Удар милосердия
20 февраля 2025 г., 12:43
"Не убивай".
Ветхий Завет. Исход, 20:13.
***
— Молю, убей меня. Я больше этого не вынесу... — Мне не позволили.***
В Городе Ангелов, который уже давно ими покинут, на очередной претенциозной вечеринке в честь успеха очередного бесталанного деятеля искусства собралась значительная часть местного бомонда. Проходило мероприятие в чьём-то необоснованно большом и помпезно украшенном доме. Здесь были собраны и хаотично разбросаны, наверное, все вещи, ушедшие с молотка в прошлом сезоне аукционов: старинные китайские вазы династии Мин, работы Ван Гога, Пикассо, Уорхола и Бэнкси, редкое издание Конституции США под стеклянным куполом, кроссовки Майкла Джордана, бивень мамонта, бесформенные скульптуры современного искусства и десяток других не связанных здравым смыслом приобретений. Лощёное событие решил посетить и находящийся на пике популярности художник и филантроп Уоллес Харт. Для выхода в свет он выбрал неброские светло-серые джинсы и белую водолазку, потому что хотел таким образом обособиться от общества экстравагантных личностей. Его сопровождала Маргарет Фокс, рыжеволосая девушка в элегантном коктейльном платье бордового цвета, с которой они были помолвлены и планировали пожениться через месяц. Уоллес изначально не собирался уделять внимание столь утомительному времяпрепровождению, но Мэгги, которую он так ласково называл, убедила его в том, что знаменитостям, чтобы мир о них не забывал, иногда необходимо появляться в популярных, хоть и унылых местах. Спустя час после начала Уоллес ещё ни с кем не заговорил, исключая формальные приветствия. Он сидел в удобном кресле и, чтобы занять себя, брезгливо протыкал шпажкой оливки, покоящиеся на дне бокала из-под мартини, потому что не переносил их вкус без алкоголя. Маргарет же порхала по залам и обзаводилась новыми связями, которые могли бы оказаться полезными в будущем. С ней охотно знакомились, потому что многие из присутствующих слышали, что она первоклассный адвокат. А к услугам таких специалистов им частенько приходилось обращаться. Уоллес в глубине души презирал многих своих коллег по ремеслу, считая их бесхребетными и беспринципными, однако был слишком добродушным, чтобы это как-то проявлялось внешне. К тому же слава была для него скорее обузой, чем поводом для гордости. Он стал художником по единственной причине: отстаивать свои убеждения и продвигать их в массы через творчество. Поэтому конец вечеринки Уоллес воспринял бы как освобождение от жестокой пытки, которое пока что не предвиделось. В другом конце комнаты, облокотившись на стену, стоял мужчина в строгом чёрном костюме, рубашке и туфлях, наблюдающий за Уоллесом Хартом и постукивающий пальцами правой руки по штанине с интервалом ровно в полторы секунды. На лице у него были тёмные солнцезащитные очки с круглой оправой, так что направление его взгляда невозможно было определить. Наконец-то он решил подойти и разместиться в соседнем кресле. — Добрый вечер. Вы ведь Уоллес Харт, известный гиперреалист? — протянул руку незнакомец. — Привет. К сожалению, да. А ваше имя? — поздоровался в ответ, пожав её, Уоллес. — Оуэн Фелл. — Приятно познакомиться. Раньше не видел вас на таких мероприятиях. Правда, не могу сказать, что сам завсегдатай, но всё же. — Я долгое время жил с семьёй в Канаде, а потом обустраивался здесь. Было как-то не до торжеств, тем более таких пафосных. — Тоже заметили? — Тут буквально всё кричит о том, что в высших кругах деньги — неиссякаемый ресурс. — А это и не так далеко от истины, — Уоллесу начинал импонировать собеседник, поэтому он не прекратил разговор после нескольких фраз, как обычно делал. — Чем вы занимаетесь? — Я учился на ветеринара, но жизнь доходчиво объяснила, что данное занятие мне не подходит. А сейчас я бы причислил себя к некоему подвиду философов. У меня есть задумка одного проекта, который я постараюсь вскоре реализовать, — ответил Оуэн. — Звучит любопытно. Поделитесь? — Не хочу хвастаться раньше времени. Иначе слова могут оказаться пустыми, и я буду выглядеть нелепо. — Уважаю ваш подход. — Предлагаю перейти на "ты", чтобы отбросить фальшивые формальности. — Почему бы и нет, — согласился Уоллес. В это время Маргарет заметила, что её жених нашёл себе компаньона и перестал дуться, сидя в одиночестве. Она подошла к Уоллесу и обняла его, присев на подлокотник кресла. — Милый, не представишь меня своему новому другу? — спросила Мэгги и посмотрела в лицо находящегося рядом человека, но невольно отвела взгляд, потому что вместо его глаз увидела в линзах своё искажённое и тусклое отражение, словно лишённое жизненных сил. — Эта ничуть не навязчивая красотка — моя будущая жена Маргарет Фокс. — Польщён таким знакомством, — с учтивостью сказал Оуэн и поцеловал руку девушки. — Взаимно, — добавила Маргарет. — Уоллес, честно признаюсь, твои работы приносят мне колоссальное удовольствие. Они выполнены с отточенным мастерством. Поражает техническая сторона: кажется, что перед тобой не полотно, а фотография прямо с места трагического инцидента, — поделился Оуэн. — Но настоящей загадкой для меня является тот диссонанс, который появляется из-за антагонизма между твоим мировоззрением и тематикой твоих картин. Насколько я знаю из различных интервью, ты гуманист, не так ли? — Гуманизм и пацифизм святы для меня. Сложно представить, чтобы здравомыслящий человек придерживался других взглядов. Это попросту дико. — Маргарет, а вы разделяете такую точку зрения? — Конечно, только я не настолько фанатична, как он, и могу без криков выслушать другие точки зрения, — с иронией ответила она и посмеялась. — Со мной тоже можно на "ты". — Хорошо, буду иметь в виду. Я всё равно никак не могу понять, Уоллес, почему ты тогда рисуешь такие жестокие сцены? Картина "Материнский инстинкт" оставила у меня неизгладимое впечатление после того, как я её увидел в первый раз. Застывший момент, изображённый во всех подробностях, в котором обезумевшая от голода мать поедает своего младенца, действительно внушает первобытный страх. Это одновременно и аллюзия на безжалостные законы дикой природы, и переосмысление "Сатурна, пожирающего своего сына" Гойи. Гениально и вызывающе, но как ты себе позволил такое? — Ты не первый, кто спрашивает, но всё довольно логично. Я объясню. Одна из основных движущих сил человека — жестокость. Ещё де Сад писал: "Самая сильная страсть человеческая — страсть причинять зло". Люди всегда требуют хлеба и зрелищ. Возьмём хотя бы гладиаторские бои или средневековые пытки и казни. Сейчас же, во времена условностей и иллюзии гуманности, такое вне рамок закона и общественной морали, а толпы фанатов собирает спорт или реалити-шоу. Отголоски прошлых веков, которые не смущают совесть зрителя. Но природную жажду расправы так легко не утолить. — Я часто говорю ему, что он слишком много читал своего любимого де Сада, — пошутила Маргарет. — Неправда, я во многом не согласен с ним. А именно с его бескомпромиссным приговором человечеству, — возразил Уоллес. — Видишь, Оуэн, на такие темы с ним можно разговаривать только серьёзно, — сказала Маргарет и поморщилась. — Я всегда по достоинству оценивал серьёзный подход к делу, — заявил Оуэн. — Я поставил перед собой цель давать людям желаемое, но запретное, как эмоциональную разгрузку. Может слишком самонадеянно, и всё же. Я надеюсь, что им не хочется совершать насилие после моих натуралистичных картин с ужасами нашей действительности. Если человек не может сдержаться от причинения боли другим, то он ничем не лучше зверя, — продолжил Уоллес. — Тогда чем твои работы отличаются от спорта и реалити-шоу, которые ты привёл в пример? По сути, эти социальные явления тоже могут служить своеобразной альтернативой беспорядочному насилию, разве нет? — попытался подловить оппонента Оуэн. — Так и есть, но в этой дикости участвуют живые люди. А в моих работах страдают только образы людей. И у меня всё выглядит куда красочнее, — добавил Уоллес и посмотрел на Маргарет в поисках подтверждения. — Настолько, что они меня пугают. Признаюсь тебе по секрету, Оуэн. Мне не нравится то, что рисует Уоллес. Но причины, из-за которых он это делает, благородны и заставляют меня гордиться им. — А мне, наоборот, приносит наслаждение то, что нарисовано, и то, как это нарисовано. Тем занятнее узнавать о картинах больше. Уоллес, у тебя довольно любопытная позиция. Я бы даже назвал её