Брют и деми-сек

«Тот, кто любит цветы,

Тот, естественно, пулям не нравится...»

©Евгений Евтушенко

***

      11 сентября

      1992г

      Свет софитов был невыносим. Он не просто светил – он бил в глаза, ослепляя, заставляя щуриться и инстинктивно искать убежище от его агрессивной яркости. Аплодисменты – оглушительный, нарастающий вал звука – проникали в голову, отдавались тупой, пульсирующей болью, которая сплеталась с мучительным похмельем. Восторженные крики, визги, отдельные слова, сливаясь в единый гул, усиливали давление на череп, будто пытаясь проломить его. Цветы, летящие со всех сторон, падали к ногам, создавая пестрый, живой ковёр. Однако некоторые из них, лишенные своих лепестков, оставались на сцене, яркие пятна на темном паркете, до тех пор, пока не были безжалостно сметены и отправлены в мусорку – мимолетная красота, обреченная на забвение.       Люди рассматривали меня, как диковинную зверюшку, привезенную из-за границы специально для их развлечения – экзотическое животное в клетке, которое можно наблюдать и обсуждать, не скрывая любопытства.       Их взгляды скользили по мне, останавливаясь на деталях моей одежды, прически, манеры держаться. Я чувствовала себя экспонатом в музее, предметом общественного любования, хотя «заграничной штучкой» я была не всегда. Этот ярлык прилип ко мне внезапно, словно клеймо, но я уже привыкла к этим посторонним взглядам, к этому чувству, что я – зрелище, представление, а не человек.       Моя улыбка была широкой, почти неестественной, растянутой до боли в скулах. Я улыбалась открыто, как будто мне действительно доставляло удовольствие все это: сосредоточенные на мне взгляды, гремящие аплодисменты, цветы у моих ног, настойчивые просьбы об автографах – везде, где только можно и нельзя.       Не нравились мне и жадные, полные вожделения мужские взгляды, и холодные, осуждающие женские, полные плохо скрытой зависти. Я ненавидела их всех, каждого по отдельности, каждый взгляд, каждое слово, каждый жест. Но нельзя было показать это. Нельзя было дать им увидеть то, что скрывалось за этой фальшивой улыбкой, то, что кипело внутри.       Поэтому я улыбалась. Просто улыбалась.       Но больше, чем всех этих людей, больше, чем их лицемерные взгляды и назойливое внимание, я ненавидела Шельца. Моего мужа. Всего лишь пара лет брака, а я уже представляла, как накидываю ему на голову подушку в глухую ночь и душу, пока он беззвучно будет хрипеть и брыкаться.       Мерзкий тип, скользкий, как угорь, и такой же противный на вкус. Его приторная улыбка вызывала у меня только тошноту. Для общественности он – идеальный образ: порядочный семейный человек, деятель культуры, икона немецкой моды.       А дома… дома он был совсем другим. И эта двойная жизнь, это лицемерие, этот контраст между его общественным образом и его истинной сущностью вызывали во мне еще более глубокую и всепоглощающую ненависть.       Он никогда меня не бил. Разве что пару раз в месяц – легкая пощечина за мой «длинный язык». Но это не считается же, правда? Мама всегда говорила: «Бьет – значит, любит». Но была ли это любовь? Или это было что-то совсем иное – холодное желание иметь рядом красивую декорацию, которая всегда улыбается, делает все, что он хочет, и приносит достойные деньги?       А деньги и вправду текли рекой. Не просто приличные деньги, а действительно огромные. Полные концертные залы, где я выступала, вспышки камер, следящих за каждым моим шагом на подиуме, несколько короткометражных фильмов, в которых я снималась, и, наконец, моё собственное лицо на обложках модных глянцевых журналов – всё это казалось вершиной успеха. Это был масштабный проект, цель всей жизни моего мужа, как он постоянно подчеркивал.       Для Шельца я – не женщина, а воплощение его самых безумных фантазий. Несусветное богатство, ослепительная слава, всеобщее признание – всё это я. Настасья Краус, когда-то Анастасия Жукова, не заслуживает настоящей любви, заботы и внимания. Я – всего лишь чертёж многоквартирного дома, идеально прорисованный, с каждой линией, проведённой его рукой.       Но с каждой новой чертой, с каждой новой ступенью успеха, нанесённой на этот чертёж, стираются мои личные желания, мои чувства, моя настоящая сущность. Я – идеальный проект, лишенный души, идеальная маска, скрывающая пустоту внутри. Он создал меня, и он же управляет мной, используя для достижения своих целей.       