И только смерть разлучит нас...

Дань Фэн ощущал невыносимую боль, сковавшую грудь железным обручем. Это чувство было ему чуждо — острая, пульсирующая агония, которой он не мог найти объяснения. Совсем недавно он и Инсин впервые осмелились разрушить преграды между ними, позволив себе то, что так долго оставалось под запретом. Их прикосновения были осторожными, почти робкими, словно они боялись спугнуть хрупкий момент близости. Он уставился на свои ладони, все еще помнящие тепло чужого тела. Эти самые руки еще недавно скользили по шелковистой коже Инсина, бережно касались его лица, утопали в мягких прядях волос. Теперь же они дрожали — от холода, от пустоты, оставшейся после его ухода. Всего час назад они были ближе, чем когда-либо. Разделенные не только одеждой, но и страхами, они наконец позволили себе раствориться друг в друге, сбросив маски и оковы прошлого. Инсин был таким живым, таким настоящим — теплым, нежным, податливым под его пальцами. Его улыбка, его тихий смех все еще звучали в памяти Дань Фэна, а легкий аромат, смешанный с чем-то родным, словно витал в воздухе. Но теперь он снова один. Тишина покоев давила на него, заставляя остро осознавать пустоту рядом. Они были так близко, дыхание смешалось, а сердца, казалось, били в унисон. Всего мгновение — и их губы бы соприкоснулись, растворяя все преграды. Но вместо этого Дань Фэн внезапно отстранился, прервав этот хрупкий момент. Они были так близко, дыхание смешалось, а сердца, казалось, били в унисон. Всего мгновение — и их губы бы соприкоснулись, растворяя все преграды. Но вместо этого Дань Фэн внезапно отстранился, прервав этот хрупкий момент. И вскоре ушел, оставив после себя только слабый запах весны и щемящее чувство потери. Дань Фэн не пытался его остановить. Он лишь сидел, внимая тишине, в которой теперь отчетливо звучали только его собственные мысли — горькие, как неосуществленный поцелуй. Дань Фэн не хотел ранить Инсина. Не хотел отпугнуть его этой нерешительностью, этим внезапным холодом, который противоречил каждому биению его сердца. Но в то же время страх сковывал его, мешая ступить за грань дозволенного. Он — Верховный Старейшина, на его плечах лежит груз ответственности, что не позволяет ему поддаваться своим желаниям. Хотя… кому он пытается солгать? С того момента, как Инсин вошел в его жизнь, старейшины поняли одну простую истину — их влияние на Дань Фэна слабеет. Он больше не был тем, кого они могли направлять, чьими действиями могли управлять. Он изменился. Стал другим. Дань Фэн никогда раньше не позволял себе открыто спорить с советом старейшин. Он знал правила, знал свой долг и всегда следовал традициям, словно шел по предначертанному пути, вымощенному чужими ожиданиями. Но стоило в его жизни появиться Инсину — и этот путь начал рушиться. Старейшины быстро заметили перемены. Он стал упрямее, решительнее, впервые стал защищать что-то, что не вписывалось в их картину мира. И все это — из-за какого-то маложивущего кузнеца. Они быстро поняли, куда нужно бить. Инсин был его слабым местом, его единственным уязвимым звеном. Их чувства, едва осознанные самими Дань Фэном и Инсином, старейшины увидели первыми — и, разумеется, решили этим воспользоваться. — Ты забываешь о своем долге, — произнес один из них, скрывая за ровным тоном яд. — Ты пренебрегаешь тем, что должно быть на первом месте, — добавил другой. Они говорили, давили, напоминали о том, кем он должен быть. Дань Фэн знал, что даже его статус Верховного Старейшины не сможет остановить их, если они решат действовать. Его слова, даже самые жесткие, даже самые полные угроз, были для них всего лишь шумом ветра — неприятным, но не способным сломить вековые устои. И самое страшное, самое унизительное во всем этом заключалось в одном: им это сойдет с рук. Они не испугаются. Не дрогнут. Они уже давно научились плести свои интриги так, чтобы не оставлять за собой следов. Даже если Инсин исчезнет, даже если его судьба окажется печально предрешенной, никто не укажет на них. Никто не скажет вслух, что это их рук дело. Старейшины наблюдали за происходящим с невидимым торжеством. Они не показывали этого открыто, но едва ли могли скрыть удовлетворение, когда видели, как некогда нерушимая связь между Дань Фэном