по-наивному смелой. А не может оказаться, что ты, например, вдохновляешь слишком впечатлительных людей, в частности людей с повреждённой психикой? Кроме того, мало кто, если есть вообще хоть кто-то, понимает твой глубокий посыл. Скорее всего, поклонники твоего творчества бездумно возводят в культ всё, что выходит за рамки дозволенного, потому что их забавляет инфантильное диссидентство. — Ха-ха, — предположение Оуэна позабавило Уоллеса, — я смотрю, ты не особо высокого мнения о людях. Больных может спровоцировать всё что угодно. Было бы несправедливо из-за этого делать их изгоями или вовсе отказываться от творчества. Таким людям требуется лечение должного уровня и качественные препараты. Я, конечно, не питаю иллюзий, что все осознают цель моего творчества. Но в любом случае оно несёт терапевтический эффект. — Правильно ли я понимаю, что ты объясняешь свою дикую популярность не духом нигилизма и тягой к разрушению у людей, а своей благородной миссией? Закрадывается мысль, что картины терапевтичны непосредственно только для тебя. Во всех рецензиях отмечают в основном запредельный уровень передачи реальности, кто-то даже усматривает сатирические черты. Однако я не встречал ни слова о том, что твои работы облагораживают общество и устраняют насилие. Я искренне считаю, что придавать им такое значение, равноценно самообману и подмене чёрного на белое, а ведь вся их прелесть заключается в тёмной стороне, инстинктивно привлекающей нас, — сказал Оуэн, устало улыбнувшись, и на его очках мелькнули блики. — Если бы я почувствовал, что получаю удовольствие от рисования картин, то прекратил бы этим заниматься. Важен сам смысл, который вкладывается в работы. Иногда мне мучительно касаться кисточкой холста и выводить обречённые силуэты. Это всё, что я могу тебе сказать, пока не потерял веру в людей. — Достойно, хоть и спорно. Мне кажется, получилась вполне неплохая дискуссия. Прошу, приходите ко мне в гости на следующих выходных, разумеется, если у вас найдётся свободное время, — любезно пригласил новых знакомых Оуэн и выжидающе посмотрел на них. — Милый, что скажешь? Я не против, — поделилась мнением Маргарет. — С удовольствием, — сухо ответил Уоллес, а в его голове пронеслись мысли о необходимости защищать свои убеждения в предстоящих словесных схватках с новым соперником. — Замечательно! Возьмите визитку с моим адресом, я несколько старомоден в этом плане. На чёрной матовой визитке шрифтом белого цвета были написаны имя и фамилия, название улицы, номер дома и домашний телефон. Оуэн попрощался и поспешно удалился, будто скрываясь от яркого света, исходящего от претендующих на изысканность, но выглядящих аляповато ламп. Маргарет вернулась к лавированию между гостями, а Уоллес, продолжая сидеть в кресле, предавался осмыслению своих концепций и с каждым проносящимся доводом всё больше убеждался в своей правоте. Однако теперь окружающая обстановка начала угнетать его ещё сильнее. Он ловко выцепил из толпы свою невесту и внушил ей то, что уже достаточно посветил лицом и что пора делать отсюда ноги. Она не стала возражать, и они вызвали такси, чтобы добраться домой. По пути Мэгги воодушевлённо хвасталась приобретёнными знакомствами и живописно вырисовывала возможные перспективы, но Уоллес задумчиво глядел в окно, пропуская её речи мимо ушей. Впервые за долгое время кто-то всколыхнул в нём гладь незыблемых истин. Столпы его постулатов на мгновение пошатнулись. Он не раз размышлял над тем, какие обстоятельства могли изменить его точку зрения, сломить принципы, которые являются для него основой человечности. Уоллес никогда не испытывал по-настоящему роковых жизненных трудностей, которые проверяют на прочность, но имел ту странную, ничем не обоснованную уверенность в себе, сравнимую с деятельностью ледокола. Возможно, где-то очень глубоко внутри, там, куда мы боимся заглядывать, предполагая, что можем обнаружить запретные и пугающие желания, хранилась мания Уоллеса попасть в условия, позволяющие удостовериться в истинности его представлений. Они доехали до места назначения и, утомлённые, кто неугомонной активностью, кто напряжённым мыслительным процессом, распластались на огромной двуспальной кровати. Уоллес искренне похвалил Мэгги за предприимчивость и целеустремлённость, хотя не вник ни во что из того, что она успела рассказать ему в машине. Она благодарно поцеловала его и пошла в душ, а он уставился в потолок отсутствующим взглядом, пытаясь очистить разум. Вернувшись, Мэгги застала его отрешённым от реальности и погружённым в себя. Она редко находила возлюбленного в подобном состоянии. — Уолли, всё в порядке? — А? — он вышел из оцепенения. — Ты будто куда-то провалился. Нечасто можно увидеть тебя таким. Это из-за Оуэна? Можем вежливо отказаться от приглашения, если ты не хочешь, — Маргарет была очень проницательна и чуть ли не читала его мысли. — Я же не заблуждаюсь, да? — внезапно спросил Уоллес. — Ты о чём? — Насчёт моих убеждений... — Конечно, и ты знаешь, что я поддерживаю их, только у меня более скептический взгляд на вещи. А ты до жути идейный и принципиальный, и мне всегда это нравилось в тебе. Мэгги понимала, что слова не особо помогают вывести его из смятения. Тогда она прильнула к нему и нежно поцеловала. Пришлось потратить ещё немного времени и изобретательности для того, чтобы погрузить его обратно в реальность. После этого они утонули в обоюдных ласках, и только в тот момент Уоллес смог отвлечься от событий минувшего дня.***
Оуэн Фелл жил на окраине Бель-Эйра, престижного и спокойного района западной части Лос-Анджелеса. Высокий уровень приватности этого места позволял обитателям наслаждаться блаженным уединением, таким необходимым для ценителей обособленности от шумной суеты. Уютная изоляция полностью удовлетворяла все предпочтения Оуэна. Он хоть и не был здесь чужим, всё ещё не стал своим, приехав после долгих лет жизни в Канаде. Поэтому его выбор пал на удалённый от глаз участок с одноэтажным особняком, небольшим аккуратным садиком, обрамлённым живой изгородью, и неглубоким бассейном, которым никто не пользовался, но который тем не менее приходилось очищать от падающей листвы. Дом был построен в стиле модерн и состоял из трёх секторов кубической формы, плоской чёрной крыши, стен, облицованных панелями из тёмного дуба, большой гостиной с панорамными окнами и спальнями, обращёнными на задний двор. Под особняком находился просторный подвал, который Оуэн собирался использовать для своего проекта. Дом был воплощением строгости, утончённости и безэмоциональности, для достижения чего постарался его владелец. К Оуэну в первый раз должны были прийти с визитом, поэтому он решил основательно подготовиться и произвести впечатление гостеприимного хозяина, чтобы они захотели вернуться. В гостиной он устроил чуть ли не целый банкет, заказав итальянские блюда из ресторана Bestia, одного из самых престижных в Лос-Анджелесе. Оуэн ожидал новых знакомых к семи часам вечера и без пяти семь сосредоточенно наносил последние штрихи. Гостиная теперь выглядела так, будто она существует, чтобы действительно служить своему назначению. Оуэн услышал подъезжающую машину, надел свои очки, чьи тёмные стёкла служили непроницаемым барьером, и вышел из дома, чтобы встретить гостей. Уоллес и Маргарет оделись буднично и в то же время стильно. Одежда была брендовой, но, как по-настоящему хорошие вещи, не кричала о своей цене. Оуэн отметил про себя, что они, по всей видимости, относятся к этому визиту без излишней официальности, хоть и никогда раньше здесь не были. Он довольно сдержанно их поприветствовал, нацепив полуискреннюю улыбку. Маргарет прямо излучала оптимизм, потому что давно не ходила с Уоллесом на неформальные встречи: он предпочитал безвылазно сидеть дома, либо наслаждаясь её обществом, либо рисуя картины. Поэтому сейчас Уоллес с непривычки ощущал какое-то напряжение, которое подпитывалось пониманием того, что сегодняшний вечер не обойдётся без сочинения апологии своих убеждений. Оуэн предложил им сначала осмотреть его владения, а потом перейти к ужину. Маргарет особенно понравился садик, поэтому они там задержались, а Уоллес оценил общий стиль. Кроме того, в одной из комнат оказался оригинал его же картины, что немало озадачило художника. — Вижу, ты смог отыскать свою работу? Пришлось за неё отдать солидную сумму, но оно того стоило. Одна из моих любимых, — поделился