Каждый раз, когда я выходила на сцену, я ощущала, как замкнутый круг сужается, а давление усиливается. В то время как аплодисменты заполняли зал, внутри меня звучал только голос отчаяния. Я хотела вырваться из этого натиска, но не знала как. Быть блистательной куклой на выставке, в которой нет места для собственных мечт – вот какая была моя реальность.       После завершения выступления я подобрала несколько букетов цветов, которые с трудом уместились в моих руках. Несколько мгновений я стояла, низко склонив голову в благодарном поклоне, а затем покинула сцену. За кулисами, еще до того, как я успела снять туфли, мне сразу же принесли графин с прохладной водой и стакан. Простой жест, но такой необходимый после напряженного выступления.       Цветы… Я небрежно скинула их на диван, бросив:       — Разбирайтесь с ними сами.       Какой от них толк? Эти люди покупают цветы не для того, чтобы выразить благодарность за мой труд, за мои выступления. Нет. Они хотят, чтобы я их заметила, отметила галочкой в своем внутреннем списке: «Вот они, хорошие, внимательные». И эта мысль, эта навязчивая идея, вызывает у меня тошноту.       Я устала от этой показной любезности, от этих фальшивых жестов. Мне нужны не цветы, а настоящее уважение, настоящее признание меня как человека, а не пустые жесты, предназначенные лишь для того, чтобы продемонстрировать собственное превосходство или, что еще хуже, для того, чтобы просто привлечь мое внимание. Мне противно от этой игры.       Хочу, чтобы меня видели не как элегантную фигуру на сцене или лицо на обложке, а как человека с настоящими чувствами, переживаниями и мечтами. Я хочу, чтобы мой труд ценили по достоинству, а не оценивали по тому, как красиво обрамлен мой образ.       .Сейчас же было мое первое выступление в Москве после того, как я уехала в Германию. Странное решение, даже сейчас понимаю, насколько оно было импульсивным. Родные долго меня осуждали, но… я влюбилась. Впервые после… да и впрочем, не важно. Главное – я влюбилась, уехала, погрузилась в работу, работала исключительно на немецкую публику.       Хотя, то скорее была просто симпатия, подкреплённая подвернувшимся надёжным, как мне тогда казалось, мужчиной.       И вдруг – гастроли. Когда Шельц протянул мне список городов и стран, которые мне предстояло посетить, я с ужасом уставилась на мелкий шрифт в самом конце списка – «Москва». Это слово словно ударило меня током, вызвало целую бурю противоречивых эмоций – страх, волнение, ностальгию и… неизбежность. Возвращение. В город, который я когда-то покинула, в город, полный воспоминаний, большинство из которых я предпочла бы забыть.       В самом сердце Москвы, в шуме и суете, зарывались мои старые страхи, удавленные где-то в глубине души, но все еще живые. Я знала, что там, среди знакомых улиц и лиц, мне придется столкнуться с тем, кого и что я так долго пыталась оставить позади. И всё же, этого возвращения нельзя было избежать – как бы я ни пыталась скрыться, прошлое тянуло меня обратно.       Я думала, что жизнь в Германии, серьезная работа и разбитое сердце ещё на родине сделают меня сильнее, жестче, непробиваемой. Представляла себя стальной леди, невосприимчивой к эмоциям, сосредоточенной исключительно на карьере. Но реальность оказалась куда сложнее. Вместо того, чтобы стать сильнее, я стала еще большей тряпкой, чем была раньше.       Но винить в этом кого-то другого, каких-то внешних сил, не нужно. Я сама всегда была виновата в собственной ущербности. Что с того, что мое лицо украшает обложки модных журналов? Что с того, что самые богатые люди Германии, да и не только Германии, с гордостью носят вещи с моим брендовым знаком отличия «Filligran», вышитым позолоченными нитями? Вся эта внешняя мишура, весь этот блеск и роскошь – лишь иллюзия. Пусть все это горит адским пламенем!       Этот успех, эти достижения – они не делают меня счастливой.       Настюха, да ты просто дура! – мог бы кто-то сказать. – Это же так прекрасно, когда карманы и кошелек рвутся от денег!       