и Инсином начинала давать трещины. Каждое их столкновение — маленькая победа. Каждое слово, сказанное на повышенных тонах, каждая резкость, что раньше казалась немыслимой, было доказательством того, что они добились своего. Им особенно нравилось смотреть, как трескается безупречная маска Дань Фэна. Как с каждым спором в его глазах появляется все больше усталости, как он становится резче, жестче, злее — не на них, а на того, кто значил для него больше всех. Инсин, в свою очередь, менялся тоже. Он, привыкший к спокойному равновесию между ними, теперь видел перед собой человека, который ускользает, становится чужим. Раздражение, недосказанность, обиды — все это копилось, пока не стало лавиной, разрушающей все, что они так долго строили. И в этом хаосе старейшины были единственными, кто оставался довольным. Ведь они знали: если расколоть их связь окончательно, Дань Фэн вновь станет их марионеткой.  Никто не ожидал, что Инсин придёт к нему той ночью. Никто не мог предположить, что он переступит порог покоев Верховного Старейшины, больше не пытаясь сдерживать гнев, который так долго копился внутри. Кажется, их слышал весь павильон. Крики, переполненные болью, звучали так громко, что даже глухие стены, веками хранившие чужие секреты, не могли их сдержать. Обвинения, срываемые с уст, были тяжелее клинков, а молчание между словами — острее любой стали. Инсин больше не скрывал своих чувств. Он не пытался сглаживать углы, не сдерживал эмоции ради мнимого спокойствия. Обида горела в его глазах, злость разъедала его изнутри, медленно, но неотвратимо, превращая каждую встречу в поле боя. Он был зол на Дань Фэна, на его упрямство, на его страхи, но больше всего — на себя, за то, что продолжал надеяться. — Ты думаешь, что знаешь, что для меня лучше? — его голос был низким, почти срывался на шепот, но в нем звучало больше гнева, чем в любых криках. — Думаешь, что я не понимаю, на что иду? Дань Фэн молчал. В его глазах отражалась луна, но Инсину казалось, что в них скрывалась буря, которую тот не решался выпустить наружу. А затем — тишина. Никаких больше слов, никаких оправданий. Только мерцающий свет ночного неба, ставший немым свидетелем того, как злость перетекла в нечто большее, горячее, необузданное. Поцелуи были резкими, почти жестокими, словно они пытались выместить в них всю свою боль. Прикосновения — жадными, требовательными, не оставляющими места сомнениям. Под мягким светом луны, серебристые нити ее сияния скользили по обнаженным телам, переплетенным в тепле и нежности. Дань Фэн провел пальцами по вспотевшей спине Инсина, ощущая, как дрожь пробегает по его коже. Его дыхание было прерывистым, а губы— приоткрыты в тихом, сладком стоне. Дань Фэн не мог отвести взгляда от его лица— покрасневшего, влажного, такого прекрасного в этот момент. И вдруг осознание ударило его с неумолимой силой. Каким же идиотом он был. Столько лет он гнал чувства прочь, позволял сомнениям и гордости отравлять их связь. Но теперь— теперь уже поздно для сожалений. Под их симфонию стонов за окном начинался новый день, но Дань Фэн даже не думал о сне. Его драконий хвост, тепло и надежно обвивший талию Инсина, едва заметно сжимался с каждым его глубоким, размеренным вдохом. Лунный свет уже отступал перед первыми лучами рассвета, но воспоминания о прошедшей ночи все еще пылали в сознании Дань Фэна, оставляя на губах привкус желания и тоски. Инсин, укрывшись в его объятиях, выглядел хрупким, но Дань Фэн знал— внутри него горит огонь, неугасимый, яркий. Этот огонь он хотел защищать, лелеять, не позволять ветрам судьбы вновь их разлучить. Дань Фэн провел когтями по бледной коже Инсина, оставляя после себя едва заметные следы. Инсин пошевелился, едва слышно застонал во сне, словно призывая его снова. — Даже во сне ты требовательный, — с тихой усмешкой прошептал Дань Фэн, склоняясь ближе. Его дыхание скользнуло по чувствительной коже у шеи Инсина, заставляя того шевельнуться и что-то неразборчиво пробормотать.  