Оуэн. — "Шальная пуля"? Странно, мне она всегда казалось не самой удачной работой, — покривился Уоллес. — Исполнение, возможно, не предел твоего профессионализма, но меня с первого же взгляда зацепил сюжет, а потом, проанализировав его, я пришёл в восторг. — Не то чтобы он очень оригинальный, как и название. В начале своего пути я был слишком прямолинеен. — Не всегда произведение должно изобиловать аллюзиями. Иногда достаточно и метафорического удара топора в самую суть. — Может быть и так, — согласился Уоллес. — Буквальное отображение того, как алкоголизм разрушает семьи, выглядит действительно смело. Особенно красноречивы фрагменты головы сына, случайно попавшего под выстрел нетрезвого отца, которые разлетелись по снегу, — восхитился Оуэн. — Мне в этой картине нравится только олениха с оленёнком. Они убежали после раздавшегося выстрела и смогли избежать участи персонажей "Бэмби", — покосилась на него Маргарет и криво усмехнулась. — Необычное замечание, но с годами я проникся цинизмом, так что акцентирую внимание только на его проявлениях. — А по тебе и не скажешь, — решил съязвить Уоллес. Ему было одновременно лестно, что его творчество ценят, но и не по себе, потому что он пока не мог определить степень одержимости его персоной. Рядом с комнатой находилась дверь, скрывающая проход в подвал. — А что за этой дверью? — поинтересовалась Маргарет. — Сейчас там нет ничего любопытного. Когда появится хоть что-то, стоящее вашего внимания, я обязательно продемонстрирую. А теперь предлагаю пойти поужинать, — сменил тему Оуэн. Трапеза проходила довольно успешно, потому что ассортимент блюд был так обширен, что найти что-то себе по вкусу не составляло труда. Уоллесу захотелось поесть пиццу. Просто обычную пиццу. Он взял несколько кусочков "Маргариты", подметив про себя каламбур, но решил промолчать и задорно взглянул на Мэгги, которая пыталась намотать на вилку скользкие спагетти с чернилами каракатицы. Оуэн методично накалывал на зубцы ингредиенты салата "Цезарь", словно препарируя его, и медленно пережёвывал. Сопровождало блюда вино пино нуар, которое хозяин дома подливал, как только у гостей опустошались бокалы. — Хотел у вас узнать, какой точки зрения вы придерживаетесь относительно теизма? — внезапно прервал молчание Оуэн. — Судя по твоим нравственным идеалам, Уоллес, ты вполне мог бы быть добропорядочным христианином. — Я — атеист. Давно прошли те детские годы, когда я мог верить в кого-то вроде всемогущего существа, способного как создать, так и разрушить мир по собственному желанию, — ответил Уоллес. — А я считаю себя агностиком. Было бы здорово, если бы со смертью мы не заканчивали свой путь. Хотя религиям я не доверяю. Какие-то они все слишком наивные, — поделилась мнением Маргарет. — Уоллес, тогда как ты относишься к постулатам христианства? Они ведь оберегают то, что ты сам так стремишься защитить. — С некоторыми положениями действительно нельзя не согласиться. Однако образ Бога, который нам проповедуют, складывается из сплошных противоречий. Взять, например, заповедь "Не убивай" из Ветхого Завета. Если представить, что Бог существует, то это первая заповедь, которую он сам же и нарушил бы. На то он якобы и высшее существо, чтобы не соблюдать правила, но всё это слишком лицемерно. — В таком случае какая именно основа твоих принципов? На чём ты выстраиваешь эту нерушимую башню? — Мораль и гуманизм. Светскость не подразумевает бездуховность. — Отлично. Думаю, можем перейти к десерту, — предложил Оуэн. Он принёс из холодильника две тарелки с тирамису и поставил перед гостями. — А ты сам останешься без сладкого? — поинтересовалась Маргарет. — Не приемлю сладкое, поэтому заказал только вам. Надеюсь, что вы останетесь довольны. — Очень мило с твоей стороны! Девушка взяла ложку и отломила кусочек тирамису, вкус которого оказался волшебным, что отразилось на её лице. Увидев это, Уоллес решил не отставать. Ему хотелось заесть очередные вопросы, навязанные Оуэном. Он всё ещё не понимал, хочет ли тот разрушить его принципы или здесь кроется что-то совсем иное. Когда ужин подошёл к концу и гости собрались уходить, Оуэн напоследок закинул новую удочку в качестве прощального развлечения. — Уоллес, а можешь ответить ещё на один вопрос, перед тем как вы уйдёте? — Конечно, давай, — нехотя отозвался он. — Ты за аборты или против них? Кто-то считает, что это убийство. — Глупо считать, что эмбрион — это человек. Тем более женщины имеют полное право распоряжаться своим телом, — Уоллес с уважением глянул на Мэгги. — И это ещё один камень в огород религии. — Иногда Уоллес нагоняет слишком много пафоса. Ты, возможно, уже заметил, — смеясь, сказала Маргарет. — Ничего страшного. Главное, что говорят, а не как. Тогда до встречи. — А приходи-ка теперь ты к нам. Например, на следующей неделе в пятницу в восемь. Твоя очередь, — любезно сказала Маргарет. — Милый, ты же не против? — Ничуть, — ответил Уоллес и закатил глаза так, чтобы никто этого не заметил. — С удовольствием приму ваше приглашение. — Ну и чудненько, — с улыбкой заключила она.***
— Зря ты его позвала... — Почему это? Правила приличия не просто так существуют, — возмутилась Мэгги. — У тебя и так нет друзей. — Они только отнимают время. Вот и сейчас надо готовиться, чтобы принять его, а нам пора бы уже начать собираться в поездку, — ворчал Уоллес. — Мы уезжаем только в воскресенье вечером. Дело же не в этом, признавайся. Ты же знаешь, что я тебя насквозь вижу. — Ладно. Оуэн меня провоцирует. Я постоянно напряжён из-за того, что в любой момент надо быть готовым отстаивать свою позицию. — Скажи ему, что не хочешь беседовать на эти темы, ты же взрослый человек. — Ты не понимаешь. Это слишком важно, чтобы просто так отмахнуться, — серьёзно сказал Уоллес и посмотрел Мэгги прямо в глаза. — Тогда объясни мне, — отрезала она. Они почти никогда не ссорились между собой. Но Мэгги очень не любила, когда кто-либо сомневался в её способностях трезво оценить ситуацию и сделать правильные выводы. Поэтому она понемногу начинала закипать и ему нельзя было ошибиться в выборе варианта развития событий. — Я никогда не говорил тебе этого, потому что мне тяжело вспоминать, — начал поникшим голосом Уоллес, — но стоило признаться раньше. Когда я учился в старшей школе, к нам в класс перевелась новенькая из какой-то глубинки. Она была безграмотная, и к тому же её внешность и поведение вызывали отвращение почти у всех. Засаленные волосы, пухлое лицо, покрытое прыщами, несуразная походка и огромные очки, делающие её похожей на дефектную сову. Естественно, что в такой среде, как школа, она была обречена на вечные издёвки. В то время я был худшей версией себя и вовсе не обладал чуткостью. Эмпатия для нас была всего лишь очередным заумным словом, в значение которого можно даже не вникать. Поэтому я присоединился к травле, ни на секунду не задумываясь о причинах и последствиях своих действий. Доходило даже до того, что я лично кидал в неё грязью на улице. Очевидно, ни к чему хорошему это привести не могло. Подростки осознают свои ошибки только тогда, когда случается трагедия. Когда становится слишком поздно, чтобы что-то исправить. Однажды Миранда Шип — её имя мне не забыть — не пришла в школу, хотя раньше не пропускала ни одного урока. Мы подумали, что она заболела, и сильно расстроились, потому что остались без развлечения. На следующий день учительница сообщила нашему классу, что Миранда покончила с собой. Выяснилось, что вместо предсмертной записки на её столе в комнате нашли список одноклассников, в котором не было всего пары человек, не трогавших её. С нами провели профилактическую беседу, а историю замяли. Долгое время после этого случая мне снился клочок бумаги, на котором горело моё имя, выведенное кровью, и я просыпался с криками отчаяния. Только тогда мне стала ясна ценность человеческой жизни. Я поклялся никогда не прощать себя и нести этот крест до смерти. Вот, где берут начало мои принципы. Именно поэтому гуманизм так важен для меня. Уоллес закончил исповедь и уставился пустым взглядом куда-то сквозь само время. Мэгги не могла вымолвить ни слова. Тишина непреднамеренно превратилась в минуту молчания.***