Да? Уверены? О, уверяю вас, вы бы и дня не прожили в той жизни, которую проживаю я. Все эти деньги, вся эта роскошь… Вы видите только блеск, но не видите тьму, которая скрывается за ним. Вы не понимаете моих проблем, моих переживаний, моей боли. А вот я ваши – вполне способна понять.       Ваши – проблемы недостатка, мои – проблемы избытка. И избыток иногда гораздо тяжелее нести, чем недостаток.       Иногда, когда я смотрю на людей, которые живут без этих навязчивых ожиданий и метаний, мне кажется, что они знают что-то важное, чего не знаю я. Для них простые радости, как прогулка по парку или разговор с другом, не обременены вопросами о статусе или успехе. Они могут наслаждаться моментами, тогда как я застряла в ловушке своих собственных достижений, и каждый шаг кажется частью мнимой игры, где победа не приносит счастья.       Да, у меня есть все, о чем кто-то может мечтать, но за этим стоит своя история. И даже если окружающие восхищаются, они редко задумываются о том, что может скрываться за этой яркой фасадной жизнью.       Я бы предпочла оставаться и дальше просто Анастасией Жуковой. В свои восемнадцать лет я горела желанием стать врачом, спасать жизни. Мечтала о замужестве, о семье, о детях, о единственном на тот момент важном человеке в моей жизни. И вот я здесь, с пустым местом в сердце, предназначенном для детей. Почему? Шельц против. Он не хочет, чтобы я забеременела. Это, по его мнению, если и не положит конец моей карьере, то точно ее приостановит.       До того самого важного человека… я все еще имею вредную привычку вспоминать о Пчёлкине. Даже не знаю, чего я хочу сильнее: забыть о нем навсегда или продолжать вспоминать те времена, когда грезила пустыми мечтами о выданном документе с четко прописанным «Анастасия Пчёлкина». И все равно это уже не имело смысла. Не я покинула его в самый трудный период его жизни, не я отказалась от него, не я делила постель с какой-то расфуфыренной клушей. Но воспоминания остаются, как занозы в сердце, напоминая о том, что было, о том, чего уже не вернуть.       А стоит ли хотеть это вернуть? Какой от этого толк? Снова разорвать себе сердце на части, Насть? К чёрту. Этот человек в прошлом. Я совсем не питаю к нему теплых чувств и не желаю его возвращения в свою жизнь. Да и небось женился он уже. Хотя… Пчёлкин? Да нет, бред полный. Чтобы Витя и женился! Чушь! Ни один пишущий посредственную бульварную гниль горе-писака не смог бы такого придумать, что уж говорить о реальности.       Это просто… привычка, нервный тик, воспоминание, которое я упорно не хочу отпускать. Но я понимаю, что это бесполезно. Это как цепляться за поезд, который уже давно уехал и не вернется.       — Ещё что-нибудь? — пролепетала совсем рядом с ухом одна из помощниц, как только поставила на стол чашку кофе.       Я не просила.       — Где Шельц?       — В зале, Анастасия Владимировна.       — Позови сюда его, — я махнула рукой и девчонку как ветром сдуло.       Я не особо-то и хотела видеть Шельца, но нужно было обсудить несколько рабочих моментов и возвращение в Германию. Не хотелось задерживаться в Москве дольше, чем запланировано, но у меня был еще один, куда более важный пункт в моем списке дел: успеть к брату в психиатрическую клинику.       Пока я всматривалась в стоящую на столе зачем-то принесенную чашку, в голове роились мысли, счесть которые было просто невозможно. Я не видела Колю несколько долгих лет, но в тайне от Шельца откладывала деньги для брата, чтобы, как только он выйдет из больницы, у него была хоть какая-то подушка безопасности. Коля был младше меня на два года, и, что важно, он был мне родным только по матери. Отца не стало через три месяца после моего рождения, поэтому я его не только не помню, но и вообще не знаю.       — Это вам передали из зала, — передо мной появился огромный букет, за которым я даже не видела, кто его принес. Слышала только голос.       — К остальным брось.       — Тот мужчина сказал, чтобы я отдала его вам лично в руки и что это очень важно.       — Брось. — повторила я настойчиво.       Девушка замялась, но сделала так, как и сказали. Букет оказался в куче вместе с остальными.       — Ты отвлекла меня.       Шельц появился спустя долгих десять минут и сразу же перешёл на немецкий. На русском он разговаривал уж больно туго. Я отвечала ему так же.       — Когда мы вернёмся?       — Наскучило на родине? — усмешка коснулась его губ, как только он сел напротив.       — Просто интересуюсь.       — Скоро, — он окинул меня взглядом. Едким, пронизывающим. — Не будь такой торопливой.       — Я не тороплюсь.       — Тогда не спрашивай у меня, когда мы вернёмся. Мюнхен подождёт, как и твоя псина.       Мысль о том, чтобы разбить об голову Шельца эту проклятую чашку кофе, пронзила меня с такой силой, что я едва не вскрикнула. Его высокомерное выражение лица, его вечные придирки, его полное неуважение к моей жизни… Все это накапливалось, сгущалось и сейчас вот-вот выльется наружу бурлящим потоком ярости. В этот момент я отчетливо представила, как фарфор трескается, как горячий кофе брызгает на его идеально выглаженную рубашку, как его лицо искажается от боли и удивления. Конечно, я этого не сделала. Я не способна на насилие, но мысль о нем была ужасно привлекательна.       Это чувство усиливалось еще и потому, что рядом со мной всегда был Джоджо — мой огромный тибетский мастиф, подарок мэра Мюнхена, Кристиана Уде, который присутствовал на одном из моих показов. Его шерсть, его размер, его любовь ко всему, что можно порвать и изгрызть — все это вызывало у Шельца непреодолимую антипатию. Он постоянно жаловался на шерсть, которая везде, на погрызенные диваны и ковры, на постоянно страдающую обувь. Несмотря на то, что у нас был большой дом, я не могла оставлять Джоджо на улице. Дожди шли часто, и мысль о том, что мой добрый пес будет мерзнуть и болеть, была мне невыносима. Поэтому Джоджо большую часть времени проводил в доме, к бесконечному раздражению Шельца.       — В ноябре пройдёт показ мод здесь, в Москве. Нам обязательно нужно присутствовать, — Шельц достал пачку «F6» из кармана, прикурил.       — Это через два месяца, Шельц! — возмутилась я. — Торчать здесь целых два месяца из-за какой-то посредственной демонстрации? Ну уж нет!       — Я тебя не спрашивал, — он угрожающе наклонился вперёд. — Достман ждёт, что мы будем сидеть в первом ряду и восхищённо хлопать в ладоши, поэтому мы так и сделаем.       — За это время можно успеть вернуться в Германию, а потом прилететь обратно сюда!       — Нельзя, — отрезал мужчина. — Мы выгодно проведём здесь время, насобираем информации и воспользуемся ей дома.       — Какую информацию ты собрался собирать? — недоумевала я. Дошло до меня только спустя долгих несколько секунд. — Нет, — злорадная улыбка коснулась губ мужа постепенно вместе с изменением выражения на моём лица.       — Да, — утвердительно ответил он и откинулся на спинку кресла. — Но тебя это не касается, это уже мои личные дела.       — Какие ещё «твои дела»? Если тебя припрут к стенке, то и я вместе с тобой буду тюремные плитки греть. Об этом ты не подумал?       — На то ты и моя жена.       Шельц не был святым, это я уже говорила, но масштабы его грехов оказались куда больше, чем я могла себе представить. Он погружался в темные делишки, в сомнительные сделки, в игры, где ставками были не только деньги, но и жизни людей. И что поражало больше всего, так это то, насколько долго верхушка оставалась в неведении. Удивительно, как ему удалось так долго скрывать свои деяния.       Когда я узнала обо всем этом, меня охватил ужас, смешанный с неким парализующим страхом. В попытке сохранить какой-то остаток спокойствия в своей жизни я дала ему обещание. Я сказала, что не буду лезть в его дела, что пусть он делает, что хочет, только бы меня это не касалось. Я надеялась, что если я буду держаться подальше от его «игр», то смогу сохранить себя и свою жизнь.       Это было наивно. Безумно наивно.       Потому что когда наш дом перевернули с ног на голову, когда провели тщательный обыск, когда меня допрашивали в участке, задавая острые, неудобные вопросы, когда я почувствовала на своей шее холод дула пистолета… вот тогда я поняла, что мое обещание ничего не стоило. Я выбросила его в мусорку, в ту же самую мусорку, куда Шельц выбросил мою жизнь, мою безопасность, мое спокойствие.       И сейчас это начиналось снова.       — Если ко мне снова заявятся посреди белого дня и начнут обыск, я расскажу всё, что знаю. Не собираюсь я тебя прикрывать, мне жизнь моя свободная дороже, чем перспектива делить с тобой один срок на двоих.       — Не забывай, кто тебя из дерьма вытащил, — лицо мужчины оставалось непроницаемым, только вот тон выдавал его злость. — Со мной потонешь, если случится, — он потушил сигарету впепельнице, огляделся. — Но ты не бойся зря, дорогая, всё давно схвачено.       Я промолчала. Всё-таки спорить с Шельцем всегда было абсолютно бесполезно.       — Возвращайся в гостиницу, я вернусь поздно, — с этими словами Шельц удалился и я осталась одна. Злая и раздраженная.       Мне было ужасно трудно смириться с тем, что мой муж возвращается к криминалу, особенно с тем, что он пытается вовлечь меня в это. Да, Шельц — устоявшаяся фигура с влиянием, он успел «подмазать» нужных людей, когда это было нужно. И всё это, разумеется, с моей помощью. Только вот такие особенные связи не из всякого дерьма готовы тебя вытащить, когда ты тонешь.       Я могла бы сдать его. Просто пойти в участок и рассказать всё, что знаю. Но я молчала. Животный страх за свою жизнь и свободу сковал меня. Шельц держал меня на очень коротком поводке, и я чувствовала его власть над моей судьбой каждой клеточкой своего тела.       Вы молодцы, что подумали о разводе. Но что будет потом? Развод — это не решение, а всего лишь начало новой, ещё более сложной проблемы. Куда я пойду? Кем я стану? Моё желание вернуться к обычной жизни — иллюзия. Даже если я разведусь, я останусь под пристальным вниманием. Моя жизнь превратится в бесконечный кошмар. Я буду под прицелом камер, объектом постоянного наблюдения.       Если бы я была просто манекенщицей или певицей, это было бы одно дело. Но моя жизнь — это нечто большее. Жёлтая пресса не оставит меня в покое. Развод станет сенсацией, и заголовки газет будут пестрить историями о моём падении, о моём обнищании. Шельц, я знаю это наверняка, заберёт все мои сбережения. Он сделает всё, чтобы меня уничтожить.       Я какое-то время просто сидела, втупившись взглядом в пустоту. Мысли крутились в голове, как вихрь. Вдруг я вспомнила о букете, который помощница назвала «особо важным». Взгляд упал на гору цветов на диване. Злость кипела во мне; я была готова сжечь их все дотла. Но любопытство всё же победило.       Я поднялась и подошла ближе, чтобы рассмотреть букет. Взяв его в руки, я его чуть не уронила — он был невероятно тяжёлым. Сначала я ничего не поняла. Обычный букет… Мои любимые нежно-розовые пионы. Красивые, дорогие… Не простой человек его дарил. И тут я заметила зажатую между цветами картонную открытку.       Положив букет на место, я достала её. Внутри было всего пару слов: «Рад был снова тебя увидеть».       Это ещё что такое?       Я нахмурилась. Этот букет… от кого он? Знакомый человек? Тогда почему он не подписался? Ничего не поняла я. Голова всё ещё гудела от вчерашнего виски. Я выпила слишком много, и мысли путались, не давая трезво оценить ситуацию. Я только хмыкнула, но открытку сохранила, засунув её в сумку. Шельц не должен был её увидеть. Его ревность не знала границ.       К счастью, он никогда не лазил в мои вещи, за исключением кошелька. Но меня угнетало другое — я никогда не могла побыть одна. Везде со мной был водитель, дома помощницы не оставляли меня в покое, а на улицу я выходила только с охраной или с самим Шельцем.       Длительное время я колебалась, спрашивая себя: звезда ли я, или всего лишь экзотическая птичка, которую выгуливают на поводке, выводят на светские рауты, чтобы любоваться блеском оперения? Шельц уверял, что это забота, мера необходимая. Но я давно оставила позади наивность пятнадцатилетней девочки.       Его «забота» оказалась тонкой вуалью, скрывающей не ревность, а самое настоящее желание — запереть меня в роскошной, но всё же клетке, подобно павлину, и демонстрировать каждому гостю, готовому заплатить за право глянуть одним глазком. И вот что поражало больше всего — ему доставляло удовольствие именно это. Лишь созерцание.       Мысль о неверности самого Шельца посещала меня не раз. Не то чтобы я ловила его на измене — нет, никаких неопровержимых доказательств. Но подозрения, как назойливые мухи, жужжали вокруг, оседая неприятным осадком на душе. Мои заграничные подруги, женщины с таким же опытом, делили мои опасения. Они, как и я, чувствовали неладное, но их совет был удивительно прагматичным: «Не разводись, если узнаешь о его интрижках. Он богат — перетерпишь».       