Он как глупец позволял старейшинам манипулировать собой, покорно следовал их воле, загоняя собственные желания в дальний угол сознания. Но теперь все изменилось. Дань Фэн больше не был один. Он не просто хотел идти против них — он был решительно настроен разорвать их оковы, стереть в пыль их предрассудки и страхи. Ведь теперь рядом был Инсин. Они разделяли не одну ночь, и не только плотские утехи — вместе они переживали страхи, боль и надежды. Теперь весь Лунный Каджал знал о тайном возлюбленном Верховного Старейшины. Шепотки, скрытые взгляды, осуждение и восхищение — это уже не имело значения. Потому что Дань Фэн гордился. Гордился тем, что человек его сердца, души и тела — это Инсин. Но даже тут он просчитался. Он думал, что старейшины смирились, что его открытый вызов был принят, что мир, ради которого он столько боролся, наконец стал реальностью. Дань Фэн покинул город с уверенностью, что Инсин в безопасности. Ведь он знал своего жениха — сильного, гордого, способного позаботиться о себе. Но теперь, сидя у его бледного тела, Дань Фэн пытался понять — что он сделал не так? Инсин лежал на шелковых простынях, но этот ложный комфорт лишь подчеркивал ужас происходящего. Его кожа, некогда гладкая и тёплая, теперь была покрыта язвами, словно его тело сжигал невидимый огонь. Он дрожал, его пальцы вцепились в покрывало, а губы, покрасневшие от укусов, с трудом сдерживали крики. Он не плакал — даже сейчас его гордость не позволяла ему сломаться. — Ты заболеешь… — шепчет Инсин, его голос слабый, почти неразличимый. Он с трудом разлепляет веки, устремляя затуманенный взгляд на Дань Фэна. Но тот не слушает. Он наплевал на предостережения, на разум, на всё, что могло бы его остановить. Его руки осторожно, бережно обвивают Инсина, позволяя тому устроиться удобнее в его объятиях. Он чувствует, как горячка сжигает его тело, как слабый, дрожащий вдох срывается с потрескавшихся губ. И всё же его руки продолжают двигаться. Пальцы осторожно скользят по изуродованной проклятьем коже, но язвы не исчезают. Не заживают. Не поддаются его силе. — Почему… почему они не исчезают!? — рычит Дань Фэн, его голос срывается, в нём кипит ярость, бессилие, страх. Его сила — благословение дракона, его исцеляющие способности, его статус — всё это ничего не значит перед этой тёмной магией. Всё, что он умеет, всё, чем он гордился, всё, что могло бы спасти Инсина — не работает. Инсин слабо усмехается, но даже это движение причиняет ему боль. — Жаль, я не успел стать твоим мужем… — голос Инсина был тихим, будто растаявший во тьме. Его затуманенный взгляд скользнул куда-то мимо, словно он уже наполовину находился в другом мире. Дань Фэн поджал губы. Боль в груди сжалась тугим кольцом, но он не позволил себе сломаться. Вместо этого он мягко провел пальцами по щеке Инсина, ласково, бережно, словно пытаясь удержать его здесь, в этом мире, в этом моменте. — Ты станешь моим мужем, — твердо сказал он, и в его голосе не было ни доли сомнения. Он пообещал ему. Себе. Им обоим. Теперь, глядя на Инсина, облаченного в наряд, достойный его красоты, Дань Фэн едва сдерживал дрожь в пальцах. Он аккуратно держал его за руку, гладил её кончиками пальцев, словно проверяя — теплый ли он, настоящий ли. — Ты прекрасен, мой лотос, — прошептал он, голосом, полным любви. — Ты как звезда в ночном и жутком небе. Он поднял хрупкую руку Инсина к губам, запечатлев на ней поцелуй. Жар его дыхания контрастировал с бледностью кожи. Инсин улыбнулся — устало, но искренне. В глазах его плескалась бесконечная нежность. Перед ними стоял старейшина, чьё лицо было скрыто под морщинами лет, голос звучал глухо, но властно: — Да будет брак ваш долгим и счастливым. Пусть вас разлучит только смерть… Но Дань Фэн не дал ему закончить. — И даже смерть не разлучит нас. Слова прозвучали как клятва, сильнее и древнее любых ритуалов. В них была вся его сущность, вся его решимость. Он не позволит. Ни судьбе, ни времени, ни даже самой смерти забрать Инсина у него. Ночью, под мягким светом фонарей, Дань Фэн бережно перебирал пальцами шелковистые волосы Инсина, позволив тому устроиться на своих коленях. Его взгляд скользил по лицу возлюбленного, запоминая каждую черточку, каждую тень, отбрасываемую мерцающим светом. Он хотел прикоснуться к его губам, слить дыхания в одно, но… — Дань Фэн, — голос Инсина был слабым, почти неслышимым, — я посплю, хорошо? Так устал… Дань Фэн моргнул, глядя, как тяжелые веки Инсина медленно опускаются. В горле застрял ком. — Конечно… — его голос