начнется через час. Другое не имеет значения.       Всё закончилось, не успев начаться.       Чего не хватало? Ответа он не знал. Горечь теснилась с отвращением. Он, блять, старался. Делал много. Очень. И даже чуть больше. Ебашил, как проклятый. По всем фронтам. Против всего мира с войной.       Всего себя выворачивал, а она ушла к другому. Вот так просто. Без разговоров и объяснений, которые он, кстати, как минимум заслужил.       Что ж, она так не считала.       «Без смертей, и на том спасибо» старается мыслить позитивней, как рекомендует психолог, Саша, спустя прошедшие годы.       Прошлому должно оставаться прошлым. Даже спустя три года. Даже если ощущается, словно было вчера.       Жизнь — сборник анекдотов, в котором он главный герой. Она меняет вектор. Весь кипящий экшен превращается в один нескончаемый сгусток рефлексии и самобичевания, растягивающий дни. За ними на цыпочках кралась депрессия под руку с апатией. Выбор — плыть по течению или взять себя в руки?       Ответ очевиден. Он очень устал.       Время безжалостно утекает. Потерять год своей жизни на то, чтобы сидеть дома, просыпаясь под вечер, есть безвкусную еду и залипать в телефон — самая смешная из арсенала шуток жизни, что с ним случалось.       Осознавать свое положение и принимать как факт — все равно что стрелять дробью в собственное колено. Печальное зрелище. Справедливости ради стоит отметить, что на такое и смотреть не захочется исключительно из-за жалости.       Начинается ад. До мерзкого цикличный. Мозгодробительный, безжизненный и до страшного тихий. Персональный. Мясорубка из остатков чувств и затерявшихся эмоций. Смешно. Иногда пытаться так, как-будто там что-то еще шевелиться, становиться просто уморительно.       Безысходность, потеря и отчаянье. Три извечных столпа реальности, обремененные зловещим, мертвецким тоном. В конце всё сходится к одному. К тому, что есть изначально. К тому, откуда он так хотел выбраться. К одиночеству.       Этот кошмар способен закончиться?       Толчок в плечо приводит в чувство после затянувшегося сеанса самоанализа.       — Не смотри так. Мне начинает казаться, что я тоже в него влюблен, — замечает Влад с усмешкой.       — Ты о чем?        Сам он не понимает, что его взгляд нацелен на что-то определенное. Потерянно, до этого смотря, казалось, в пустоту, он наконец фокусируется, и ему требуется еще несколько секунд, чтобы заново осознать себя в пространстве.       Текстурки подгружаются медленней обычного, но он все еще помнит, что они с Владом сидят на траве в парке неподалеку от места, где недавно перекусили. Нить их разговора размывается в сознании с каждой попыткой вспомнить.       — Ты им очарован, — понял Влад, кажется, даже раньше самого Саши.       А кто нет? С этим сложно не согласиться.       Мысль не успевает стать пищей для размышлений. Её поглощают тысячи других. К тому же Влад ждёт хоть какой-то реакции. Пожать плечами достаточно для цельного ответа? Наверно.       Его глаза возвращаются к Илье в темных широких джинсах и серой растянутой кофте с длиннющими рукавами. Иногда Саша думал, что не против в них провалиться, спрятаться и изучить их глубину.       В голове возникает целый рой вопросов, но они так и останутся где-то там, внутри, потому что Саша уверен, что никто не замечает того, что видит он. И удивляется же сам.       Как правильней это назвать? Шестое чувство? Какая-то врожденная способность или выведенный годами инстинкт наблюдения? Нет, ну правда, совсем никто?       В нем есть что-то, из-за чего не хочется отводить глаза. Когда они стоят всей компанией, а Илья опаздывает, друзья приветственно машут руками, как только он маячит на горизонте, на всю округу выкрикивая его имя. Он смущенно косится, посмеиваясь. Поправляет выбивающиеся пряди и изредка прикрывает ладонью лицо.       Когда он смеется над чем-то, о чем про себя подумал, то все вокруг подхватывают, потому что смех его заразительный и завораживающий, как магия.       