Пятнадцать

      Аплодисменты гомоном проносятся по базару. Улыбки, смех, горящие восторгом глаза…       Нилу без малейшей толики преувеличения обожала это: когда эмоции красочным салютом вспыхивали на лицах восхищённых зрителей, когда лепестки свежих цветов летели к её ногам, а сама она порхала по сцене подобно бабочке, с головой отдаваясь чарующему танцу. Вложить в это всю себя, каждое движение исполнить переполняющим вихрем чувств, войти в унисон с мелодией, льющейся по сцене. Теперь она — единственный партнёр. Протяни ей руку — она сама поведёт.       Да, Нилу всем сердцем наслаждалась жизнью. Радовалась ежедневным репетициям; ценила каждое мгновение, когда участники театра собирались вместе, даря друг другу подарки в честь очередного успешного выступления; привязалась к весёлым и непринуждённым беседам. Она любила наблюдать за номерами друзей и смеялась, когда придирчивый Хасани начинал одухотворённо критиковать их в одной лишь ему свойственной манере.       Нилу дорожила Большим базаром, театром и ещё больше — их немногочисленным, но дружным коллективом. Она дорожила каждым членом группы и каждым зрителем, что приходил поддержать и насладиться скромным выступлением горящих театром людей.       Так разве этого недостаточно?       Аплодисменты гомоном проносятся по базару. Улыбки, смех, горящие восторгом глаза… В толпе мелькает высокий мужской силуэт, и почему-то это ненароком привлекает внимание.       Нилу всматривается в лицо незнакомца. Он здесь впервые: она раньше его не встречала. И, так странно, но что-то в парне цепляет, не давая отвести взгляд. Весь в тёмном, одет с иголочки, по форме выходец из Академии. На вид красивый и ухоженный, держится уверено, ровно, но словно бы отстранённо. Он не вписывается в красочный и радостный балаган, царящий на площади Большого Базара.       «Почему он не улыбается?»       И Нилу сама не замечает, как все посторонние мысли отступают, сосредотачиваясь на таинственной фигуре.       «Позволь своим тревогам развеяться, а тёплым чувствам смягчить твоё сердце!»       Шаг, два, плавное движение рукой, поворот. Она улыбается. Для него, но он не обращает внимания или попросту не видит. Нилу не печалится, ждёт, когда корка льда даст трещину, а гримаса равнодушия уступит место хотя бы мимолётной полуулыбке. Выкладывается во всю, возможно, даже больше, чем обычно, что даже кожа горит от волнения. Позолоченные украшения громко звенят, полупрозрачная ткань развивается подобно шлейфу тончайшего тумана. Это самый лучший её танец!       «Ну же! Взгляни!»       Но музыка резко стихает, и мимолётная тишина прерывается оглушительным свистом и аплодисментами. Её номер окончен.       Нилу машет публике, кланяется и сердечно благодарит, после чего торопливо покидает сцену. Лёгкие горят, дыхание сбито, а сердце странно трепещет в груди звонким волнением, отчего декорации и зрители будто сливаются в одно. Окружение смазывается, принимает нечёткие очертания, растекается, как акварель. Так смутно, незначительно и неважно. Всё неважно, когда внутри взрывается фейерверк.       «Куда же он пошёл?» — Нилу осматривается по сторонам, уже спустившись вниз, но её окликают прежде, чем та успевает уйти. Кажется, кто-то из группы осторожно берёт её за плечо, и это на секунду приводит девушку в чувство.       — Это было потрясающе! Только… ты в порядке? — спрашивает обеспокоенно Наджия, заглядывая ей в лицо. — Тебе стало плохо? Тебя будто лихорадит…       Нилу взирает на неё удивлённо. Её слова проносятся в голове эхом, и вскоре приходит осознание того, как ситуация могла выглядеть со стороны. Нилу неловко выставляет руки вперëд, махая ими.       — Вовсе нет, — виноватым тоном спешно возражает она. — Всё в порядке. Просто мне кое-что привиделось. Наверное, я и вправду перестаралась, — хихикает она в кулачок, и подруга с облегчением выдыхает.       — Если хочешь, можешь сейчас пойти домой. Я предупрежу остальных, никто не обидится, это уж точно.       Нилу на мгновение мешкается. Чувствует небольшой укол вины, поэтому спешит уверить в том, что в этом нет необходимости. Не хочется бросать труппу. Тем более, что в этот раз все так замечательно постарались: столько репетиций было положено на выступление. Разве может она уйти?       — Всё хорошо, я… — на фоне вновь мелькает строгий силуэт. Он направляется на выход с Базара, и прежде, чем осознать свои действия, Нилу благодарно кивает подруге. — Спасибо, — само по себе срывается с губ, и она спешит следом за незнакомцем.       