Прокляты агнцы Господни

Ирландия. Корк. 1962 год.

Трезвитесь, бодрствуйте, потому

что противник ваш диавол ходит,

как рыкающий лев, ища кого поглотить; Противостойте ему твердою верою, зная,

что такие же страдания случаются и с

братьями вашими в мире.

      Заходить с улицы в тёплую церковь было приятно. Сквозь приоткрытую массивную дверь пробирался свет уличных фонарей. Быстрый сквозняк пролетел по полам притвора, занося с собой тонкий аромат сырости.       Даже на самой окраине Корка погода не унималась, посылая всем жителям деревни сильные дожди.       Одними губами выругавшись и стряхнув с коротких волос блестящие капли, вошедший огляделся. В небольшом помещении пред церковным залом было темно и пусто. Только лишь огни из нефа плясали под потолком и очерчивали светлые стены.       — Зашёл чистым, чистым и уйду, — зашептал он себе под нос, проходя ко входу в основную зал.       Окуная пальцы в воду, он сделал вид, что перекрестился, но в последний момент увел руку через плечо, разрушая магию священного жеста. В этой небольшой церквушке было на удивление комфортно. Виднелись деревянные, угловатые скамьи и выстеленная дорожка, ведущая к алтарю. Сегодня прихожан было меньше, чем обычно, да и те сидели, погруженные в себя и готовящиеся к исповеди. Лишь молитвенный ропот, быстрые движения губ разгоняли плотный воздух внутри помещения.       День уже начинал клониться к завершению.       Лёгкими шагами парень подошел ближе, пока внутри всё бушевало и прыгало, метаясь загнанным кроликом по пространству тела. Бесы то ли рвались сюда, то ли раздражались от текущих речей и едкого запаха ладана.       Одергивая высокий ворот рубашки, он вгляделся в дёргающееся пламя мелких свечей, что расположились на подставке, отдавая тёплые блики статуе Христа позади. Потом взгляд зацепился за мужчину подле этого сооружения. Тот слегка прикрыл глаза, путешествуя по глубинам своего сознания, но даже в такой сокровенный миг держал спину прямо и с достоинством. Угольно-серый шерстяной костюм, сидел по фигуре, а это, в свою очередь, показывало неплохую жизнь. Врач? Крупный фермер?       Ну зажрался, смотреть тошно. Давай, блять, его бери. Отсыпем себе удачливости на пару веков вперед.       Бес потирал лапы и с удовлетворением приглядывался к незнакомцу, словно прицениваясь.       Пока Череватый тянул руку к коробке со свечами, в глубине здания начал нарастать отвлекающий гул. Сначала слышались тихие пререкания, а потом чуть ли не шипение, вперемешку с криками. Когда он оглянулся, нахмурив густые брови, то увидел лишь двух удаляющихся женщин с девчонкой, которую они вели под руки. Монахини в длинных чёрных рясах что-то говорили ей строго, пресекая сопротивление холодным тоном и острым, почти режущим взором. С каждым шагом нарушительница всё больше превращалась в непонятный силуэт, с грязными оборками платья и короткой, рваной прической.       По спине пробежало нечто липкое и булькающее, словно вязкая гуща знакомой тьмы, которую чувствуешь даже на расстоянии. Черепушку вдруг пронзила вспышка боли, и нечисть внутри хихикнула, накручивая пируэты в его мыслях.       Сколько в церквушках паршивцев! И ходят ведь, молятся. Лучше б на кладбище прибежали, кровушки отлили, покормили. Бездари ебаные. Так и сожрёт её помощничек.       Сила всё не унималась, мешая заниматься делами. Влад вздохнул, отводя взор от выхода. Ну с подселением, видимо тут народ. И? Мало что ли бесноватых ходит? Да он пока по Европе колесил, столько навидался... вовек не забудет. Какие-то оборванки явно не стоят того, чтобы заострять на них внимание и отвлекаться от работы.       Мужчина рядом с ним наконец закончил негромкую молитву. Голос в голове взорвался, рыча резко и хрипло, виня во всех проблемах нерасторопность самого чернокнижника, а не собственную болтливость:       Сука, делом займись. Не хуйнёй страдать пришли.       И этот приказ, словно у самого уха шептался, а диктующий силуэт оседал тёмным сгустком на плечо. Шипение въедалось в сами кости. Колебалось, вибрировало по всему телу так… Будто сущность звенела в башке церковным набатом.       