Когда он улыбается, Саша тщательно высматривает, что такого сокрыто в этой беззаботной улыбке, что замечает: его уголки губ беспричинно ползут вверх.       — Может быть, — кивает.       Саша фальшивит. Выдавливает недоулыбку — скомканную — и про себя отмечает, что это тоже какое-то вездесущее, мистическое воздействие Ильи. Его позитив передается… Непонятно как. То ли взглядом, то ли жестом. Каким-то неизвестным человечеству способом, это уж точно.       — Почему на нем очки? — щурится Саша, высматривая парней, идущих в их сторону.       — Не знаю, — поднимает голову Влад, всматриваясь. — Проблемы со зрением?       — У него? — задумчиво тянет Саша.       — Красуется, — Леша материализуется перед ними, и оба задирают голову. — Все способы перепробовал охмурить нашу принцессу, даже зрение посадил. А она сидит в своей башне и ничего не замечает.       Явный намек, который отчего-то понимают все, кроме самого Саши, вводит в заблуждение. Еще и парни так загадочно говорят, как будто в курсе все, кроме него. Илья влюбился?       — Про кого вы говорите?       — Да вы, вроде, знакомы.       Из-за Лешиной спины появляется макушка Парадеевича, который приветственно тянет руку Саше.       — Хороший человек, правда, глупенький слегка, — Влад поднимается и ручкается с Лешей.       Все трое оборачиваются и подозрительно долго смотрят в сторону Саши, в то время как он непонимающими глазами просит ответов.       — Я должен что-то сказать?       — Забей, — отмахивается Илья.       Тройное появление из-за волшебной Лешиной спины настораживает, и хочется верить, что новых персонажей оттуда больше не покажется.       Илья огибает их плотно стоящую кучку и подходит к продолжающему сидеть Саше, заслоняя вечернее солнце так, что оно обволакивает его целиком.       Саша, по честному, не знает искусства, но вот этот вот вид считает воистину красивым, достойным картины или самого роскошного места в галерее.       Сквозит мимолетным умиротворением, и даже мир вокруг ненадолго замирает, предоставляя возможность поразглядывать что-то, что от одного незатейливого жеста вызывает бурлящий восторг. Так пишутся картины? Создаются мелодии? Свершаются великие поступки?       Всё кажется игрой воображения, отлично сконструированной подделкой, сделанной для утешения больной головы. Где-то здесь точно запрятаны страхи, ужасы и самые хитрые ловушки. То, каким привык видеть мир Саша, но… Нет, это совершенно иное. Ничего из того, что он успел навыдумывать.       Обстановка таит в себе что-то легкое, как свежий воздух, и граничит с подступающим волнением. Трава под пальцами на удивление мягкая, как плед. Пение птиц словно приятная мелодия, заевшая в голове, как пластинка.       Да, он не разбирается в искусстве, но ему присуще вызывать чувства и эмоции, а значит, Илья, безусловно, его часть, потому что у него выходит.       — Не слушай этих балбесов.       Илья бросает напряженный взгляд в сторону парней, с намеком, чтобы те не перебарщивали. Они странно хихикают, и Илья закатывает глаза.       Саша замечает, что парень протягивает руку, а значит, и с ним тоже надо поручкаться.        Сделав вид, что закрыл рот на замок, а после выкинул ключик, Леша гогочет. Взлохмачивает белобрысую макушку — Парадеевич жмурится — недоволен, но если Леша, то потерпит.       Чтобы не казаться отшельником или как минимум преисполнившимся в своем познании Буддой на фоне парней, Саша поднимается и отмалчивается. Шанс получить объяснение того, что сейчас произошло, ничтожно мал. Возможно, оно и к лучшему. Он замечает, когда парни недоговаривают, чтобы лишний раз не расстраивать его по пустякам.       Компания медленно зашагала, и Саша сунул руки в карманы. Его взгляд бегал по асфальту и пустующим скамейкам парка. Чтобы плохие мысли не вытеснили все прочие, нужно перебить их другими.       