Картины Уоллеса и адвокатская деятельность Маргарет позволили им приобрести солидный участок с роскошным двухэтажным домом в Брентвуде, элитном квартале Вестсайда. Чёрная дверь была единственным тёмным пятном, выделяющимся на белоснежной постройке в стиле неоклассицизма. Перед входом стояли две колонны, поддерживающие балкон. От центральной секции в обе стороны отходили две дополнительные, в которых было по три окна со стороны фасада. Во дворе были беспорядочно разбросаны топиары в форме геометрических фигур, специально подобранных Маргарет. Помещения были очень просторными, особенно кухня, на которой с лёгкой подачи изысканной руки могла твориться магия кулинарии, и три спальни, хотя задействовалась лишь одна из них — та, в которой находилась огромная кровать с мягким, словно облако, матрасом. В другой спальне стояло пианино, используемое девушкой, когда она была в особо хорошем расположении духа. Уоллес любил слушать её пассажи, хоть в отличие от Маргарет никогда и не разбирался в музыке. Работал он на втором этаже в комнате, обустроенной под студию. В ней было огромное панорамное окно, через которое свободно проникал свет, необходимый для творчества Уоллеса. Иначе он бы безвылазно пребывал в депрессии, рисуя тематические сюжеты. К приходу гостя Маргарет приготовила немногочисленные, но безумно вкусные блюда. Обычно они ходили в ресторан или заказывали еду, однако в этот раз девушка даже решила сделать своего фирменного жареного цыплёнка в кисло-сладком соусе. Уоллес апатично сидел на диване и разглядывал узоры на выключенном электрическом камине, ожидая Оуэна с минуты на минуту. Раздался звонок в дверь. Реакции не последовало. — Уоллес! Открой дверь, я ещё тут не закончила, — крикнула Мэгги из кухни. Навязчивая трель прозвучала повторно. Уоллес поднялся с дивана, ощущая какое-то внешнее давление, расправил плечи и зашагал, на ходу меняя кислую мину. За дверью его встретили два непроницаемых стёклышка, за которыми, приложив достаточно усилий, можно было обнаружить Оуэна. — Салют! А где Маргарет? Я принёс ей цветы, а тебе бренди, — с воодушевлением поздоровался Оуэн. — Не стоило так заморачиваться. Проходи. Можешь расположиться на диване в гостиной. Мэгги на кухне заканчивает приготовления. Уоллес нехотя взял подарки и прошёл на кухню. — Оуэн принёс тебе какой-то букет, а мне бутылку алкоголя. — Как мило с его стороны. О, это же ликорисы! Какие красивые цветы. — Зачем он это сделал? Мы же ему ничего не приносили. Поставил нас в неловкое положение, — негодовал Уоллес. — Ладно тебе, может у него так принято. Мы же не знали. В следующий раз тоже что-нибудь захватим. — Только не говори, что будет следующий раз... — Перестань, — оборвала его Мэгги и прошла в гостиную. — Привет, Оуэн! Спасибо за ликорисы, они чудесны. — Рад, что ты осталась довольна. Подбирал, основываясь на ассоциациях, специально для тебя. — Хочешь посмотреть дом? — спросила Маргарет. — К глубочайшему сожалению, вынужден отказаться. Сегодня я не обладаю достаточным для этого временем. Мне нужно продолжать работу над проектом. Хочу побыстрее его закончить и показать вам. — Печально. Ну, тогда в другой раз. На ужин хоть останешься? Не говори, что я зря его готовила. — Разумеется. Я не позволил бы себе обесценить твои старания. — Ой, а мы не сможем увидеть твою работу, — встрял Уоллес, в душе злорадствуя. — Послезавтра нас уже здесь не будет. — Вы уезжаете? И так скоро? Это удручает. — Мы решили заскочить на Гавайи, отдохнуть там недельку и сыграть свадьбу без гостей, только для себя. А потом поедем куда-нибудь в медовый месяц, — поделилась Маргарет. — Поздравляю с таким счастливым событием. А во сколько вы отправляетесь? — занервничал Оуэн и незаметно начал через каждые полторы секунды стучать пальцами по бедру. — Наш рейс в Гонолулу отправляется в тринадцать минут девятого, — ответила девушка. — Понимаю, что прошу о слишком большом одолжении. Но не могли бы вы посетить меня буквально на полчаса в воскресенье до вашего вылета? Я приложу все усилия, чтобы завтра завершить проект. Боюсь, что через месяц он уже потеряет презентабельный вид. — Нам ещё нужно собраться в поездку. Ну, ты и сам понимаешь. Так что без обид, — равнодушно заявил Уоллес и похлопал Оуэна по плечу. — Мы найдём время. Я уже почти собрала все наши вещи. Остальное можно и завтра, — быстро проговорила Маргарет, пока гость не отреагировал. — Но... Когда ты успела?! — Не могу выразить, насколько благодарен вам, — сказал Оуэн и успокоился. — Пустяки, — весело бросила Маргарет в то время, как Уоллес помрачнел. По приглашению хозяйки они перешли в столовую. Большую часть ужина, когда не надо было есть, Оуэн неподвижно сидел с задумчивым видом. Но он прилежно пробовал и хвалил блюда, периодически сменяемые на столе. Уоллес посредством силы воли сохранял угрюмость, наслаждаясь своим любимым цыплёнком. Маргарет же безуспешно пыталась завязать беседу на отвлечённые темы. Внезапно под конец трапезы Оуэн проявил инициативу. — В вашем доме висят картины Уоллеса? Я был бы счастлив их увидеть. — Нет, — резко ответил Уоллес. — Мне более чем достаточно их рисовать. Я не оставляю свои работы дома. — Прискорбно. Я считаю, что картины в месте создания раскрываются по-особенному. — Здесь бы я попросту не смог на них смотреть. — Что ж, творцу лучше знать. А мне, между прочим, на днях пришла в голову презабавнейшая мысль по поводу тебя, Уоллес. — Расскажи, — воодушевлённо попросила Маргарет. — Я подумал, что для Уоллеса "Проблема вагонетки" является неразрешимой этической дилеммой. Любопытно, как бы ты с ней справился? — Я не собираюсь даже думать об этом, — отрезал он. — Что и требовалось доказать, — с триумфом отметил Оуэн. Маргарет звонко рассмеялась. А у Уоллеса не было настроения, чтобы отвечать на провокацию, поэтому он продолжал ковырять вилкой порезанные овощи. Тогда Оуэн решил подобраться с другой стороны. — Я искренне верю, что пора отменить мораторий на смертную казнь в Калифорнии. Как тебе кажется, Маргарет, это хорошая идея? — Что ты, чёрт возьми, сказал? — взорвался Уоллес. — Милый, ты чего? Успокойся. Он же тебя дразнит. — Ты серьёзно считаешь, что смертную казнь надо вернуть? Так может думать только последний псих. — Допустим, ты со мной не согласен. Возможно, когорта насильников, маньяков, террористов и остальных людей в твоём мире имеют право на жизнь. В таком случае мне интересно услышать твоё мнение об эвтаназии, — сказал Оуэн и пристально посмотрел в зелёные глаза Уоллеса через мрачные стёкла. — Очередной глупый вопрос, понятно. Для меня эвтаназия ничем не отличается от самоубийства. Невозможно представить ситуацию, в которой я осознанно пошёл бы на самоубийство. Нет ничего важнее человеческой жизни, — через минуту ответил Уоллес, который понял, что над ним издеваются, и постепенно начал остывать. — А мне кажется, что всё не так однозначно… — высказалась Маргарет. — Ты, правда, так считаешь? — с недовольством в голосе спросил Уоллес. — Если человек неизлечимо болен и ему остался только небольшой временной отрезок мучительного существования. Всё, что он испытывает, это невыносимые страдания. Что может быть гуманнее, чем избавить кого-то от боли? — добавил Оуэн. — Тогда он потеряет не только боль, но и последнюю возможность побыть в кругу близких, пересмотреть любимый фильм или перечитать любимую книгу. После смерти наше сознание угаснет и мы уйдём в пустоту. Нужно использовать всё время, которая жизнь даём нам. Иначе зачем мы вообще живём? — закончил риторическим вопросом Уоллес. — Я люблю жизнь всем сердцем, но тут согласна с Оуэном... Моя мама была больна раком, и я видела, как она страдала в последние месяцы жизни. Ни один человек не должен такое терпеть. Возможно, если бы тогда у нас была разрешена эвтаназия, то она бы ушла безболезненно... Сама бы я точно не выдержала... — поделилась Маргарет. — Я не знал… — Уоллес опешил, услышав об этом впервые. — Мои соболезнования. Прости, не хотел воскрешать в тебе подобные воспоминания, — проявил участие Оуэн. — Не бери в голову, это было давно. — Я думаю, что мне стоит оставить вас и отправиться домой. Большое спасибо за ужин, Маргарет. Это был настоящий триумф кулинарного искусства. Надеюсь, что увижу вас в воскресенье. — Непременно, — ответила с грустной улыбкой Маргарет, пока Уоллес в оцепенении обдумывал её слова.***