был тихим, почти ласковым. Он провел пальцами по его скуле, позволив себе мгновение слабости, а затем, словно чтобы отвлечься, предложил: — Давай помогу снять костюм? Тебе будет удобнее. Инсин едва заметно покачал головой. — Нет… Оставь… Дань Фэн нахмурился. — Тебе же некомфортно. Инсин слабо улыбнулся, но не открыл глаз. — Просто… хочется, чтобы ты запомнил меня таким. Сердце Дань Фэна пропустило удар. Он не сразу понял смысл этих слов — или, возможно, не захотел понимать. Глубоко внутри зародилось смутное беспокойство, холодной змейкой пробежавшее по позвоночнику. Но он не стал спорить. Он просто продолжал гладить волосы Инсина, ловя последние крупицы тепла, пока ночной ветер за окном не сменился тревожной тишиной. Утром Дань Фэн обнаружил, что уснул, сидя на краю кровати. Он сонно зевнул, потянулся, а затем перевёл любящий взгляд на Инсина, чьё лицо скрывали серебристые пряди волос. На мгновение его губы тронула лёгкая улыбка, он был таким спокойным, расслабленным, но она тут же исчезла, как только его пальцы коснулись чужой кожи. Холодная. Словно застывший мрамор. Дань Фэн почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Сердце забилось быстрее, прогоняя остатки сна. Он резко убрал руку, будто обжёгся, но тут же вновь потянулся к Инсину, в этот раз осторожнее. Пальцы пробежались по его запястью в поисках пульса. — Инсин… — голос прозвучал хрипло, напряжённо. Никакого отклика. Тишина давила, превращая каждую секунду в вечность. Дань Фэн крепче сжал его руку, словно пытаясь согреть, вернуть в этот мир, нарушить пугающее безмолвие. — Эй… — он едва слышно выдохнул, поднося другую ладонь к щеке Инсина. — Очнись… Но тот оставался неподвижен. Дань Фэн ощутил, как паника нарастает внутри, холодными волнами захлёстывая разум. Он резко схватил Инсина за плечи, отчаянно надеясь, что тот просто подшучивает, что вот-вот приоткроет глаза и с привычной насмешкой выдохнет что-то едкое. Но тишина оставалась глухой. Тело — неподвижным. Холодным. Пугающе чужим. — Нет… — вырвался сдавленный шёпот. Дань Фэн стиснул зубы, а пальцы невольно сжались, оставляя белые отметины на чужой коже. Руки дрожали, когда он вновь нашёл запястье Инсина, выискивая спасительный ритм. Раз. Другой. Мучительные секунды стекали, как песок сквозь пальцы. И всё впустую. — Чёрт… — его рука резко отпрянула, а пальцы нервно скользнули по волосам. Сердце гулко билось в груди, захлёстывая глухим страхом. Нет. Нет, этого просто не может быть. Дань Фэн вцепился в неподвижные плечи обеими руками, встряхнул сильнее, но всё также очень мягко будто в руках хрусталь. — Проснись! — голос сорвался на мольбу. — Инсин, хватит… Это… это не смешно… Дыхание сбилось, превратившись в рваные, судорожные вдохи. Горло сжалось, будто оттуда вот-вот вырвется крик, но вместо этого раздался лишь сдавленный хрип. Дань Фэн судорожно тряхнул Инсина ещё раз, его пальцы впились в холодные плечи, но тело по-прежнему оставалось безжизненным. — Нет… нет, нет, нет… — бормотал он, голос дрожал, становясь всё выше, пока, наконец, не оборвался в крике. Он не хотел верить. Не мог. — ПРОСНИСЬ! — Дань Фэн закричал, изрывая боль на разорванных связках. — Инсин, пожалуйста! Слёзы подступили внезапно, размывая мир перед глазами. Горячие, обжигающие, они стекали по щекам, капали на неподвижное лицо друга, оставляя солёные следы. — Не оставляй меня… — выдохнул он, опускаясь лбом на холодную грудь Инсина. Голос превратился в сдавленный всхлип. Пальцы сжимались в дрожащие кулаки, ногти больно врезались в кожу. Тишина вокруг давила, казалась оглушающей. Лишь его собственные рыдания заполняли пустоту, разрываясь эхом в гулком пространстве. Дань Фэн не знал, сколько времени он сидел так, раскачиваясь вперёд-назад, повторяя имя Инсина, словно это могло что-то изменить. Но холод чужого тела оставался прежним. Реальность не хотела отступать. День, два, три… Время превратилось в бесформенный ком, слипшийся из боли, отчаяния и безумной надежды. Дань Фэн не считал дни. Он просто сидел, крепко обнимая тело Инсина, будто мог согреть его своим теплом, будто мог вернуть к жизни силой одной только любви. Его не трогали ни смена дня и ночи, ни прохладный ветер, просачивающийся в комнату. Всё, что имело значение, — это