will have something to tell our children

Танос приходит к нему зимой. Через полгода после игр. Сам, живой, почти невредимый. Живой. Живой. Живой. Стоит здесь, перед его квартирой, тоже как-то тревожно, лихорадочно блуждает взглядом по его лицу, что-то выискивает. Полуулыбка-полуухмылка. Зубастая, добрая. Родная, оттого и страшная: Намгю тысячи раз до этого рисовал ее в воображении, выучил досконально. Первая мысль, конечно же, что это всё — проделки психики, регулярные подъебы собственного разума. Намгю кажется, что его сумасшествие, некое помешательство, которое с момента окончания игры немного поутихло, доходит до своей крайней точки вот здесь, на пороге собственной квартиры. Давление даже как-будто бы падает, он отшатывается, бьётся об стену, жмется к ней ближе, надеясь, что сможет слиться, исчезнуть из виду. Жмурится и игнорирует то, как всё его существо отзывается робкой вибрацией на заботливый выпад в его сторону. Думается, что это очередной бред, очередная галлюцинация, осточертевшая фантазия. Поэтому исчезнуть хочется как никогда до. Проявление слабости; слабым быть нельзя — он это выучил. Его подхватывают аккуратно, нежно. Чужие руки на теле — конечная. Его мозг настолько уязвим, насколько же сам Намгю покалечен, раздавлен. Никаких предпосылок, в общем-то, и не было. Так с чего вдруг? Его жмут к себе ближе, подобие объятия, потому что руки Намгю безвольно висят вдоль тела, он часто моргает, пытаясь обстрагироваться от того, насколько реалистично это человеческое тепло. Дает слабину, когда вопреки здравому смыслу шепчет: — Это же не по-настоящему. Зачем ты меня мучаешь? Почему это опять повторяется? Зачем ты это делаешь? Вопросы больше даже к самому себе — к чему такие потрясения, если все было относительно хорошо до это этого. Он безумно скучал. И очень боялся. Вот и всё. Простая проекция. Чувствует чужую секундную замкнутость, под ладонями "тело" напрягается, в очередной раз проскальзывает только удивление тому, как сильно он ебнулся, как сильно травмирована его голова, если он рисует для своего успокоения такие живые картинки. Такого не было даже под дозой, так что.. Становится правда интересно, что же его так сегодня сломило. Относительное умиротворение, смиренность даже. Может быть —покой. Гиблое дело, когда живешь будто бы с двумя головами одновременно. Одна посылает сигналы, что все в некотором порядке, а другая — сходит с ума и сушит мозги. Он готов сдохнуть, когда щек касаются теплые ладони, на шее чужое дыхание. Он перестает дышать, когда слышит до боли знакомые нотки: — Это все по-настоящему, Намсу. Я настоящий. И живой. И живой. И вернулся к нему. Правда живой. Настолько страшно, что все это — очередной сумашедший бред, что он даже не исправляет искаверканное имя. Галлюцинации никогда не называли его неправильно, это было проекцией его внутреннего "я", поэтому в нем теплится надежда, что он еще не до конца ебнулся, что все это по-настоящему. Может быть, Танос над ним издевается. Может быть, это максимальный апгрейд его галюнов. Тут как посмотреть, в общем-то. Танос давит ему на плечи, аккуратно затаскивая в квартиру. Намгю зависает, судорожно оглаживая чужие руки, скользит по лицу, цепляется за волосы. Сейчас они ярче, чем были. Лицо худее, острее, чем ему помнится. Лопатки упираются в стену, когда Танос чуть напирает на него, нависает, заглядывает в глаза, щурится, что-то показывает, что-то ему доказывает. Если это иллюзия, то Намгю готов молить о том, чтобы остаться в ней навсегда, создать пузырь и никогда из него не выходить. Их носы соприкасаются, чужое дыхание щекочет щеку. Признание вылетает само собой, мозг — мягкая вата, поток мыслей выливается наружу, а Танос его мягко принимает: — Мне страшно дышать. Вдруг ты растворишься не произносит вслух. Эфемерный страх, но у него уже достаточно доказательств, что всё происходит по правде. Прикрывает глаза, впитывает каждое движение чужого тела, ритм дыхания, пытается вслушиваться в скорость биения сердца. Свое он не чувствует, стоит ни жив, ни мертв, но благоговение растекается по венам, когда ему снова шепчут: — Дыши. Дыши, Намгю, глуб-же. Всё в порядке. Всё закончилось. Я не исчезну Танос не договаривает, но это и так будто бы на поверхности, в кончиках пальцев на лице. Сухие губы на щеках — все внутри отзывается на то, как тепло, как безопасно ему в этих руках. Намгю льнет ближе, цепляется за него также, как замученные жаждой за мираж в пустыне. Он делал много плохого, был не самым достойным человеком, но, сжимая Субона в своих руках, он просит только об одном — если это все несмешная шутка его разума, позвольте умереть ему здесь, в этих теплых объятиях. У него есть много причин себе не доверять. Может быть, Субон улавливает чужую неадекватность, вызванную потрясением, поэтому направляет их дальше, в глубь квартиры, и они почти в обнимку ставят чайник, вместе ищут в шкафчиках валерьянку или что-то типа того. — Не хватало еще, чтобы my boy сошёл тут из-за меня с ума. — Субон аккуратно поглаживает его по спине, приобнимает одной рукой, другой капает пятнадцать капель в стакан воды. Дрожь немного отпускает, и он наконец находит сил заглянуть Субону в глаза. Почти такой же. Почти. Обычно галлюцинация, которая посещала