— Почему ты раньше не рассказывала о причине смерти своей матери? Я и не подозревал, что тебе довелось пережить такое... — спросил подавленный Уоллес после ухода Оуэна. — По тем же причинам, что и ты. Мне больно вспоминать, — дрожащим голосом ответила Мэгги. — Понимаю. Тогда давай получше узнаем друг друга? — Хорошо. С этого и начнём на Гавайях. Уоллес и Мэгги застыли в объятиях, которые вернее любых слов сообщали о том, что наступил совершенно иной этап в их отношениях. Этап, скрепляющий две одинокие души в единое целое до конца жизни.***
Часть субботы Уоллес потратил на то, чтобы сложить оставшиеся вещи, потом достать их обратно из-за того, что чемодан не закрывался, повторить эти действия ещё пару раз и, сдавшись, позвать на помощь Мэгги. Покончив с самой трудной подготовительной частью путешествия, Уоллес перед отъездом решил пригласить свою девушку в Гриффит-парк. Ему показалось, что будет романтично и символично перед свадьбой посетить памятное место, где они познакомились. В тот день комбинация случайностей столкнула двух людей в одной точке, чтобы те могли воспользоваться моментом и изменить жизнь друг друга. Пойди он или она по другой тропинке, а территория парка огромна, и их союзу не суждено было бы состояться. Уоллес часто задумывался над ролью хаоса в формировании его реальности и удивлялся своей удаче. Он не понимал, чем заслужил любовь, счастье, известность, богатство и другие эфемерные явления, когда-то выдуманные людьми, чтобы было чем заполнить пожирающую изнутри пустоту и прикрыть бессмысленность существования. Иногда ему казалось, что это плата за избранную им миссию: вдруг стремление делать добро окружающим всё-таки что-то да значит. Но после коротких вспышек наивного идеализма Уоллес вспоминал, что ему просто повезло и другого объяснения быть не может. На его месте мог оказаться кто-то другой, однако сейчас в Обсерватории Гриффита именно Уоллес наслаждался вкусом губ Мэгги, ощущая невесомость воздушного вальса. Здесь же прошло их первое официальное, как они его назвали, свидание. Момент из прошлого наложился на момент из настоящего, породив яркое мгновение эйфории, отблеск которой никто и никогда не отнимет у Уоллеса.***
Маргарет и Уоллес стояли с чемоданами перед домом Оуэна и ждали, когда им откроют дверь. Уоллес, после чудесного вечера, вдохнувшего в него новые силы, захотел порадовать Мэгги и без препирательств согласился нанести последний, как он надеялся, визит Оуэну. А уже после медового месяца можно будет не возобновлять общение, которое, к счастью, неизбежно прервётся. Он подумал, что как-то да выдержит полчаса в утомительном обществе Оуэна, потому что, возможно, тот не станет донимать его болтовнёй и сфокусируется на показе своего проекта. Однако Уоллес настоял на том, чтобы не брать никакой подарок с собой. Хозяин, весь вымотавшийся, поспешным рывком открыл дверь и начал благодарить гостей за то, что у них всё-таки получилось выкроить время, чтобы посетить его. Зайдя в дом, они оставили чемоданы у входа и по просьбе Оуэна прошли в гостиную. Он принёс им бокалы с заманчиво пузырящимся шампанским и попросил отметить с ним завершение его первой экспериментальной работы. Маргарет сразу же изъявила желание на неё посмотреть, но Оуэн сказал, что сначала кратко изложит суть дела. — Я бы изъявил желание для начала подискутировать с Уоллесом на тему природы войны, однако понимаю, что времени сейчас у нас не хватит. Само собой разумеется, что ты, скорее всего, против войн в любых их проявлениях. Я согласен с тобой, но исключительно по той причине, что их начинают и ведут с ложными, эгоистическими целями. Хотя вряд ли можно найти более совершенную и продуманную форму борьбы за выживание. Четыре всадника Апокалипсиса — идеальные символы устройства мира. Их воля и способность человека ей противостоять определяют достойных жить. Уоллес хотел было возразить, но взвесив все за и против, пришёл к выводу, что лишь начнёт затяжной спор, поэтому он промолчал и не прогадал: Оуэн сменил тему разговора. — Но ладно, не будем сейчас об этом. Для понимания моего проекта стоит поразмышлять только над одним феноменом. Над феноменом убийства человека. — Надеюсь, у тебя в подвале не окажется гора трупов. И ты не пополнишь её нами, — Маргарет украсила свою шутку смехом. — Нет, я всё-таки не психопат. В первую очередь я — человек, который ищет ответы на вопросы и доказательства своих взглядов. Извините, мне на несколько минут нужно спуститься и кое-что проверить, — неожиданно сказал Оуэн и стремительно скрылся за дверью, ведущей в подвал. Уоллесу не нравилось, что этот фарс может затянуться хотя бы на одну лишнюю минуту. Поэтому, чтобы как-то скоротать время, он взял пустые бокалы и отнёс на кухню. Там он заметил, что один ящик не до конца закрыт. Любопытство взяло верх и заставило проверить его содержимое. Внутри стояла ничем не примечательная пустая склянка, на которой от отодранной этикетки остался только липкий слой. Уоллес взял её, повертел, из-за чего угодил большим пальцем в клей, и положил на место. Он задвинул ящик, потому что вид деревянного зева его начал бесить, и вымыл руки. Маргарет в это время заглянула в дверной проём, ничего не увидела из-за полного отсутствия освещения и громко осведомилась о том, скоро ли Оуэн поднимется. — Вы уже можете спускаться ко мне. Только прошу вас, аккуратно, там достаточно много ступенек, — раздался голос снизу. — Но тут слишком темно, можешь включить свет? — Ой, что это я. Простите, забыл предупредить, что лампочки в проходе перегорели. Воспользуйтесь, пожалуйста, фонариками на телефонах. Пока они перебрасывались фразами на повышенных тонах, Уоллес подошёл к Мэгги. — Зачем ты кричишь? — спросил он. — И так голова раскалывается. Мэгги, которая стояла к нему спиной, вздрогнула от неожиданности и, пошатнувшись, чуть не свалилась с лестницы, но Уоллес успел схватить её за локоть. — Эй, ты напугал меня! — возмутилась Мэгги. — Я не хотел. Не настолько я страшный, чтобы так шарахаться и сразу прыгать вниз. — Не знаю, что со мной. Просто голова немного кружится. Помоги спуститься, а я подсвечу дорогу фонариком. — Дожили. Дома нам не сиделось, теперь скитаемся в темноте по подвалам, — проворчал Уоллес. — Оставь надежду, всяк сюда входящий... — полушёпотом пошутила Мэгги. Спускаясь, они заметили, что на стене висит картина. Уоллес попросил подсветить её и пристально вгляделся. Оказалось, что это работа "Мужская инициация", которая принадлежала его же кисти. Юноша, изображённый на ней, стоял перед трупом матери и сжимал в левой руке нож, а в правой руке её сердце, вырезанное из мёртвого тела. На лице женщины почему-то светилась улыбка в то время, как весь вид парня выдавал недоумение. Он не знал, что делать с этим трофеем дальше. Уоллес не понял, зачем в таком месте вешать картину, но ему даже не хотелось думать об этом. Голова начала болеть ещё сильнее и без напряжённых мыслительных процессов. Маргарет несколько раз оступилась, но Уоллес крепко держал её, не давая упасть. Они наконец-то преодолели лестницу, которая показалась им бесконечной, и предстали перед напряжённо ожидающим Оуэном, которого заливал яркий электрический свет. — Вы уже здесь? Замечательно, я как раз успел закончить все приготовления. На чём мы остановились? Точно, на феномене убийства. С вами всё хорошо? Вы выглядите какими-то бледными. — Я себя не очень хорошо чувствую. Ещё и подташнивает. Наверное, подвал так влияет на меня, — слабым голосом пролепетала Маргарет, крепко зажмуриваясь. — Давай быстрее покончим с этим, и мы выйдем на открытый воздух. Тем более нам надо успеть на самолёт, — твёрдо сказал Уоллес. — Мне очень жаль, что из-за меня у вас столько проблем. Это не входило в мои планы. Тогда буду краток. По своей сути жизнь человека ничего не значит. У всего предусмотрен жизненный цикл, потому что все объекты, включая нас, представляют собой лишь носителей веществ и энергии для круговоротов в природе. Любой отдельно взятый человек не важнее любого отдельно взятого муравья. Люди наивно полагают, что для них важен кто-то другой или что они важны для кого-то, но держатся друг за друга исключительно из-за химических реакций, психологических факторов, социальных норм или экономических потребностей. Соответственно, если один человек убивает другого, то мнение об его поступке складывается только исходя из принятой в обществе парадигмы. На деле же он не хороший и не плохой. Он естественный, потому что продиктован инстинктами и истинной природой человека. Если человек не способен выжить, то смерть освобождает его от страданий в этом жестоком и несправедливом мире. — Нам