Мужчина идёт неспеша, широким шагом, по дороге, ведущей к Храму Сурастаны. Она незаметно плетётся следом, порой прячась за кустами или в тени одиноких ларьков. Нилу не знает, зачем; не знает, что скажет, когда поравняется с ним, не знает, почему ей требуется нагнать парня и узнать его имя. Не знает, но чувствует важность момента. Мог ли он быть тем самым, о ком пишут в книгах, о ком вздыхают девушки, впадая в сладкие грёзы, тем самым, кто предназначен ей свыше, судьбой.       Нилу хватается за горящие щёки, похлопывая ладонями, чтобы привести себя в чувства. Но трепет растёт, пока сердце и вовсе испуганно не замирает, стоит мужчине развернуться и посмотреть на неё изучающе и пронзительно.       — Вы давно за мной следуете, — его голос мягкий, спокойный, лоснящийся, но пропитавшее его равнодушие с нотками язвительности иголкой вонзается в девичьи ожидания. Нилу едва сдерживает разочарованный вздох. В книгах первая встреча описывалась иначе.       И ведь какая подходящая атмосфера! Немноголюдный балкон, колыхающиеся ветки деревьев, кусты и душистые цветы в белоснежных вазонах. На ночном небе красуется серебряная луна в окружении её дорогих спутниц звёзд. В траве стрекочут насекомые, и лёгкий ветер осторожно ласкает лицо. Всё под стать романтическим сценам, где главный герой предлагает присесть героине в тиши, и они всю ночь болтают по душам, не замечая приближения рассвета.       Нилу никогда не была падкой на романы, не вздыхала каждый вечер по судьбе, нетерпеливо прося Богов о скорой встрече с избранником. У неё есть театр. Она живёт театром, танцами, свободой, в конце концов, чувством полёта. Но и она не лишена тяги к романтике. Ей не нужно много. Одна только беседа. Одно только подтверждение.       Это правда он?       — Простите. Мне просто показалось, что я вас где-то видела, — неловко говорит она, не решаясь подойти ближе.       Серые глаза кажутся знакомыми. Настолько, что она готова поклясться, что прежде они являлись ей если и не во снах, то в прошлой жизни. Ведь и они существуют. Ей вспоминается разговор с мамой, которая из раза в раз пересказывала ей историю их с отцом встречи. Маленькая Нилу, прикрыв глаза, представляла образы в голове и прятала широкую улыбку за краешком одеяла.       «Расскажи ещё!» — елозила она, хватаясь ладошкой за тёплую руку матери. Та усмехалась на детскую любознательность и продолжала повествования о любви двух ординарных людей, хотя Нилу считала, что их история была похожа на самую настоящую сказку.       «…Когда мы встретились, шёл дождь. Твой отец, на тот момент ещё ученик Академии, впервые вышедший на практику, спрятался от грозы в нашу лавочку. Он трясся, промокший до нитки, но всё забавно ворчал, умничал, вздёргивал кверху нос. Я сразу поняла, что это он. Говорят, что предназначенные друг другу по истечению суток после встречи навеки связывают свои жизни друг с другом. Они лишаются бессмертия, но обретают несравнимое с ним счастье».       «И ты счастлива?»       «Более чем!»       Завершая рассказ, мама всегда её обнимала крепко-крепко и гладила по волосам со словами о том, что Нилу не должна терять добросердечия, и тогда она обязательно встретит своего чудесного «принца». На самом деле, ей не так уж и нужны были принцы, но разве так плохо иметь ещё одного близкого сердцу друга? Звёзды, как и Боги, не способны ошибаться.       — Вы меня с кем-то путаете, — приглушённо, но слишком чётко говорит незнакомец, прерывая её взволнованные размышления. Не давая ему уйти, девушка импульсивно хватает парня за руку, и её мгновенно прошибает жар и напряжение. И не только Нилу: мужчина, развернувшись, смотрит на неё до того удивлённо и странно, что тело невольно пробирает дрожь. Нилу хочет отстраниться и попросить прощения за бесцеремонность, но ей не дают: уже его пальцы сцепляются мёртвой хваткой на чужом запястье.       — Прошу прощения. Возможно, до этого я звучал слишком грубо.       — О, ничего страшного… Я вас преследовала, так что это могло показаться странным.       — Это ведь вы танцевали на сцене? Теперь я вспомнил. Это было впечатляюще. Может, начнём знакомство сначала? Я Аль-Хайтам, — он подносит её ладонь к губам и оставляет лёгкий, едва ощутимый поцелуй.       