его, была вылизано такая же, как настоящий Субон. Копия того, что сам Намгю успел запомнить. Сейчас, например, на шее красуются шрамы, от которых, мягко говоря, становится не по себе. Тянется к ним на автомате. — Где ты был? И как выжил? Рубцы под подбородком, сбоку, там, где яремная вена. По идее, она должна была быть задета, так как тогда.. Как получилось так, что Субон теперь здесь? С ним. Субон ласково перехватывает ладонь, прижимается к ней губами и тянет их на диван. Ноги ватные, и всё, что Намгю может, — только послушно следовать за ним, удивляясь, откуда в нем столько тактильности, столько нежности. Они не виделись полгода, половину из которых Намгю прожил в смирение, что Субона больше нет; так много времени прошло, утекло сквозь пальцы, а уровень их отношений.. Ну, сейчас явно не напоминал только дружеский контакт. — Кто-то из красных меня узнал. Там во всю процветает продажа органами, но они провозились несколько часов, чтобы я очухался. Считай, второй раз родился. Намгю укладывает на спину, сам нависает сверху, гладит щеки, заглядывает в глаза. — Валялся у них в лазарете, всё думал и думал. Смаковал свои мысли, а их было много, знаешь ли. Намгю не знает. Теребит сережку на его ухе, заинтересованно приподнимает бровь. — И о чем думал? Переварить историю чудесного спасения сложно, всё кажется чем-то очень сюрреалистичным, поэтому он отвлекает и себя, и Субона левыми вопросами. — О тебе. Беззаботная честность жалит где-то под ребрами, и Намгю даже немного теряется. Ответа не находится, поэтому он только сжимает в ладонях чужую футболку. Наверное, Субон сегодня пришел его добить. Вместо продолжения мысли с хоть каким-нибудь пояснением — легкое прикосновение губ к полуприкрытым векам. Думай сам. — Потом красные шептались, что крестики в конце концов добились своего и вас, немногочисленных игроков, распустили по домам. Всё лежал и думал, жив ли ты. Переводит дыхание, скользя мизинцем по татуировке на правом предплечье. Новая. Вопросительно смотрит в глаза, а в ответ получает красноречивое потом. Теперь у них, наверное, есть всё время мира. — Ну, вместе с вами вытурили и меня. Можно было и раньше, по факту, но они почему-то тянули. Очухался я уже на обочине где-то под Сеулом, не особо помню. Телефон вернули, даже зарядили. Звякнул менеджеру. А потом четыре месяца еще реабилитировался. Вены не задели только чудом. Или из-за Божьей воли, тут уж как угодно. Руками сжимает талию, отвлекая, заманивая. Не сейчас. Намгю понимает, что он, очевидно, просто дразнится, но не поддаваться сложно. И все же. — И больше не употребляю. Я же уже сказал: второе рождение. Было бы жалко это проебать. Какое-то очевидное изменение на чужом лице, почти в общем-то и неуловимое, говорит ему, что Намгю теперь тоже чист. Они смотрят друг другу в глаза, но Намгю опять оставляет немую просьбу перенести этот разговор. Зреет цикличный вопрос, и Намгю чуть приподнимается, чтобы быть с ним на одном уровне. — Значит, все это время ты был здесь? Почему тогда не нашёл меня, не дал о себе знать? Субон напоминает большого, доброго пса, которого несправедливо отчитали. Намгю оглаживает морщинки на лбу, оттаивает: — Не хмурься. Просто.. Я с ума тут сходил, а ты даже не посчитал нужным сообщить, что ты, блять, жив. С Субоном действительно произошли какие-то чудесные метаморфозы: не перестает ластиться, влезать в личное пространство. Раньше это было по части Намгю, но. Это не так важно, поэтому он устало прикрывает глаза, когда кончика носа снова касается чужой. — Я просто боялся. Немного бодается, выдает в непонимании: — Боялся чего? Руки везде и нигде. Тепла так много, что впору уже растаять здесь, растечься лужицой. — Что тебе нужен был не я. В лазарете я пытался вслушаться в тишину, уловить откуда-нибудь сверху твой голос. Ты был моей надеждой. А я.. Не знаю уж, кем я был для тебя. Спонсором таблеток на время игры? Вот уж не думаю. Он снова переводит дыхание, и до Намгю доходит, что четыре месяца реабилитации — явно не про простое перешивание дырок в шее. На дыхалке отразилось явно, сердце сжимается от того, как много он пережил. Хочется начать возмущаться, секундный порыв оскорбиться и вытряхнуть его из квартиры он отметает почти сразу, но рот уже открывает, когда его ожидаемо тормозят: — Я знаю, Намгю. Я просто конченный кретин, который любит мусолить одно и то же. У меня было множество подтверждений, но я все равно прожил в сомнениях полгода. — И что изменилось сейчас? Он улыбается ему почти в губы, концентрироваться на словах становится сложнее, но Намгю старается. — Ты мне приснился. Попросил прийти. А менеджер заботливо подкинула адрес. — И вот ты здесь.. С ума сойти, а! Откидывается назад, смущенно прикрывает глаза ладонями. Это все так.. По телу — вибрации тока, сложно все еще поверить, что это все правда. — Зато будет что рассказать нашим детям. Секундное удивление проглатывает почти сразу, потому что, ну, у них здесь очевидно не братское воссоединение происходит. — Там же "внукам", не? — И им тоже. Укладывается рядом, тянет на себя. Псом сокращает расстояние, жмется тепло к губам. Пусть это длится бесконечно. Бесконечно, бесконечно. — Теперь всё хорошо, Намгю. Я с тобой. Намгю верит. Ему, наконец, тихо и очень тепло.