обязательно слушать этот бред? — раздражённо бросил Уоллес. — Сейчас ты поймёшь, к чему я клоню, осталось немного. Ты однажды цитировал де Сада. Тогда ты был прав. Но не до конца разобрался в его философии и кое в чём серьёзно ошибся. В том, как надо ко всему относиться и как себя вести. Напрасно ты поверил в человечество. Глупо бороться с порядком вещей. Выживает сильнейший или умнейший. Законы каменных джунглей не отличаются от законов диких джунглей. Принимай правила игры или... Маргарет, которая уже минуту не различала слова, оборвала речь Оуэна, упав в обморок. Уоллес бросился к ней, чтобы помочь и попытался привести её в чувство. — Неси аптечку. Срочно! — крикнул Уоллес, не оборачиваясь на Оуэна. — Или выходи из неё, — непринуждённо продолжил тот. — Уоллес, каждый раз, когда я смотрел на твои картины, думал, что нашёл родственную душу, пока не изучил материалы о тебе. А после личного знакомства окончательно убедился, что мы не похожи. Ты разочаровал меня. Уоллес резко повернулся, и ненависть из его зелёных глаз отпечаталась на двух чёрных линзах. Оуэн подошёл к тумбочке, но вместо аптечки достал пистолет. Он направил дуло на парализованного от страха Уоллеса, медленно подошёл и вложил оружие в его руку. — Объясняю, какие перспективы вам уготованы и как можно их избежать. Примерно через пару минут ты потеряешь сознание вслед за твоей бесценной Маргарет. Тебе достаточно нарушить всего один мертворождённый воспалённой фантазией принцип и застрелить меня. И тогда вы спокойно покинете мою обитель, когда придёте в себя. Иначе вас ожидают жесточайшие пытки. — Ты с ума сошёл?! Я не собираюсь в тебя стрелять! — заорал во всё горло Уоллес и выронил пистолет. На его лбу предательски выступил пот, а разум начал затуманиваться. Перед тем, как отключиться, Уоллес мельком увидел, но не смог опознать какую-то картину за спиной Оуэна и услышал его слова: — Твой выбор. Будь готов отвечать за последствия. До встречи.***
Одиннадцатилетний Оуэн сидел рядом с мамой на диване и наблюдал, как языки пламени игриво облизывают поленья в печи. Семья с тревогой ожидала, когда отец вернётся в лесной домик в глуши, который они сняли на выходные. Леса Канады — идеальное место для охоты. Отец Оуэна был заядлым охотником, чему, как ему казалось, не мешало болезненное пристрастие к выпивке. Это хобби отлично подходило для выражения его садистских наклонностей, из-за чего побои выпадали на долю жены и сына только в моменты особо сильных запоев и вспышек гнева. Обычно отец брал ребёнка с собой и на его глазах долго мучил животных перед тем, как выпустить последний патрон из ружья и наконец-то прекратить их страдания. Он упивался чувством превосходства и вседозволенности. Маленький Оуэн всей душой ненавидел эти ужасные часы, но не мог их избежать, потому что боялся наказания. Однако в этот раз мать, сильно рискуя, отстояла сына. Её муж осушил две бутылки ещё до того, как вышел из дома, и она переживала за безопасность ребёнка. Отец не возвращался уже несколько часов. Оуэна убаюкало равномерное покачивание пламени и ненавязчивое потрескивание древесины, поэтому он уснул, уютно облокотившись на плечо матери. Она гладила его по голове, с опаской поглядывая на дверь, но потом тоже позволила себе задремать. Во сне Оуэну показалось, что на его лицо капает что-то неприятно липкое и тёплое. Он заворочался и раскрыл веки. На него уставилась обезображенная морда лисицы. Вместо правого глаза у неё зияла кровоточащая пустота, вглядевшись в которую, можно было лишиться души. Левая лапа была наполовину оторвана, и на ней остался след от капкана. Тело, испещрённое порезами, билось в предсмертных конвульсиях, и после каждого судорожного сокращения мышц животного крик и плач мальчика усиливались. Отец, напившийся до потери связи с реальностью, тряс тушку и громко истерически смеялся. После этого он взял нож и полоснул им по горлу лисицы. Кровь забрызгала сидящих на диване с головы до ног. Мать, которая сразу же проснулась от воплей сына, увидела эту сцену и оцепенела. Придя в себя, она резко вскочила и с презрением бросилась на мужа. Она проклинала его и пыталась оттолкнуть от ребёнка. Муж взревел и ударил её кулаком по лицу. Она упала, а он в исступлении продолжил избивать беспомощную женщину, распластавшуюся на полу. Оуэн, всё ещё плача, подбежал к отцу и начал молотить ручками по его ноге, но тот отшвырнул сына в сторону. Когда муж посмотрел на лицо жены, полностью залитое алым цветом, он в ужасе отшатнулся, попятился и выбежал в лес. Мама подозвала сына хрипящим голосом, который обрывался после каждой короткой фразы. Кровь заливалась в горло, и женщине приходилось откашливаться через боль. Дышать было тяжело из-за разбитого носа. — Оуэн... Прости меня... Я... Я должна была... защитить нас... Прошу... будь сильным мальчиком... Мне сейчас... очень больно. Оуэн в ужасе слушал свою маму и не понимал, что будет дальше. — Молю тебя... Возьми нож... и... и... Меня уже не спасти... Но... я не вытерплю... Молю... прекрати мои страдания... Оуэн сквозь рыдания говорил, что всё будет хорошо и что её спасут. Он не мог решиться выполнить такую просьбу. Это было выше сил ребёнка. Но слушать мольбы умирающей матери было невыносимо страшно и больно. — Никто... не... успеет... сюда... доехать... Пожалуйста... милый... Оуэн дрожащими руками сжал оружие, которое сегодня уже оборвало одну жизнь, и, издав душераздирающий вопль, перерезал горло, из которого потекла красная жидкость, а прерывистое дыхание его матери оборвалось через пару секунд. Нож упал на ковёр и так и остался там лежать. На следующий день в дом пришёл человек, который сдавал его, чтобы забрать ключи и рассчитаться с семьёй. Когда он увидел на полу мёртвое тело с изувеченным лицом, его тут же стошнило. Оправившись, он вызвал полицию и скорую, которые приехали через полтора часа. До этого времени он сидел с ребёнком, у которого был шок и который не мог вымолвить ни слова. Следствие выяснило, что женщину убил собственный муж, чьи отпечатки остались на ноже и чья одежда была выпачкана кровью жертвы. Экспертиза показала, что только взрослый человек мог нанести такие увечия. Труп мужчины с проломленным черепом был найден в лесу. Подозреваемый, скрываясь с места преступления, споткнулся и ударился головой о массивное бревно. Ребёнку назначили тридцать шесть сеансов у психотерапевта, до конца посещения которых он находился в детской психиатрической больнице. Когда он прошёл реабилитацию, тётя по материнской линии забрала его к себе в Лос-Анджелес.***
Уоллес очнулся в небольшом тускло освещённом белоснежном помещении. Он сидел на стуле, а его руки и ноги были так туго перетянуты верёвкой, что ими нельзя было пошевелить, не разодрав кожу до крови. Перед ним на столике лежал раскрытый ноутбук с погасшим экраном, а над дверью висела камера, уставившаяся на неподвижную фигуру. В комнате появился человек и включил ослепляющий свет, который не мог пробиться через его очки. Уоллес резко зажмурил глаза, но потом попытался посмотреть на вошедшего через полуоткрытые веки. Картинка расплывалась, но он смог различить очертания Оуэна. — Ты уже вернулся в сознание? Даже раньше, чем я предполагал. Превосходно. — Где я? И где Мэгги?! Что, чёрт возьми, происходит?! — Как много вопросов. Отвечу на них по порядку. Ты всё ещё в моём подвале, только в специальной комнате со звукоизоляцией, поэтому предупреждаю сразу: твои крики никто не услышит. Маргарет находится в соседней комнате, которая обустроена точно так же, только стены выкрашены в красный и нет ноутбука. Как я и упоминал ранее, вас ожидают крайне болезненные пытки. — Оуэн, это не смешно. Развяжи меня сейчас же. — Но есть и хорошая новость, — Оуэн не обратил внимания на его комментарий. — Даю слово, что через три дня отпущу вас. Разумеется, если вы выживете. Но у тебя есть и другой выход. Ты можешь поступиться принципами и убить свою драгоценную девушку, тогда твоему телу не придётся испытывать невыносимые мучения. — Ты спятил?! — выкрикнул Уоллес. — Ладно. Пока ты думаешь, что тебе ничего не угрожает, ты можешь позволить себе наивность. Но если тебя загонят в угол, то все твои идеалы мигом пойдут прахом и уступят дорогу животному инстинкту. Как писал наш любимый де Сад: "Страдания являются наиболее верным средством исправления людей". Вот и проверим. Я скоро вернусь. А пока что у тебя есть время