Парень скривился, да уже хотел рот открыть, попросить состоятельного человека по соседству поделиться огоньком свечи, но процесс прервал громкий, особенно для этого места, вскрик. Весь настрой тут же сбился, рассыпаясь раздражением по венам. Пришлось снова оглянуться. Что за церковь такая? Вечно шум да гам. Как специально выводит из работы.       Бормотание слышалось чуть ближе к середине помещения у самого алтаря. Монахиня упала пред святыней, чёрное одеяние сбилось, зацепившись за небольшой выступ.       — Я слышу, слышу голос Господа, — прохрипела, раскрывая глаза и поворачиваясь к другим сестрам. Те подошли с заметным волнением и попытались уговорить её встать, отряхнуться. — Я всю жизнь Ему посвятила, молилась и всегда угождала. Я достойна услышать, прозреть.       Женщина бубнила, и на её старом лице перекатывались морщины. Казалось, что слова она обращала к самой себе, а на остальных, стоящих вокруг и не знавших, что делать с этим откровением, не обращала внимания.       Священнослужители отлучились ещё несколько минут назад, начав принимать исповедь.       — И во снах ко мне приходят святые. Говорят и говорят! Это послание, наверняка предзнаменование!       — Сестра, успокойся, встань с колен, — приговаривала другая сквозь зубы.       В голове у чернокнижника загремело, затрепыхало насмешливым гулом:       Ну и цирк уродов, ты погляди! Возгордилась, падаль облаченная. Да у неё на шее наши сидят, да в уши хуйню заливают!       Бог с ней разговаривает! Непорочная, ёбаный рот.       А старая не унималась, пытаясь описать видение и чуть ли не ползала по жесткому ковру.       — Лик прямо передо мной стоял, а за ним огонь. И к потолку, к потолку! — помотала головой. — Это наверняка пророчит адские муки для всех кто пути не следует... Надо следить... И за собой... И за...       Прикинув обстановку и убедившись в отсутствии священников, Череватый сделал шаг вперёд, машинально поправляя небольшой шарф — тот не особо грел, но успешно скрывал часть шеи с наколотым кадуцеем. В таком набожном обществе только и приходится извращаться, чтоб не попасть под ненависть католиков из-за простой татуировки.       На него сразу же устремились несколько пар глаз.       — Простите за беспокойство. Я Владислав. Много путешествовал по Ирландии и изучал местные монастырские каноны, — говорил мягко и словно знающе. Обманчиво ласково. Потом поглядел на женщину у алтаря и сжал губы. — Я стараюсь помогать тем, кому могу, ведь быть надо милосердными, как Отец наш милосерд.       Бес внутри хохотал как прокажённый, а на лицах, которые были видны среди черной вуали, застыл непотаённый интерес вперемешку с растерянностью. Все замерли и стало неожиданно тихо. Пару секунд присутствующие переглядывались нервно, посматривая на других прихожан — чтобы те тревогу не забили.       Первой от оцепенения очнулась женщина небольшого роста, с мягкими чертами лица. Ничего отталкивающего в ней не было: бледная кожа казалась полупрозрачной и контрастировала с темным облачением, щеки от аскетичной жизни стали впалыми, а скулы подчеркнулись легкими тенями; глубоко посаженные светлые глаза смотрели внимательно, но не враждебно. Она с тревогой вглядывалась в него несколько секунд, явно уловив твёрдый акцент, а потом произнесла, утверждая:       — Вы не местный.       — Нет, я родился в Польше. Но вера едина для всех, — он зажег свечу. Ложь давалась уж слишком легко. — Мои молитвы могут звучать непривычно, но, если позволите, я попробую подарить сестре спокойствие.       Молчание было красноречивым. Их лица напряглись, но кто-то всё же задал вопрос:       — Вам вéдомы другие молитвы?       — Я изучал ранние латинские тексты, — чуть склонив голову, Влад одарил тёмным взором сестер. Ниже продолжала метаться служительница церкви, беспокойно рассматривая распятие. — Они сложнее, чем современные, но… более близки мне по духу.       Рядом стоящая женщина перекрестилась, а потом сказала чуть громче:       — Сестра Тереза снова слышит голоса. Говорит, Господь ей велит молиться и передавать слова.       — Святой отец вернётся скоро, может, стоит подождать? — раздалось сомнение.       — Если вы хотите, то можете дождаться, — парень невинно пожал плечами. — Я лишь предложил, совсем не хотел оскорбить. Просто переживаю за сестру Терезу, не могу пройти мимо.       Монахиня на ковре заткнула уши, губы морщинистые поджала, да зажмурилась сильно-сильно. Что-то морочило ей сознание, и никто не хотел продлевать эту тревожную сцену. Одна из стоящих перебирала ткани на рясе и смотрела украдкой на другую с явным вопросом: «Не сделает ли упущенное время хуже?».       — Попробуйте помочь, но не забывайте, Господь всё видит, — всё же вынесла вердикт самая старшая из них. Кивнула.       — Конечно, сестра, — чернокнижник удовлетворенно повернулся, дабы установить зрительный контакт с бесноватой.       У той зрачки бегали почти истерично. Она слышала Бога. Она была ближе к Нему, чем кто-либо. Так молвило сознание. Но совсем не ангелы шепчут человеку в ухо, когда он полон гордыни.       Апостолы должны были быть ловцами человеков, разжигать в чужих сердцах веру, надежду, любовь, приводить к спасению. Но насколько они справились со своей миссией, раз люди продолжают пресмыкаться, падать на колени от страха перед чужим гневом, отрекаться от всего лишь бы получить ответы на свои вопросы? На протяжении веков чистый ужас и отчаяние от подступающей неизвестности выдают за уважение и трепет к всевышнему. Крохи благодати именуют пиром, а рабство воспевают, получив лишь эхо отклика. Но можно ли назвать это истинной верой? Добровольным спасением? Где граница между богопочитанием и слепой покорностью, между святым призывом и демонической сделкой? Ведь не только апостолы ловили человеческие души. Бесы делали то же самое и, говоря прямо, быстрее и эффективнее. Ведь разница этих миров только в скорости отклика.       Языки пламени дрожали, стремясь вверх. Парень расфокусировано смотрел на огонь, начиная со всем знакомого «Отче наш», естественно, на латинском — все службы здесь велись на этом языке. Доверие слегка окрепло — он кожей чувствовал, как в такт словам двигаются рты остальных женщин. Надеялись, что поможет.       — Нима. Огавакул то сан ивабзи, Он еинешукси ов сан идевв ен и, Мишан мокинжлод меялватсо ым и, Ежокя ашан иглод ман иватсо и, Сенд ман джад йынщусан шан белх, — теперь уже незнакомые фразы полились изо рта, завораживая монотонным звучанием. Негромкие они были, иногда прерывались, чтобы случайные слушатели не разбирали каждое слово. — Илмез ан и исебен ан окя, Яовт ялов тедуб ад, Еовт Еивтсрац Тедиирп ад, Еовт ями Яститявс ад! Хесебен ан исе, Ежи Шан Ечто.       Измененные архаичные молитвы… Насколько быстро другие верят в удобную ложь, если это приносит им ценность? Насколько быстро начинают воспевать, даже не пытаясь добраться до истины?       Не во имя Отца, Сына, да Святого духа.       — Вижу тебя, ко мне пойдём. Пойдём работать вместе, говорю. Откуплюсь, накормлю, — минуты шли, а говор всё искажался. Но главное, что сестра Тереза замерла и взора с него не сводила. Как приворожённая. — На ближайшем перекрёстке отплачу, нечего женщину мучить, всё равно проку не будет. А мы поработаем, всё вместе поделаем.       Огонёк свечи увеличился, рыжими лепестками маяча перед глазами. Чернокнижник старался не переходить в жуткий шёпот, не ускоряться слишком сильно, а делать вид, что продолжает читать на латинском. От женщины потянуло энергией согласия. Плотным, невидимым давлением окутало руки — нечисть тянулась, хотела перескочить в более выгодного человечешку.       — Через огонь впускаю. По рукам, по ногам входи, унесу тебя с собою. Отпускай, отпускай её. Отпускай, — посмотрел исподлобья и ладонь к чужому лбу аккуратно приложил.       Даже чувствовал спиной всё внимание прихожан после этого жеста. Наверняка те разглядывали его как диковинку и шептали глупые молитвы.       