Он ищет, за что зацепиться, и немного задумывается, когда мельком замечает, как Саша и Лёша держатся за руки.       Интерес вспыхивает прежде других чувств. Лёша, Саша и их отношения.       Он, если честно, никогда этим не интересовался. В подробности не вдавался, да и спрашивать, очевидно, глупо.       Что собралось из общей картины: в их отношениях не было ни загадки, ни тайны. Они просто были, как самое обычное явление этого мира, но всё ещё ничем не объяснялись в его понимании мира. Для Саши каждый день и каждое действие выглядит как что-то требующее немедленного объяснения или трактовки, ибо иначе это не несёт смысла. Ему бы, в идеале, заиметь хоть какое-то пояснение или аргумент для выполнения такого простенького действия.       Их руки ненадолго расцепляются, и Саша незаметно отводит взгляд, как будто его за это наругают.        Перед массивными воротами ловит себя на мысли, что из парка уходить не хочется. Он располагается на холме, и по нему же можно спуститься вниз к набережной. Вечерний вид завораживает и умоляет не отводить глаза, но и этого никто замечать не хочет. Саша отстает, в последний раз обводит взглядом ярко-оранжевые рисунки наступающего заката и мельтешит за парнями, где, обернувшись, его дожидается Илья.       Тот, голову склонив, заинтересованно смотрит. В очках его видеть на самом деле необычно, но выглядит не вычурно, наоборот, так и просятся наружу комментарии к выбору аксессуара.       Саша равняется с Ильей. Спереди слышится болтовня. Парадеевич снова чем-то заинтересованный увлеченно делится мыслями. Леша скептически поглядывает на него и подкалывает почти под каждым словом. Влад смеется над ними и, чтобы Лешины глаза полезли из орбит, подкидывает Саше еще более невозможные идеи.       Сбоку Илья чуть ли не светится. Тоже, вон, болтает о чем-то. Движется преспокойно, пристроившись рядом, и направление менять не планирует. И это необычно, что на душе от этого спокойней. Иногда его нахождение рядом помогает не проваливаться в себя.       Эффект, к сожалению, недолгий, но он есть, а наглеть Саша не осмеливается.        Они вдвоем плетутся позади. Только Саша успешно мимо ушей пропускает суть разговора и себя же ругает. Немного стыдно, и, кажется, даже Илья понимает по его пропавшему лицу, что ответа на вопрос не дождется.       По-дурацки всё выходит. Как всегда. Нужно исправлять свою оплошность.       — Красивые очки.       Заявлять о таком явно не стоит, смотря себе под ноги, так еще и перебивать, но Илья на это внимание не обращает и секундно расцветает от навскидку брошенного комплимента.       — Мне нравятся маленькие детали.       Илья замирает, когда Саша протягивает руки, осторожно тянет широкие вайфареры на себя и осматривает. Прозрачные линзы и черная оправа. Обычные очки и совершенно точно не для зрения. Его палец скользит по небольшому узору в виде трех мелких крестов.       — Правда? — завороженно хлопают ресницы, когда на лице Саши мелькнула едва заметная улыбка.       — Правда, — возвращая очки владельцу.        Такую маленькую, совсем небольшую улыбку Илья засчитывает себе, как победу, потому что искренность от Саши ценнее всех существующих драгоценностей.       Поправив очки, Илья продолжает идти. Повисает молчание, потому что говорил в основном Илья, а сейчас ему нужно время, чтобы прикинуться, что он разглядывает дома, и никто не заметил его растянутую до ушей улыбку.       Саша снова смотрит под ноги. Думает, что сболтнул не того, потому что теперь Илья не то что не говорит, так еще и отвернулся. Чувствует себя полным идиотом.       Его взгляд, блуждающий по улице, снова цепляется за держащихся за руки парней. Их пальцы переплетены подобно ветвям деревьев. В этом тоже есть что-то эстетически приятное, гармоничное, как фигура Ильи, заслоняющая солнце, но всё ещё необъяснимое.       — Как ты, Саш?       О, так он еще не всё испортил? Есть шанс на реабилитацию?       — Не знаю.       Не слишком-то содержательный ответ. На беспокойство друга он бросает прозрачное «не знаю». Но… будем честны, всё он знает. Просто вслух говорить не собирается. Илья тоже знает, но такой веселый и жизнерадостный, что вываливать на него эти жуткие мысли и страхи кажется неправильным.       Все всё знают и все всё понимают, но ему, если честно, хватает этих несчастных взглядов и сожалений по мелочам. Не настолько он жалок.       — Ладно, — допытывать Сашу не имеет смысла. — О чём тогда ты задумался? Даже не слушал, что я тебе рассказывал.       Небольшой укор воспринимается ножом, медленно входящим в солнечное сплетение остриём.       — Прости, — он останавливается и пытается проглотить подступивший стыд. — Это всё ямы.       Пояснение такое же сухое, как заплесневелая корка хлеба.       — Я же не обижаюсь, Саш, — поправляется Илья. — Чем забита твоя головушка?       Саша жует губу. Он немного неуверен, да и в целом не думает, что кому-то интересно слушать его беспорядочные бормотания. Но выговориться, как и всем, хочется.       — Они держатся за руки.       — Конечно, — Илья слегка натянуто. — Они же встречаются.       Ну, теперь это хоть кто-то подтвердил.       Внимание обоих переключается на Лёшу и Сашу. Илья догоняет, что это довольно скудное пояснение для парня, и материт свое красноречие, подбирая другие слова.       — Касания дарят ощущение близости. От них на душе становится спокойней. Держаться за руки — все равно что говорить: «Не переживай, я рядом».       — От них становится легче? — пропуская всё остальное.       — Так мне кажется, — кивает.       Саша погружается в раздумья, и его глаза косятся на руки. Илья подумывает, что перегрузил ему мозг информацией, но с выводами не торопит, ожидая.       — Тогда… Можно я попробую? — два огромных голубых океана надежды врезаются ему в сознание.       И как здесь удержаться?       — Конечно?..       Илья выставляет ладонь, и Саша кладет свою сверху.       — Нет, не так.       Это несколько сложно — Илья не может определиться с тем, что чувствует, потому что чувствовать сразу столько приятного — запредельное, запрещенное удовольствие. Осторожно берется за Сашину ладонь. Немного сдвигает и переплетает пальцы.       — Вот. Мы же не армрестлеры.       Саша кивает.        — Ты дрожишь, — хмурится Илья.       Воспоминания создают бреши. Волнение приобретает пугающие черты. Саша думал, что пробует что-то новое, но только вспоминает отдаленное, давно забытое чувство. Он ведь делал это раньше? Когда-то?       Вот только само тело воспротивилось этому действию.       — Стараюсь это игнорировать. И ты тоже, если можешь.       Руки Ильи, неожиданно горячие, словно нагретый песок, оказываются под расстёгнутой толстовкой. Илья притягивает к себе и, на пробу, обнимает.       Он весь пронизан холодом. В августе. В середине жарких, самых теплых деньков. Даже Илью прошибает, и становится не по себе от нечеловеческого холода, исходящего от его тела.       — Сколько ещё будешь делать вид, что ничего не происходит? — он снова хмурится. — Ты не должен проходить через это в одиночку.       Картинка перед глазами медленно теряет очертания и сливается в одно пятно. Взгляд мутнеет.       — Ты не понимаешь, то, что вот здесь... — он поднес палец к виску. — Ты не справишься, но... Это ничего. Я тоже не справляюсь.       Снова это чувство, заставляющее стоять истуканом и ничегошеньки не понимать. Втыкать, как тряпичная кукла, в одну точку и чувствовать пугающую собственную тень при свете дня. Ощущать нутром, как мозг отдает команду, противоречащую твоим мыслям.       Он вздрагивает от нахлынувших ощущений, как вспугнутая лиса. Так сильно его давно не накрывало.       — Я... Устал... Я устал, — сглатывает, и его почти лихорадит. — Всё плохо. Всё очень-очень плохо. Я больше так не хочу.       — Ничего. Это ничего. Передохни немного.       