полюбоваться Маргарет. Перед тем, как уйти, Оуэн включил ноутбук, через который транслировалась картинка с камеры в соседнем помещении. Уоллес увидел свою будущую жену в ещё худшем положении: на её голове был мешок, а на ногах и руках были видны порезы, из которых неспешно сочилась кровь. — Оуэн, стой! Оуэн! — Уоллес звал его, срывая голос, но дверь за ним уже захлопнулась. Уоллес осознавал, что те границы, которые удерживали бы происходящее в рамках розыгрыша, уже давно были нарушены. Тем не менее он всё ещё не мог поверить, что их действительно похитили. Оуэн изначально казался ему просто странным персонажем, а не безумным и опасным. Но изображение на экране с каждой секундой убеждало его в обратном. Через полчаса Оуэн предстал перед своим узником в фартуке и резиновых перчатках. — Не хочу случайно испачкаться, — пояснил он. — Ублюдок, что ты сделал с Мэгги?! Она вся в крови! — Я всего лишь продемонстрировал тебе, что мои намерения серьёзны. Раны неглубокие, так что можешь не волноваться. — Ты просто конченый псих, — прошипел Уоллес. С собой Оуэн принёс целый набор как обычных, так и экзотических приспособлений, разработанных наиболее изобретательными представителями человечества для вполне конкретных целей. — В ближайшее время ты будешь сконцентрирован только на самом себе, поэтому твоя любимая будет здесь лишней, — сказал Оуэн и закрыл ноутбук. — Нет! Мне нужно знать, что с ней всё в порядке! Верни мне Мэгги! — Я проверил, что она дышит. Этой информации тебе будет достаточно. На данный момент её жизни ничего не угрожает. Какой-то ты чересчур разговорчивый. Давай это исправим. Оуэн засунул кляп в рот сопротивляющейся жертве, и та в ответ что-то промычала. — Думаю, что можно приступать. Начнём с электричества. Оуэн покопался в мешке, который приволок в комнату, и достал оттуда длинную палку с двумя металлическими зубчиками на конце. Он нажал на кнопку, чтобы проверить электрошокер. Засверкали искры, и раздался треск. Уоллес загудел и заёрзал на стуле, но верёвки не давали вырваться. Оуэн каждую минуту бил его по кистям ощутимым электрическим разрядом. Это длилось шесть минут, но Уоллесу казалось, что не закончится никогда. С каждым ударом он судорожно дёргался и прикладывал все усилия, чтобы не кричать. Уоллес лишь чаще вдыхал и резко выдыхал воздух от острой боли, напоминающей ощущения от проникающего в тело ножа. Но уже после трёх разрядов его голос попытался пробиться через кляп, чтобы прогреметь на всё помещение. За очередным ударом тока следовал новый прилив жутких мучений. Через полчаса Оуэн в точности повторил процедуру, а напоследок прислонил электроды к шее жертвы, зажал кнопку и не отпускал, пока парализованная фигура не обмякла в кресле. Руки Уоллеса сильно покраснели, а на шее остались два заметных ожога. Пока он находился в полуобморочном состоянии и был обездвижен, Оуэн взялся за приготовления своих изощрённых пыток. Спустя какое-то время Уоллес снова стал сознавать, где находится, и туман в его голове почти до конца рассеялся. Но что-то изменилось. На месте ударов тока всё ещё ощущалось нещадное жжение, шею теперь опоясывал кожаный ремень, кляпа во рту не было, а нога хоть больше и не была привязана, отяжелела и неподвижно застыла. Он захотел посмотреть вниз и, не успев опустить голову, почувствовал пронзительную боль. В его подбородок и грудь вонзились стальные шипы. Из глотки Уоллеса донёсся протяжный стон. — Успел познакомиться с новым приспособлением? Не советую отвечать, потому что сделаешь себе только хуже, — сказал Оуэн, который сидел сбоку. — К твоей шее ремнём прицеплена "вилка еретика". Название более чем подходящее для тебя. Думаю, ты уже почувствовал, что каждый раз при лишних движениях в твою кожу будут впиваться четыре острия. На правой ноге у тебя закреплён металлический "испанский сапог", который инквизиция использовала для допросов, что тоже вполне символично. Уоллес хотел было молить о пощаде, но у него получилось только неразборчивое бормотание. Оуэн решил, что пора перейти к самому интересному, поэтому начал медленно прокручивать винт на орудии пыток. Железные пластины неотступно сдавливали голень. У Уоллеса участилось сердцебиение и обильно заструился пот. Ещё через мгновение он закричал, но шипы напомнили, к чему это приводит. Оуэн выкрутил винт до упора и раздробил кость своей жертвы. В эту же секунду раздался оглушительный вопль, и вилка пробила челюсть и грудь Уоллеса. Он потерял сознание. Оуэн дождался, когда его пленник придёт в себя. Конечности Уоллеса снова были обмотаны только верёвками, все посторонние предметы были убраны, а на колотые раны были наложены повязки. Он постоянно выпадал из реальности и не мог ни на чём сфокусироваться. — За что я люблю Америку, этот оплот свободы, так это за то, что здесь можно заполучить любую вещь, которая тебе необходима, и из чего угодно сделать оружие. Ты знал, что ЦРУ использует рок-музыку в качестве пыток в Гуантанамо, чтобы лишить заключённых сна и сломить их волю? У тебя, разумеется, не будет культурного шока, как у задержанных террористов, но опробовать всё равно можно, — сказал Оуэн и вышел из помещения, оставив окровавленного и обессиленного Уоллеса страдать под ослепляющим светом. Из колонок, встроенных в стены, на предельной громкости заиграла песня AC/DC "Hells Bells", поставленная на повтор. Аккорды стали настойчиво вгрызаться в мозг Уоллеса. После двадцатого повтора он перестал различать слова, музыка слилась в один бесконечный поток, уносящий в никуда все мысли слушателя.***
На следующий день, спустя восемь часов, Оуэн пришёл с предложением и выключил колонки. Вместо прежнего Уоллеса в кресле сидела измотанная тень человека с бледной кожей, воспалёнными от бессонницы глазами и почти чёрными кругами под ними. Оуэн подержал стакан с водой так, чтобы напоить жертву. Уоллес жадно втягивал воду, проливая часть на себя. — Условия уговора не изменились. Готов убить Маргарет? — спросил Оуэн. — Я лучше сдохну, — еле проговорил Уоллес. — До такого, конечно, не дойдёт, потому что тебе необходимо быть свидетелем следующего этапа моего проекта. — О чём ты?.. — Настала очередь твоей ненаглядной Мэгги. Страшно представить, что ей придётся пережить. У меня для неё припасены пытки поизысканнее. — Даже не смей её так называть, — из последних сил сказал полным ненависти голосом Уоллес. — Только тронь её, и я лично прикончу тебя! — Ну-ну. Не стоит перевозбуждаться. Тебе вредно. Мы оба прекрасно знаем, что ты не способен на подобный поступок и сказал это в порыве гнева. А вот избавить человека от страданий ты вполне можешь. Ещё не передумал? — Ты сгниёшь в тюрьме, — прошептал Уоллес и начал проваливаться в забытьё. — Такой исход точно невозможен. Он вернул на место кляп, и Уоллес отключился. Оуэн достал складной нож, аккуратно вырезал на лбу жертвы числа двадцать и тринадцать и промочил их тряпкой. После этого он достал из футляра один из шприцов с морфином и вколол его, чтобы Уоллес смог дожить до нужного момента. Закончив все процедуры, он снял фартук и резиновые перчатки, заляпанные кровью, и бросил их в ведро с грязной водой. Потом собрал все инструменты и оставил Уоллеса в одиночестве.***