Нилу тут же вспыхивает, отводя взгляд в сторону. Слишком неловко теперь смотреть в холодные и решительные глаза этого спокойного, как гладь застывшего озера, мужчины. Ей нередко доставались хвалебные оды, все в труппе признавали её отточенные навыки и талант, но его сухое признание ощущается совершенно иначе. Неприсущее ей ликование и смущение хлынут, смешиваясь в непривычный коктейль из чувств. Рука немеет, но она не торопиться её вырывать.       — Я Нилу. Просто Нилу.       — Так вы танцовщица? Признаться, я мало знаю о театре Зубаир.       Она добродушно усмехается в свободную ладошку.       — Если вы не заняты, я могла бы рассказать чуть больше. Мы собирались провести следующие выступление через пару недель. Будем рады видеть там и вас.       Наверное, она действует слишком торопливо и опрометчиво, но в ней просто говорит её детская непосредственность и наивность. Нилу очень хочется увидеть Аль-Хайтама вновь. Возможно, в следующий раз ей удастся добиться от его скупого на эмоции лица хотя бы сдержанной радости. Она желает заслужить его восхищение и расположение. На этот раз именно его, даже если это странно и нелогично. Даже если они действительно видятся впервые.       Аль-Хайтам задумчиво прикидывает что-то в голове и согласно кивает, предлагая ей уединиться в беседке и продолжить разговор там. Сердце вновь делает кульбит, глаза горят, и сама Нилу горит. Ей немного страшно, но она списывает тревогу на неожиданность и причудливость происходящего.       «Так вот, что испытывала мама? Это и есть любовь?» — думает она, осторожно поглядывая на спутника из-под ресниц. Он высокий, широкоплечий, а ещё обворожительно вежливый и умиротворённый. Взаправду похож на высокородного принца.       Прокручивая в мыслях недавнюю сцену поцелуя, Нилу сцепляет руки перед собой в замок и поглаживает большим пальцем саднящее запястье. Из груди рвётся мечтательный вздох, а щёки сильнее пылают, когда в голове складываются более смелые и даже непристойные фрагменты их встреч. Они такие чёткие, такие абсурдно натуральные, словно уже не раз происходили с ней наяву. Нилу и не догадывалась о иной своей стороне.       — Подождите немного, — говорит он, прерывая витания девушки в облаках.       Аль-Хайтам подходит к лавочке с цветами, покупая букет падисар, и Нилу из-за рассеянности не сразу догадывается, с какой именно целью. Лишь когда подарок оказывается в её руках, она смотрит удивлённо, неосознанно прижимая цветы к груди. Их лепестки мягко щекочут подбородок, а сладкий запах вызывает лёгкое головокружение.       — Это вам в честь нашего знакомства. Мне кажется, вам очень идут цветы.       — С-спасибо!       И откуда он может знать, что падисары — её любимые цветы? Он будто видит её насквозь. Они точно раньше встречались — неважно, во сне или наяву! И Нилу неимоверно хочется узнать о нём больше.       — Вы ведь из Академии? — деликатно интересуется она, пряча нижнюю часть лица за букетом. Чем выше они поднимаются, тем тише становится дорога. Атмосфера уединения с покровом ночи действует воистину волшебно.       — Секретарь Академии, если быть точным.       — Должно быть, вы очень заняты большую часть времени.       — У секретаря не такая сложная работа, как может показаться. Именно поэтому я выбрал эту должность.       Нилу невольно улыбается на то, с каким подчёркнутым пренебрежением он рассказывает о работе. Таинственный образ предельно серьёзного человека случайно трескается, но она находит открывшегося за ним саркастичного мужчину почти по-милому забавным.       Аль-Хайтам не очень многословен, но слушать его интересно, даже если некоторые формулировки ей непонятны. Каким-то образом у него получается подбирать тему так, чтобы и самой Нилу было о чём порассуждать. Он реалист, более начитан и образован — почти полная её противоположность, на фоне которой она чувствует себя глупой простушкой, но Нилу тоже есть чем поделиться, даже если её мысли менее изобретательны, а над рассудком царствуют чувства. Не зря ведь гласят, что противоположности взаимно притягиваются. У них есть чему поучиться друг у друга.       За увлечённой болтовнёй Нилу не замечает, как вдвоём они добираются до беседки, спрятанной от посторонних глаз. Хайтам оказывается тем ещё философом. Он много рассуждает о жизни, о стремлениях, о том, что знания — не конечная цель, и ей хочется с ним согласиться. Как много в мире вещей, о которых обычно совсем не задумываешься. Нилу никогда не требовалось копаться в мироустройстве, проблемах и том, как устроена жизнь. Родители на неё не давили, она с детства была окружена любовью, друзьями и просто следовала по велению сердца, за такой же незамысловатой, как и она, мечтой. Ей не приходилось задумываться о том, что случится, если она не добьётся цели, о непосредственной важности её достижения. Идея бессмертия Нилу и вовсе была далека. Поэтому на вопрос Аль-Хайтама: «Хотели бы вы жить вечно?» она отрицательно покачала головой.       — Зачем мне бессмертие, если я не смогу разделить его с близкими? Я думаю, именно скоротечность жизни делает её такой яркой, а мгновения — ценными.       — Возможно, вы правы…       Некоторое время они молчат, наслаждаясь компанией друг друга. Нилу ловит каждое его движение, разглядывая точёное лицо напротив, а он смотрит в сторону пустыни со смесью задумчивости и тоски. Она влюблена — нет сомнений, и всё-таки одна мысль не даёт Нилу покоя. Все влюблённые испытывают тревогу?       Когда Аль-Хайтам накрывает её ладонь своей, ей отчего-то хочется одновременно сбежать и сжать его сухую, но твёрдую руку крепче. Как прежде, когда он вёл её по усеянной цветами равнине, на ветках щебетали птицы, а собственная походка казалась такой лёгкой, будто она не идёт, а парит. Как… прежде?..       В нос вдруг ударяет сильный металлический запах. Она смотрит на цветы: вместо лиловых бутонов ей чудится засохшая труха, а рядом — отрубленная кисть: потрескавшаяся и гнилая. Её собственная начинает жечь, стоит перед глазами возникнуть миражу несущегося на неё клинка, а в горле Нилу застревает крик, когда в воспоминаниях всплывает пальцы, до боли сжимающие шею. Они медленно, но верно перекрывают кислород, пока она не начинает в панике задыхаться, хватаясь за одежду мучителя. В груди клокочет страх, обида, непонимание. Сопротивление и вопросы встречает невозмутимое серебро чужих глаз, настолько спокойных, что хочется плакать.       Ведомая случайным порывом, Нилу внезапно вскакивает и кланяется, прижимая трясущиеся руки к груди. Беседка больше не кажется уютной, ночь — спокойной, а мужчина напротив — таким уж надёжным.       — Простите, я думаю, что мне пора…       Хайтам озадаченно вскидывает брови на резкую смену в настроении собеседницы.       — Может, мне проводить вас? Девушке лучше не бродить ночью одной.       — Н-не стоит!       Ей жаль разочаровывать Аль-Хайтама. Она знает, что ведёт себя странно, что, возможно, портит зарождающиеся отношения, но теперь беспричинный страх пересиливает симпатию. Интуиция кричит бежать без оглядки. Её жизнь всегда была беззаботной, однако всё теперь кажется странным. И именно он рушит привычный ей мир, разбивая его на осколки.       Нилу не даёт Аль-Хайтаму даже ответить, разворачиваясь и спешным шагом отправляясь к дороге. Не успев сделать и пару шагов, она слышит, как он поднимается и следует за ней. Его слова пускают по спине холодок, сопровождаемый волной из мурашек:       — Ты… всё вспомнила?       Она не отвечает, переходя на бег. С каждой секундой крепнет уверенность: её не отпустят живой. Воспоминания продолжают толкаться, отчего голова, переполненная информацией, начинает разрываться множеством мыслей. Тело ощущается чужим, неествественным, слишком медленным. И он её настигает. Конечно, он её настигает. Как в первой жизни. Как в последней жизни. Как в любой из попыток, когда в ней теплилась надежда переубедить и достучаться.       — Пусти! — вскрикивает она, пихая его в грудь, но мужчина перехватывает её руки.       Она не хочет повторять всё заново, не хочет умирать, терять себя по крупицам. Попытка за попыткой — мучительно. Число пятнадцать должно стать последним, прежде чем её душа окончательно рассеется по Тейвату.       — Ты и сама знаешь, что мне не в радость причинять кому-то страдания. Но иначе никак, — Нилу не способна понять, как он может говорить такие страшные вещи столь рассудительным тоном. — Лучше бы мы не встречались, и ты продолжала жить свою простую счастливую жизнь. Не стоит винить меня в том, что судьба нас сталкивает снова и снова. Это наше проклятье, наш грех. Надеюсь… — его пальцы оказываются на её шее, — в следующий раз ты ничего не вспомнишь.       Заливаясь слезами, она тщетно царапает его кожу, пытается ударить, ослабить хватку и отпихнуть. В отчаянии Нилу выпускает силу стихий, смывая его волной, и это срабатывает. Аль-Хайтам отпускает её, отброшенный водяной стеной к краю балкона, и девушка импульсивно сталкивает его вниз, прежде чем тот успевает подняться и наброситься на неё вновь. И лишь спустя пару мгновений до неё доходит, что она сделала.