Грудная клетка засвербила, и ноша начала формироваться внутри. По конечностям, по венам шла, обжигая после перехода сквозь пламя. Распирала силой, заставляя тело наполняться непривычной скованностью. Не так уж часто он бесню в себя переманивал. Успевал и забыть какого это, когда энергия удваивается, смешивается, оставляя организм дезориентированным.       В это время монахиня выдохнула. Гора с плеч в один миг слетела, оставляя только чувство непонимания от своего положения и лёгкий шум в мыслях.       — Тихо… стало так тихо, — выдохнула тяжело.       Череватый отстранился и, сдерживая острые фразы на языке, попытался начитать последний раз верный вариант «Отче наш». Для правдоподобности, конечно. Но каждое слово шло как нож под рёбра — резало и вызывало отторжение. Хотелось скривиться, да к чёртовой матери послать весь этот цирк, но, пересилив себя, дошептать всё же удалось.       Руки и ноги вмиг накрыло тяжестью. Он не слышал, но сёстры подняли грешную и принялись благодарить его. Глаза их преобразились, засверкали удивлением, а у некоторых даже благодарностью. Часть же до сих пор осторожно всматривалась в «чудотворца», как в мазки на рукописной иконе.       — Да благословит тебя Господь за твоё милосердие, — крестилась одна из женщин, переводя взор с парня на сестру Терезу, неловко поправляющую рясу.       — Но что ты ей сказал? Какие слова? — прищурилась старшая. Голос её был низкий и недоверчивый.       — Я лишь молился. Только искренняя молитва способна принести покой, — ответил спокойно, сглатывая отвратительный ком, застрявший поперёк горла, — но мне пора, правда.       — Быть может, вы сможете ещё раз навестить нас, Владислав? — выступила вперёд сестра Елена, осторожно склонив голову. В больших глазах нарисовалась смесь надежды и любопытства, а ресницы нерешительно дрогнули.       Все затихли. Только свеча трещала, догорая в пальцах чернокнижника. Он глубоко вздохнул, возведя взгляд ввысь. Там, по обе стороны нефа тянулись изящные колонны, строгие и величественные. Они сливались с белизной растянутого, сводчатого потолка. Череватый думал несколько секунд, гоняя различные исходы своих решений. Обещать или нет? А бесы внутри наводили шумихи, поторапливая и подгоняя. Для них ответ был очевиден.       Да пиздуй ты уже отсюда. Встретитесь ещё, даже гадать не надо. Говори и уходи.       — Мне нужно завершить некоторые дела в городе. Но если вы хотите, я загляну снова… через какое-то время?       Сцепив ладони меж собой, всё та же старшая монахиня задумчиво кивнула, поддерживая предложенную идею. Скептицизм в её глазах таял с каждой минутой, проведенной в спокойной, одухотворенной атмосфере.       — Хорошо. Мы… мы будем благодарны, если вы придёте, Владислав.       Он понятливо отступил, а та, кто спрашивала о повторной встрече не сдержала скромной улыбки. Чернокнижник попрощался сбивчивым: «До встречи, сёстры. Пусть Бог хранит вас», перекрестился и развернулся к выходу.       Елена повернулась к Терезе. Что это было для них? Чудо Господне?       И всё же, с подачки одной из женщин нарастал шёпот. Осторожный такой, недоуменный.       — Постойте… он говорил, что его зовут так необычно, Владислав?       — Где-то я уже слышала это имя. В Дублине? Или в Голуэе…       — Да, его знают… Говорят, он странствует по монастырям, читает старые молитвы. В Кашеле его встречали, кажется.       — В Кашеле? Точно, там ходили слухи, что он помогает успокаивать тревожных… и с настоятелем общается.       А парень вышел из церкви и вдохнул свежего вечернего воздуха. Дождь закончился и теперь только небольшие лужи на дорогах напоминали о непогоде. Ушей касался дальний гудок автомобилей, шелестели листья на деревьях, а его самого чуть ли не на изнанку выворачивало от энергии помощников. Вот же блять… Дожил до двадцати, а нечисть всё равно берёт своё, несмотря на годы практики.       Подставляя хмурое лицо ветру, попытался выкинуть из головы тот фарс, что произошел несколько минут назад. Вот только в мыслях продолжала всплывать застрявшая в грехах служительница.

      Кто же на самом деле ловец душ?

      Разве тот, кто проповедует?

      Или тот, кто предлагает то, что услышат?