Ноги с трудом удается переставлять, и Илья почти волочит его на себе до ближайшей лавки, пока его лицо искажается от ужаса. Парни, заметившие странное поведение, умолкают и чуть ли не несутся к ним. Илья останавливает их жестом, и они с тревогой зыркают на Сашу, останавливаясь неподалеку.       Мир видоизменяется.        «Здравствуй, жизнь», — мелькает в голове, когда темнота заполоняет пространство. — «Видимо, очень соскучилась?»       Странное чувство, но он быстро понимает, какое именно. Одиночество. Всепоглощающее одиночество отозвалось, когда малейший намек на прошлое задел оголенный нерв. Самозащита. Барьер. Рефлекс.       Склизская помесь из лишайника и торфа застывает в ноздрях. Оно, это болото, точно не настоящее, но настолько осязаемо, что кажется, ты стоишь в самой сердцевине, с грустью замечая, что всё, конечная.       Выбраться? А толку?       Дрожь не утихает, а ощущение того, что ты вязнешь, всё настойчивей стучится в черепушку. Ещё минута, и он растворится в собственной тьме. Минута.       Вот только еще не конец. В этой системе, нарисованной искаженным, изуродованным мозгом, находиться переменная. Дурачок, приходящий на болото от скуки, побросать камни, с полной уверенностью сделать пару блинчиков, замечает исчезающее неподвижно стоящее тело.       Но проблема в том, что это всё ещё болото, а попытаться спасти утопающего означает погрузиться в него вместе с ним. Не полностью, но достаточно, чтобы протянуть руку.       Что примечательно — никто не даст гарантий, что утопающий при этом протянет руку в ответ. Люди стараются не двигаться, чтобы замедлить процесс погружения. Чтобы их успели вытащить.       Быть может, кто-то специально не двигается, потому что понимает, что спасать уже нечего.       Но всё тот же дурень не сдается. Привязывает себя веревкой к дереву и заходит в болото по пояс. Всё это верный знак того, что теперь вы делите одну кашу на двоих. Вернее, болото. Вы связаны, так или иначе, той же вязкой, фонящей жижей, неприятно проникающей через одежду к телу и пробирающейся выше.       А после всего чувствуешь землю под ногами, и сжирающая вина стучится, когда ты смотришь на него, полностью измазанного и погрязшего в твоих проблемах. В твоем прошлом, в твоей жизни.       Он и не думает отворачиваться. Улыбается, ласково поглаживая макушку, прижимает к груди, успокаивающим жестом покачивая. И плевать он хотел на грязь и смердящий, тошнотворный запах гнили. На всю эту тяжесть.       Пустые, почти безжизненные глаза приобретают оттенок, и небытие медленно сходит на нет. Поглаживания мало-помалу срабатывают. Саша чувствует, как напряжение медленно утекает.       Тело снова поддается контролю. Палец задевает теплую руку, и лицо, измученное мыслями, склоняется в сторону Ильи, смотря на их переплетенные пальцы. Тело, задеревеневшее, расслабляется под проявленной к нему нежностью, ломая каменную корку, выстроенную долгими годами.       

***

      Спустя три бесконечно долгих месяца наступил сырой, промозглый декабрь, лапами своими пробирающийся под одежду, щекоча кости.       Голова сама настроилась на неутешительный прогноз, когда столбик термометра перестал поднимать выше нуля, и взъерошила отодвинутые мысли.       Три месяца как три года, чтобы научиться дышать человеку, который, кажется, умел это с рождения. В груди определенно становится больше воздуха. Тело перестает ломить от множества лишних движений. А еще возвращается вера. Хоть и малая, но в людей.       Илья вдохновляет, заставляет заново втянуться в жизнь и продолжить ей интересоваться со всеми ее сложностями и множеством граней, а не винить во всех смертных грехах.       Илья. Самый простой парень, но отчего-то один-единственный на миллионы таких же простых.       