Ближе к вечеру Оуэн проведал Маргарет. На протяжении многих часов она звала на помощь, обращалась к Уоллесу и даже хозяину дома, не зная, что случилось и где она находится, но никто не отвечал. Ей стало казаться, что её так и оставят умирать без еды и воды. Она даже не подозревала, что смерть для неё оказалась бы предпочтительнее жизни. Оуэн снял с её головы мешок, и Маргарет впервые за долгое время увидела что-то, кроме мрака. Сначала она открыла один глаз, а затем второй, чтобы привыкнуть к тусклому свету. Перед ней в своих неизменных очках стоял Оуэн, а комната вокруг угнетала красным цветом. — Где Уоллес? Почему я связана? Почему я вся в порезах?! — Тише-тише. Вы с Уоллесом всё ещё мои гости, он располагается в соседней комнате. Верёвки — часть моего проекта. Твои порезы тоже. — Оуэн, зачем ты так с нами? Сколько я уже здесь нахожусь? Я потеряла счёт времени... Уоллес знает, где я? — Уоллес прекрасно осведомлён обо всём, что происходит и что будет происходить в дальнейшем. Ты здесь находишься чуть больше одного дня. — С Уоллесом всё в порядке? — внезапно обеспокоенно спросила Маргарет. — Могу заверить, что он уже перенёс свои пытки и теперь точно не умрёт, я позаботился об этом. — Пытки?! О чём ты говоришь? — Не стоит сейчас волноваться об Уоллесе. На твоём месте я бы переживал о своей участи, — сказал Оуэн и достал из мешка тиски для пальцев. — Что это за штуковина?! — Как ты, наверное, знаешь, в средневековой Европе было распространено такое явление, как охота на ведьм. Абсолютно глупые и дикие предрассудки. Как раз в духе людей. Одним из возможных применений тисков, которые ты можешь наблюдать, были пытки женщин, необходимые для того, чтобы они сознались в своих связях с дьяволом. Мы с тобой умные и прогрессивные люди, поэтому воспользуемся этим приспособлением исключительно в практических целях. — Ты с ума сошёл?! — воскликнула Маргарет и широко распахнула глаза. — Прошу прощения, забыл об одной крайне важной детали, — сказал Оуэн и оставил Маргарет на минуту, чтобы разбудить Уоллеса и дать ему возможность смотреть на происходящее в соседней комнате. — Всё, теперь с включённым ноутбуком и колонками Уоллес сможет наслаждаться как твоим прекрасным видом, так и симфонией твоих воплей и мольбы. — Помогите! Уоллес! Уоллес, помоги! — напрасно звала его Маргарет. В это время Оуэн обошёл свою жертву, руки которой были заведены за спинку стула, и надел приспособление на большой палец её левой руки. Он прокрутил небольшой винт, тиски сжали фалангу, и Маргарет завопила от страданий. Тогда Оуэн продолжил крутить его, пока не услышал хруст кости и душераздирающий крик, который сменили непрекращающиеся рыдания. Разделавшись с одним большим пальцем, он приступил ко второй руке. Слёзы текли по лицу Маргарет. Казалось, что их запас неиссякаем. — Что ты хочешь от меня... — Мне самому крайне неприятно прибегать к таким жестоким методам, но другого рычага давления у меня, к сожалению, нет. Ты замечательный человек, Маргарет, но это необходимо. Оуэн развязал левую руку девушки, чтобы переместить её на подлокотник стула и зафиксировать, взял плоскогубцы, положил на пол поднос. Маргарет поняла, что последует за этим, и начала вырываться из последних сил. Тогда Оуэн бесстрастно начал душить её до состояния, в котором она перестала сопротивляться. Потом он ухватился инструментом за ноготь большого пальца обездвиженной жертвы и стал тянуть его, пока тот не оторвался. Последовавший за этим вопль на несколько секунд оглушил мучителя. Продолжительный вой плавно перешёл в стон и заставил Оуэна повременить с продолжением. Он пришёл к выводу, что после каждого ногтя должно проходить хотя бы полчаса, чтобы Маргарет смогла выжить. — Просто прикончи меня, — почти беззвучно попросила Маргарет. — Я не слышу. Повтори, пожалуйста, — сказал Оуэн и нагнулся к ней поближе. — Прикончи меня... — О, нет, что ты. Тебе нельзя умирать так рано. Крик временами обрывался, когда она теряла сознание от болевого шока. Когда пять ногтей, от красного лака которых сложно было отличить капли крови, лежали на подносе, Оуэн покинул жертву, упавшую в обморок. — Как тебе мелодия? Не появилось желание прервать её? — спросил Оуэн, представляя, что испытывал Уоллес, когда слышал доносившиеся из динамиков рыдания и стенания. — Забери мою жизнь, только прекрати её мучить, — умолял Уоллес, кляп которого вытащили и отложили в сторону. — Уже прогресс — то, что ты согласен умереть. Но, к сожалению, у меня другая цель. Её страдания прекратятся раньше запланированного срока только из-за смерти, наступившей с твоей помощью или с помощью пыток. Зависит от её везения. Даю тебе последний шанс. Уоллес перестал воспринимать происходящее и ничего не смог ответить. В его глазах застыли слёзы. Оуэн ушёл.***
У Маргарет была небольшая передышка, пока её мучитель готовился к серьёзной процедуре. — Молю, убей меня. Я больше этого не вынесу... — Мне не позволили, — Оуэн похоронил её последнюю надежду одной фразой. — Я очень надеюсь, что ты правша. Оуэн достал второй шприц, который лежал в футляре и всадил его плечо Маргарет. — Я всё-таки не садист. Морфин немного облегчил боль в руках, но не мог полностью избавить от неё. Оуэн туго перетянул жгутом верхнюю часть плеча, схватил скальпель и начал резать кожу в области под локтевым суставом. Полилась кровь. Маргарет верещала и на пределе своего голоса просила остановиться. У неё участился пульс, и она опять потеряла сознание. Дойдя до кости, Оуэн начал распиливать её дуговой пилой. У него не получалось, поэтому он занервничал и начал быстрее пилить. Кровь текла всё обильнее. Из его руки выпал инструмент. Операция пошла не по плану, и Оуэн впервые чуть не потерял привычное самообладание. Он запаниковал и испугался, что жертва может умереть от кровопотери, но всё-таки немного успокоился и закончил дело. Когда Маргарет очнулась, её левая рука валялась на полу, а рана была обработана и замотана. Девушка безмолвно смотрела, словно сквозь своего хирурга, перчатки которого были испачканы то ли в крови, то ли в краске. Её взгляд не мог ни на чём сфокусироваться. У Оуэна дрожали пальцы, он судорожно покусывал губы. — Не смотри на меня так осуждающе. Ты же и сама понимаешь, что это был единственный вариант. Уоллес отказался прерывать твои страдания. Да, были некие затруднения, но в итоге я успешно провёл операцию. Это была небольшая оплошность. Непредвиденная ситуация. Я никогда не ошибаюсь. Хватит так смотреть. Хватит! Прекрати, я сказал! — закричал Оуэн. Он не мог оторваться от её лица, в котором ему мерещилось порицание и сомнение в его способностях. В порыве секундной вспышки ярости Оуэн вонзил в правый глаз девушки скальпель. — Чёрт, чёрт! Что я наделал?! Мэгги, не умирай. Только не сейчас. Весь проект будет под угрозой провала! Оуэн поспешно перерезал верёвки, поймал Маргарет, которая чуть не свалилась со стула, и аккуратно положил на пол. Её сердце билось всё медленнее, стремясь полностью прекратить свою работу. Оуэн попытался сделать массаж сердца, но оно остановилось, а дыхание девушки оборвалось. По соседней комнате разносились крики и проклятия, которые никто не мог услышать. Через двадцать пять минут Оуэн с отсутствующим выражением лица и мобильным телефоном, который сразу спрятал в карман, остановился в дверном проёме комнаты. Он успел смириться с провалом и постарался выглядеть абсолютно спокойным, но пальцы его правой руки выстукивали по бедру каждые полсекунды. — Честно признаюсь, что я сомневался в твоих принципах, поэтому на всякий случай в самом начале предлагал незаряженный пистолет. Было бы иронично, если бы ты меня, и правда, решил застрелить. Не думал, что ты продержишься до самой кульминации. Но твоя верность себе поражает до глубины души. Достойно восхищения. Мало кто ради своих убеждений готов позволить любимой девушке пройти через адскую боль и в итоге всё равно умереть. Только возникает вопрос, а стоило ли оно того? Стоило ли отстаивать свои идеалы? — Ты заплатишь за всё, что сделал, — это было единственным, что сказал Уоллес, который уже растратил все эмоции. — Это будет излишне. Достаточно того, что я проиграл тебе. Значит, пришла пора покинуть игру. Оуэн достал из штанов пистолет, засунул дуло себе в рот и выстрелил. Из его затылка вылетело кровавое конфетти с кусочками мозгов. Тело рухнуло, а чёрные очки слетели с лица и разбились. На полу в красной растекающейся луже остались лежать чёрные осколки, в которых отражался белый потолок.***
Спустя двадцать минут в дом на окраине Бель-Эйра по анонимному звонку о похищении двух людей приехала полиция. Офицеры обыскали все помещения, после чего спустились в подвал. Внизу они нашли два трупа и одного связанного и израненного мужчину, который не реагировал на вопросы. Он пребывал в шоковом состоянии на грани обморока. Санитары, которые тоже прибыли по вызову, на носилках доставили жертву к машине скорой помощи. Когда Уоллеса медленно выносили из помещения, в котором он подвергся пыткам, в коридоре его затуманенный взгляд зацепился за картину, принятую им за фотографию. На ней до мельчайших подробностей, вплоть до каждого пореза, была изображена сидящая на стуле Мэгги без левой руки и правого глаза. Стены комнаты были выкрашены в красный цвет, который подчёркивал увечья бедной девушки. На её лице застыла маска неописуемой боли. Работа была выполнена в стиле, идентичном стилю Уоллеса. Под ней краской или кровью была сделана надпись "Охота на лисицу". Увидев эту сцену во второй раз, обезумевший Уоллес начал безостановочно выкрикивать только одну фразу: "Добейте меня!"