***

      Маленький Халид с детства видел странные сны. В них он в окружении сторонников Аль-Ахмара взирал на процветающий город, на раскинувшиеся меж каменных строений реки и пальмы, на люд, что выглядывал любопытно из окон и бегал по вертлявым дорогам с одного яруса на другой. Рядом стояла прекрасная дева, чьи голубые глаза были так кристально чисты, что напоминали ему о небе, на которое, увы, Набу-Маликата не могла поднять свой тоскующий взор.       Она была прекраснее тришираита, когда улыбалась. Она была пленительнее оазиса, когда по щекам её текли слёзы. Еë хотелось защищать, и он не мог не смотреть завороженно, когда она танцевала, ступая голыми ступнями по жгучем пескам.       Он слышал, что ангелы стоят за пределами судьбы — так они были устроены, но ему казалось, что он был связан с девой чем-то бóльшим, чем пересечение звёзд на безоблачном небе. Ему не нужны были подтверждения свыше, не требовалось одобрение тех, кто причинил боль столь чудесному и невинному существу. Но гордыня сыграла с ним злую шутку — и вот город выжжен, обращëнный в руины, а его возлюбленная беспробудно спит.       Он видел, как эпохи сменялись, люди рождались и умирали; он и сам возрождался снова и снова. Он наблюдал, как распоряжался жизнью и смертью, устраивал раз за разом одну и ту же расправу, оплакивал после мученья, вырезая в памяти новое девичье имя. Свои собственные проносились для него незаметно, столь ничтожные и незначительные для того, кого прежде могли с уважением величать повелителем пустыни.       Он вспоминал каждую встречу, еë страх, еë ненависть, еë влюблëнный горестный взгляд. Как он хотел остановить мгновение, когда держал хрупкую женскую фигуру в крепких объятиях…       Он не мог позволить драгоценной Пушпаватике навсегда исчезнуть, превратиться в жалкое подобие себя, как все еë многочисленные сестры, ныне скитающиеся по миру в виде безликих немощных духов. Боги связали их вместе, но их же связь стала петлëй на шеях двух грешников. Неважно, сколько придëтся искать, он найдëт возможность избавиться от проклятия, пусть собственными руками придëтся причинять ей боль, обновляя цикл за циклом. Он не мог позволить сознанию феи умереть окончательно.       Двадцать четыре часа… Как мало в сравнении с десятилетиями, проведëнными в одиноких взысканиях. Но впереди у него целая вечность, как бы обнадёживающе и страшно это ни звучало.       Поэтому не важно, сколь много циклов ещё придётся пережить.

***

      — Халид, смотри! Там известная танцовщица! — кричит над ухом дед, и мальчишка по обыкновению закрывает уши руками, чтобы не отвлекаться от чтения. Ему и так нигде не удаётся найти покоя от болтливых сверстников-разгильдяев, так теперь ещё и праздничный гул, от которого старшие посходили с ума, не даёт сосредоточиться на учёбе.       — Ну же, не стесняйся, шпана! Оторвись от своих учёных книжонок!       Его берут за шкирку и выпихивают на дорогу, прямо к рыжеволосой путнице, что приветливо машет публике, сопровождаемая громкой музыкой и другими артистами. Когда Халид врезается в неё, девушка опускает на него ошарашенный взгляд, и он невольно поджимает губы, узнавая деву из сновидений.       — Нилу, кажется, у тебя новый поклонник! — хихикает стоящая рядом девушка, а он попеременно краснеет и бледнеет, облизывая пересохшие от волнения губы. Отсчёт начался, и до него резко доходит:       Это его пятнадцатая попытка.