И вот в чём горькая ирония: они никогда не узнают, что всё это богатство Шельца Крауса, всё до последней марки — мои деньги.       Нервы сдали. Я вытащила из сумочки пачку «Juwel 72» и спичечный коробок. Сигареты — мой не самый лучший друг в моменты стресса. Раньше я курила редко, но с появлением Шельца в моей жизни половина пачки в день стала нормой. Пачка сигарет превратилась в своеобразный барометр моего душевного состояния.       После трёх месяцев брака я начала вести записи, отмечая количество выкуренных сигарет. Результаты были неутешительны. Статистика беспощадно фиксировала мой растущий стресс, мой постепенно разрушающийся мир. Каждый дымок, который клубился в воздухе, приносил кратковременное облегчение, но не смог заглушить ту угнетающую реальность, которая не оставляла меня в покое.       Я вышла на улицу через чёрный вход и закурила сигарету, прижав её к губам и сделав затяжку, словно это могло вытянуть меня из этой невыносимой ситуации. Горький вкус табака напомнил мне, что я жива.       Эта сигарета стала восьмой за день.       Вокруг царила невообразимая грязь. Неужели здесь никогда не убираются? Для меня чистота – вопрос принципа, а грязь и пыль – враги номер один. Стоять на улице, в этом закоулке, окружённая мусором, было не просто неприятно – это вызывало отвращение. Как такое возможно возле Большого театра?! Неужели нет уборщиков? В Германии я бы пришла в ужас от такого безобразия, но сейчас меня более всего шокирует сама вонь, густой и едкий комок, застрявший в носу и горле. Крыс только не хватает.       — Не знал, что ты куришь.       От неожиданности я вздрогнула. Из ниоткуда послышался чужой голос, и я выронила сигарету. Потлевший табак рассыпался по земле. Оглядываясь, я щурилась — почти полная темнота мешала разглядеть что-либо. И вдруг, из тени, прямо под свет фонаря, вышла мужская фигура. Я словно окаменела, потеряла дар речи. Черты лица — знакомые, но такие далёкие, задели что-то глубоко внутри, вызвав внезапный укол почти забытой боли, тоски.       Сердце застучало быстрее, и я ощутила, как в груди пробегает искра тревоги. Но я взяла себя в руки, заставила лицо принять прежнее невозмутимое выражение, скрывая и удивление, и эту резкую, пронзительную боль. Я не могла позволить себе сломаться здесь, не в этом месте и не в этот момент.       — Не ожидала встретить тебя здесь, — наконец сдержанно произнесла я, словно хотела убедиться, что это не игра разума, а реальность, стоящая прямо передо мной.       — Но встретила, — ответил он.       Повисла тишина. Такая неловкая и глухая, что на секунду мне даже показалось, будто я потеряла слух.       — На родину потянуло? Фашисты наскучили? — наконец спросил мужчина, прерывая тишину.       — Не стоит оскорблять всех разом, — произнесла я. Слова о родине уже начинали меня раздражать. — Эта поездка исключительно в рамках работы.       — Вот оно как, — усмехнулся Пчёлкин. — А я-то думал... — он задумчиво посмотрел на меня и улыбка коснулась его губ. Та самая обворожительная улыбка, от которой девчонки падали в обморок. — Надолго?       — Нет.       Стоять друг напротив друга было… странно. Я почему-то предполагала, что при случайной встрече, спустя столько лет, в груди не дрогнет ни одна мышца. Я ошибалась. Надежда на исцеление временем разбилась вдребезги, расколовшись о тот лёд, которым я пыталась заморозить болезненные воспоминания о первой, о такой всепоглощающей любви.       — Тот букет был от тебя? — догадалась я, проведя мысленно вполне логичную нить от одной думы к другой. Он только кивнул. — Зачем?       — Личностям такого масштаба принято цветы дарить после выступлений, — и вновь усмешка. — Все так делают.       Я хотела возразить, сказать, что цветы он почему-то решил дарить только после того, как я вышла на большую сцену, а когда я грезила о замужестве и любила его всем сердцем, он не подарил мне даже одной ромашки. Но я сдержалась, засунув возмущение поглубже. Витя никогда не был безудержным романтиком, несмотря на его… специфический имидж. Он всегда любил женщин, и любил слишком сильно, ему всегда была нужна не одна, а несколько. И я сомневаюсь, что что-то изменилось.       — И не поблагодаришь даже?       — За цветы? Мне их кучами дарят, если каждого дарящего благодарить буду, то язык отсохнет.       Да и за что ему благодарить? За цветы? Конечно, мои любимые, красивый букет… но это далеко не первый букет в моей жизни. Благодарить человека, который когда-то бросил меня, а теперь, после концерта, принёс цветы – дело неблагодарное.       Но меня удивило другое. Мы, конечно, повзрослели, давно не дети, но Витя… он изменился. И очень заметно. Опрятный вид, уложенные волосы (а не торчащие во все стороны), дорогой костюм, начищенные туфли… от привычного образа уличного хулигана и дурачка не осталось и следа.       И всё же это был Пчёлкин.       — Жалко, я бы от «спасибо» не отказался.       — Увы, на сегодня у меня уже превышен лимит благодарностей.       Я закурила снова.       — Вредно девке курить.       — Вредно вставлять свои пять копеек, куда не просят.       Витя рассмеялся. Низко, гортанно. На мгновение я почувствовала себя глупой. Я что-то смешное сказала? Кажется, нет.       Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отшатнулась. Бояться я его может и не боялась, но инстинкт самосохранения сработал автоматически. Не каждый вечер встречаешь в тёмном переулке человека, которому когда-то отдала сердце и душу, и который потом сам же их и растоптал.       — Да не цапайся ты со мной, я же просто сказал, — покачал он головой.       — Не люблю, когда в чужой храм со своим уставом суются, — парировала я, бросив окурок куда-то в сторону.       — Ну как знаешь. Но ласты так быстро склеишь.       Слова застряли в горле, ком ледяной боли сковал грудь. Хотелось выкрикнуть: «Да, я устала! Я мечтаю о тишине, о вечном сне!». Мысль о передозировке таблетками из собственной аптечки, о головокружительном падении с высоты гостиничного окна, о блеске лезвий — все это вихрем проносилось в голове, оставляя за собой горький привкус отчаяния.       Страх, глухой и всепоглощающий, сковывал волю. Трусость — вот единственный щит, преграждающий путь в бездну. И эта мысль, ужасная и одновременно успокаивающая, застыла на языке, немым укором и иронией.       — Тебе чего надо-то? — не выдержала я.       — Мне? — недоуменно спросил мужчина. — Мне ничего не надо.       — Чего пришел тогда? Так ещё и тут мне вопросами и нравоучениями докучаешь.       — По телеку тебя увидел, вживую захотелось тоже разглядеть, — Витя закурил. Желтая пачка «Camel» сразу бросилась в глаза. — Представляешь, я тебя сразу узнал.       — Удивительно, — сорвалось саркастичное с моих уст.       — Серьёзно тебе говорю. Увидел и сразу узнал, — Пчёлкин сделал долгую затяжку, не сводя с меня взгляда. — Только прическа эта твоя...       — Что?       — С длинными волосами ходить тебе больше шло.       Его слова не стали для меня неожиданностью. Витя всегда ценил мои длинные волосы, повторяя как мантру: «Не стригись, Настюх!». Каждый раз, когда я в шутку упоминала о короткой стрижке, чтобы позлить его, он неизменно морщился. Но я остригла их. Сделала это сразу после свадьбы с Шельцем, как жест окончательного разрыва с прошлым, как попытку стереть всё до основания и начать жизнь с чистого листа. Тогда это казалось правильным, необходимым.       А потом годы публичной жизни, постоянная необходимость соответствовать образу Настасьи Краус, сделали своё дело. Короткие волосы стали неотъемлемой частью моей персоны, частью бренда. Теперь же, когда я думаю, чтобы отрастить их обратно, понимаю, что это уже невозможно. Это будет уже не Настасья Краус. Это буду просто я, которая никому не интересна.       — Не твоё дело, как мне ходить.       — Да не газуй ты, что завелась-то?       — Я...       — Ну мы тебя долго ждать будем, Пчёл?       Слова застревали в горле, я так и не успела выплеснуть на Витю весь накопившийся гнев, всю горечь разочарования. Я собиралась сказать ему… столько всего! Но внезапное появление Космоса прервало мой монолог. Он возник словно из ниоткуда, резко тряхнув Витю за плечо, игнорируя мое присутствие. В тот момент мне стало ещё хуже, ещё тоскливее. Это был удар под дых.       Космос был не только лучшим другом Вити, но и моим хорошим приятелем, тем, кому я могла пожаловаться, когда Витя доводил меня до белого каления. Космос был для меня ближе, чем родной брат.       — Да сейчас я приду, дай пять минут, — попытался отмахнуться Витя.       Взгляд Космоса наконец обратился ко мне. Не то, что бы он выглядел удивленным, но увидеть меня здесь вместе с Витей он явно не ожидал. Космос перевёл взгляд на Пчёлкина, а после снова на меня.       — Настюха, — выдохнул он и отпустил плечо друга так, словно больше и не собирался обращать на него внимание. — Ну и встреча!       — Космос, — улыбнулась я уголками губ. — Здравствуй.       — А я думал, чего это Пчёле вдруг в театр приспичило, — он рассмеялся и хлопнул Витю по плечу. Тот попытался остановить словесный поток друга, но не вышло. — Уже прикидывал, сколько нужно будет его в дурдоме держать, а тут просто ты.       — Кос, заткнись.       — Я скоро возвращаюсь обратно в Мюнхен, — поспешила известить я, что, конечно же, было ложью. — но хорошо, что Виктор Павлович успел культурно просвятиться благодаря мне, — я прокашлялась, оглянулась на дверь. — И меня люди ждут, я пойду.       — Столько лет не виделись, Настюх, постой ты ещё пять минут!       — Не могу, Космос, Шельц будет волноваться, что меня долго нет.       — Шельц? Это что ещё за Штирлиц?       — Мой муж.       Космос бросил на меня недоуменный взгляд, затем перевёл его на Витю. У последнего я ясно увидела, как сжалась челюсть, губы сжались в тонкую линию. Он промолчал, словно каменная статуя. Космос же, вскинув вопросительно бровь, явно хотел что-то спросить, но сдержался. Это было необычно для него; обычно он не стеснялся в выражении своих чувств и любопытства.       И я тоже… Я тоже хотела узнать, что нового в жизни Космоса, узнать, как там Саша и Валера, но промолчала. Не хотелось ворошить прошлое, да и задерживаться дольше я действительно не могла. Но невысказанные вопросы, как невидимые нити, связывали нас, напоминая о том, что многое осталось несказанным, непрожитым, непонятым.       — Ты может как-нибудь время найдешь, а? Посидим, поболтаем, о немцах нам своих расскажешь.       — Не знаю, Космос, времени правда совсем нет.       Мы кивнули друг другу на прощание – короткий, сдержанный жест. На Витю я даже не взглянула, хотя чувствовала его взгляд, прикованный к моей спине. Металлическая дверь захлопнулась, и я прижалась к ней, словно ища в холодном металле опору. Хотелось разрыдаться, биться головой о стену, кричать от бессилия и боли, но я не позволила себе этого. Поджала дрожащие губы, несколько раз моргнула, с силой прогоняя подступающие слёзы.       Зачем? Зачем они снова вторглись в мою жизнь? Как же я знала, что не стоило лететь в Москву. Этот город – сплошное напоминание о бурной молодости, о тех временах, которыми я уже не живу. И хотя жалеть мне не о чем, вопрос «почему именно сейчас?» пронзал меня острой болью, раскалывая на части.       Всегда тяжело, когда прошлое, от которого ты так старательно убегаешь, врывается в твое настоящее. Я не просто убегала – я улетела в другую страну, пыталась начать всё заново, построить то, что было разрушено. И что в итоге? Остаётся только надеяться, что больше ничего не напомнит мне о Вите, что наши пути больше не пересекутся. Даже Космоса я не хотела видеть, хотя безумно хотелось бы просто поговорить с ним обо всём, выговориться.       Тогда я убежала молча, никому ничего не объяснив. Кроме Космоса, в принципе, и рассказывать некому было. Но даже ему я ничего не рассказала. Он же до сих пор не знает, почему мы с Витей расстались, если тот сам ему не сказал. А он не рассказал, я уверена. Ведь за меня Космос давно открутил бы ему голову.       Если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы никогда не выбрала Витю. И Шельца тоже. Не то чтобы я жалела о прошлом – это, безусловно, опыт. Только этот опыт оказался слишком болезненным, слишком травмирующим. Даже зарубежный психиатр, прописавший мне горы таблеток, не смог справиться с тем, что творилось в моей голове и душе.       Шельц всегда говорил, что я всё себе придумала. Что он может знать? Что может знать о чужой боли человек, который думает только о себе? Ничего. Его слова – это лишь пустой звук, бессильная попытка отстраниться от моей боли, от моей правды.       А правда в том, что я до сих пор расплачиваюсь за ошибки прошлого, за выборы, которые сделали меня такой, какая я есть сейчас.