человек в его руках. Человек, который когда-то смеялся, дразнил его, касался так нежно и бережно… А теперь был холоден, словно застывший в янтаре. Они пришли, когда разум Дань Фэна окончательно треснул под грузом боли. Он не услышал их шагов, не обратил внимания на голоса. Лишь когда кто-то осторожно дотронулся до его плеча, мир вспыхнул алым гневом. — Не трогайте его! — его голос сорвался на рык, дикий и поломанный. Они отпрянули, но не ушли. Гнев разгорался внутри, ослеплял, заполнял каждую клеточку. Взгляд Дань Фэна был острым, как клинок, когда он поднялся на ноги. Злость хлестала, как морская буря, сметая на своём пути всё — страх, здравый смысл, самоконтроль. Это их вина. Их всех. Старейшины, что отвернулись. Люди, что молчали. Город, что позволил этому случиться. — Вы знали… — он выдохнул, сжимая кулаки. — Знали и ничего не сделали! Он бросился на них, не видя лиц, не слыша слов. Его бешенство было безграничным, его боль — слишком глубокой. Если они не спасли Инсина… если просто стояли и смотрели, как он умирает… То теперь никто не уйдёт от его ярости. Всё происходило словно в кошмарном сне — крики, боль, чужие руки, грубо хватающие его, сжимающие, не дающие двигаться. Затем — тишина. Гнетущая, удушающая, давящая на уши, как толстый слой земли над могилой. А затем — цепи. Холодные, жестокие, впивающиеся в кожу, как клыки хищника. Дань Фэна заперли в подземелье — настолько глубоко, что даже солнце забыло о его существовании. Там, в каменной темнице, мир сузился до темноты, хриплого дыхания и ярости, кипящей в венах. Он бился в оковах, ломал кулаки о стены, кричал так, что голос сорвался в кровавый хрип. Земля содрогалась от его ударов, а в городе шептались, что чудовище заперто в глубинах, но всё ещё живо. А Инсин… Его тело Старейшины выбросили, словно мусор, без почестей, без даже намёка на уважение. Человека, которого он любил, предали и при жизни, и после смерти. Когда в камеру бросили обручальное кольцо, оно с глухим звоном ударилось о каменный пол, закружилось, словно в издевательском танце, и замерло. Дань Фэн смотрел на него, сердце медленно разрывалось на куски. В этом простом кольце было всё — их обещания, их мечты, их жизнь, которую отняли. Пальцы дрожали, когда он поднял его, зажал в ладони, как последнюю нить, связывающую его с Инсином. Где-то в темноте звякнули цепи. Его разум наполнился холодной, бездонной пустотой. Гнев отошёл на второй план, уступив место другому чувству — мрачному, тёмному, терпеливо ожидающему своего часа. Он не забыл. И он не простит. Семьсот лет. Семьсот лет одиночества, в которых время утратило всякий смысл. Они выпустили его, но это не было свободой. Это было возвращение в клетку, только теперь позолоченную. Его снова заставили служить, вновь надели на него долг, снова сделали марионеткой, но теперь управлять им стало проще. Он больше не сопротивлялся. Не кричал. Не рвался в бой. Пустота, поселившаяся в его сердце, оказалась куда крепче любых цепей. Но даже она не могла заглушить слабый отголосок прошлого. Шаг за шагом он брёл по улочкам, по которым когда-то ходил с Инсином. Камни мостовой, знакомый изгиб крыш, тени деревьев, качающиеся на ветру — всё это было пропитано воспоминаниями, слишком призрачными, чтобы к ним прикоснуться, но слишком живыми, чтобы забыть. За ним волочились массивные цепи, словно напоминание о том, кем он был и кем его сделали. И вдруг… Дань Фэн резко остановился. На другой стороне улицы кто-то прятался в тени, настороженно озираясь. Фигура — тонкая, гибкая, напряжённая. Волосы, тёмные, как ночное небо. Глаза, сверкающие чистым голубым светом. И улыбка. На мгновение мир треснул, как старое зеркало, отражая прошлое в настоящем. Глаза Дань Фэна расширились. Дыхание сбилось. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Но он видел. Инсин. Он знал. Не было ни тени сомнения. Его сердце могло спать веками, биться ровно и холодно, но сейчас… Сейчас оно ожило, ударяя в рёбра с той самой, до боли знакомой силой. Так оно билось только рядом с ним. Дань Фэн чувствовал, как что-то внутри него ломается, трескается под натиском нахлынувших эмоций. Судьба забрала у него всё, но если это её способ вернуть хоть что-то… Если это второй шанс… Он не посмеет его упустить.