Впервые за год внутри что-то всколыхнулось. Он чувствует себя живым и полностью разоруженным, потому что это непривычно. Научиться чувствовать заново и смотреть на мир по-другому. Не в серых, унылых красках и под депрессивным фильтром, а с надеждой на то, что завтра будет солнечно. Даже несмотря на то, что это невыносимая зима.       Рядом люди, разделяющие его взгляды, и не косятся, когда он говорит что-то совершенно очевидное. От него не пытаются сбежать, когда он зависает, а сознание уносится куда-то далеко в очередном приступе самоанализа. Не избегают, как бродячих собак. Не вышвырнут, когда надоест. Не смешают с грязью из-за странных вопросов.       Он не улыбается, но пробует, и выходит почти сносно.       Все еще не может отойти от своих внезапных погружений, когда мысли перебивают его голос и он умолкает не по собственной воле. Его ямы разные и хаотичные. Они не исчезнут просто потому, но никто и не требует его притворяться, что все в порядке.       Но все равно те, кто любит зиму, полные идиоты. Саша своего мнения не изменяет. Зимой холоднее раз в сто, и от этого из апатичного состояния выбираться еще сложнее.       Мрачная и тоскливая реальность тает подобно снегу на ладони, когда в поле зрения появляется кареглазый со своим вечно веселым настроением. Жизнь медленно и платонично, но наполняется красками.       Тот самый парк, который отчего-то никому не приглянулся, сквозит свежестью зимнего утра. Снег под ногами издает тот самый приятный хруст, что заставляет хмыкнуть и сделать еще один изучающий шаг.       Морозный ветер режет щеки, а шапка натянута почти до подбородка, до правильного сильно. Илья всё время находит повод, чтобы Саша еще сильнее натянул ее, и вообще «уши отморозишь, а потом отсохнут».       И сам же в капюшоне.       Илья цветет, как целые поля тюльпанов среди снежных сугробов. Ему для счастья-то: объятья с утра и выспаться.       Он мельтешит рядом, то подпрыгивая и смеясь, то размахивая руками, рассказывая, как в детстве он с мамой всё утро собирал шишки для подделки, и в голове роились мысли, рисовавшие приторные фантазии.       Забавно, какова разница. Среди вписок, алкогольных бутылок и затушенных о костяшки окурков — вот где застыло его детство. Единственное, что он собирал — удары по лицу и ребрам.       Но в этот раз себя можно и похвалить, он слушает, о чём Илья говорит, а нехорошие мысли гонит прочь.       — Саш, ты меня слушаешь? — перед глазами мелькнула рука.       Ладно, выходило не очень, но прогресс точно был.       — Слушаю. И параллельно думаю.       Кажется, его мысли, как проектор, выводятся на лбу, или же Илья выучил все эти «выражения» тяжелых размышлений, поэтому, вновь натянув потуже шапку, обнимает.       Да. Прошлое никуда не денется, но и он теперь не один.       Саша тянет руки повыше и крепко вжимается в парня, пытаясь подобраться к нему ближе через толстые слои одежды. Туда, где потеплее. Поближе к сердцу.       — Поцелуйчик?        — Угу.       Прикосновение губ к вискам, как внезапный и тёплый солнечный зайчик, пробежавший по лицу. Ладонь Илья мягко укладывает на щеку, вынуждая посмотреть в глаза. Действия нежные и аккуратные, точно прикасается к хрупкому хрусталику, манящему своим блеском.       Сердце не в силах выдержать. В последний раз о нем так заботились лет в восемнадцать, и то врачи в больнице после сотрясения, чтобы не помер от лишнего движения. Вот только теперь эта забота окружает его, не позволяя от нее отвернуться. Завлекает своими крепкими объятьями, не давая усомниться в том, что внутри она тоже где-то теплится и потихоньку просится наружу.       Оторвать взгляд от Саши все равно что согрешить. Он стоит, как мраморная скульптура, о чем-то размышляя. Его лицо больше не выражает грусти, только внимательный взгляд, означающий, что он готов рассказать что-то личное.       Илья понимает, одними глазами просит поделиться.       — Я всё время думаю, что со мной что-то не так. Я столько об этом думал. Столько лет… Пытался понять. Я верил, что смогу построить отношения… с ними… Всё вышло отвратно, несмотря на то, что я вкладывался на все двести, — проглатывая имена и чуть стыдливо усмехнувшись, продолжает. — А сейчас… Когда я едва ли способен на что-то… Получаю от тебя всё. Мне так… так стыдно от того, как много ты даешь, пока я кисну, как какая-то бездыханная жижа, не способная дать ничего в ответ.       Илья вздыхает, обдумывая. Теплые руки опускаются, приятно контрастируют с холодом на шее.       — Ты это ты. Весь и полностью, — хмыкнул Илья, обхватив ладонями раскрасневшиеся щеки. — Однажды я смотрел на тебя и думал: «Он заслуживает любви больше всех остальных». Я всё намекал тебе, но ты не замечал. Я не знаю, почему мое сердце выбрало тебя… Но я определенно благодарен ему за это.       Вокруг зрачка угадывалась янтарная нотка насыщенно-карего цвета. Его глаза, карие, как молочный шоколад, сияли, как тысяча взрывающихся фейерверков.       — Быть рядом с тобой — исключительно мой выбор. Переживать и заботиться — это часть любых отношений. Это высшая степень любви, я думаю.       Саша внимательно слушает, словно читает книгу, заманивающую своим сюжетом с каждой страницей. Он вдумывается в каждое слово, ловя нежный голос, так понятно и так честно объясняющий.       — Ты встречал не тех людей, но это не отменяет того, что ты сильный. Ты прошел много испытаний, несправедливо брошенных на твой путь, но… Знаешь, как оно бывает? Плохое случается. Просто случается. В этом нет твоей вины. Здесь вообще ничьей вины нет. Люди — сложный механизм, наполненный эмоциями и чувствами. Они могут барахлить, могут не работать, а могут сломаться. Поэтому они должны отдыхать и помнить, что они все еще люди. Я не должен требовать чего-то в ответ из-за своих чувств, так же, как и ты, здесь нет критериев. Достаточно быть рядом и продолжать двигаться дальше. Мне ты нравишься вот таким, настоящим.       Саша знает, что только Илья способен истолковать всё как есть. Уловить суть, скользящую по нейронам к мозгу, как ток по проводам, и электрическим разрядом привести в чувство. Успокоить бушующий хаос. Саша хочет вверить Илье не только свою жизнь и судьбу, но и всю боль, поедающую его годами, а это дорогого стоит.       Подбирать слова долго и всё так же сложно. В нём так ярко вспыхнуло всё, что он услышал, что захотелось непременно что-то сделать.       — Можно я тебя поцелую?       Конечно, можно. Давно уже можно и даже пора, но он все еще спрашивает разрешение.       Блестящие глаза сверкают еще ярче от банальности вопроса. Кивок, и Илья подается вперед, сам же целуя.       Саша неуверен только оттого, что каждый поцелуй всегда приносит волну тепла, растекающейся по всему телу, наполняя его каким-то ватным ощущением. В этом есть неопределенная сладость. Он старается действовать деликатно, мягко и во всей мере передать свое восхищение к парню.       Первым отстраняется Саша, чтобы оценить свои старания.       Илья смущенно улыбается. В нем при всем при этом уживалась долька скромности, что только добавляла ему шарма. Илья выглядел таким довольным, что на душе похорошело.       — Если мы опоздаем, Лёша снова всех достанет, — напоминает Саша.       — А мы попросим Сашу, чтобы Лёша тоже опоздал, — утыкаясь носом в плечо, шепчет Илья.       — Золотая мысль.       Со всем своим нежеланием Илья разрывает объятья. Саша разворачивается, понимая, что пора идти. Делает пару шагов, размышляя о том, как приятно тяготит в губах, и оборачивается, замечая, что рядом никто не шуршит по еще не очищенной от сугробов тропинке.       — Ты не пойдешь со мной?       Илья сощурился. Серое, затянутое облаками небо внезапно прорезалось лучами. Саша стоял, сунув руки в карманы и склонил голову, ожидая ответа, а солнце, как маяк, возвышалось прямо над его головой, обнимая своими теплыми лучами и подсвечивая мягким светом. Где-то в груди трепетно отозвалось.       — Конечно, я пойду с тобой.