Секрет, хранящийся в тишине

Его глаза похожи на самую яркую, ещё горячую кровь, что стекает, льётся живительной рекой, омывая тело, душу, саму жизнь каждого из нас, остывая также быстро, как и лилась до этого. Видя их я осознаю, что жизнь любого, нет, каждого из нас лежит в этих нежных, ухоженный, вечно скрытых за белоснежными перчатками, руках, что способны так чётко, резко и точно двигаться, не делая ошибки ни в один миллиметр. Вытирая свое оружие он холоден, словно ты зашёл в морг и встретился со взглядом работника, что закончил свою работу после большой катострофы. Внутри них нет ничего человечного, ничего живого, ничего что способно успокоить, только предупреждение - неверный шаг - и ты следующий. Вставать на пути в такой момент у этого человека опасно для жизни, поэтому я предпочитаю следовать за ним, находится позади, за спиной, закрывая собой, сохраняя своей жизней его. Нет, ранее я никогда не встречал подобного ему. Впереди у нас много работы, несколько нападения, одно из которых началось в закрытом помещении, моя способность здесь никак не поможет. Людей вокруг не так много, я верю в возможности человека впереди, однако свободная рука все равно лежит на пистолете, что всегда покоится на ремне, готовый прикрыть.

***

Его глаза похожи на глубокий лед самых холодных вод на всем белом свете. Они цепляют, колят, как самый страшный мороз голую кожу, оставшуюся без единой возможности согреться. Они столь пусты и глубокий одновременно, что готовы утащить тебя с собой, далеко, навсегда. Они похожи на узоры на окнах, если их посветить серым и голубым, цветов только что отколотого куска льда, что ещё лежит на воде. Камелия распускается в вечно скрытых под белоснежными перчатками руках, лишь сильнее подсвечивая острый, точный взгляд, что знает куда его хозяин бьёт, куда целиться. Он силен, но и последствия таких действий - не столь малы. Руки покрывают новые узоры венок и мелких разрывов, напряжение растёт в конечностях, но того никто не увидит, кроме нас двоих. Я стараюсь не мешать ему, просто нахожусь позади, за его спиной, пока путь расчищается, а мою жизнь хранят и берегут. Я не помню когда получил царапину, но противник знал о том, какая на мне одежда, иначе бы не стал целиться в ногу, туда, где уже нет подола пальто, но ещё нет верха сапог. Ничего, не страшно, заживёт, мне не привыкать. Однако я отчётливо помню этот ледяной взгляд, который метнулся тут же к противнику и сжал его шею настолько сильно, что до ушей донесся хруст. У нас обоих хватает шрамов на теле, какие-то оставили бои, какие-то - ошибки прошлого, какие-то - время, что никогда не вернуть, какие-то - мы сами. Мы знаем об этом, но молчим, никогда не показывая всего окружающим, но наши глаза, встречаясь, сами обнажают наши души, разговаривая молчанием, столь важным, посреди боя, в разгар перестрелки, в которой может и ни один из нас не выживет.

***

Его глаза схожи с цветом ликориса, когда он молчит, молчит, не смея поднять взгляд на меня. Он знает, что мне известно больше, что я могу увидеть больше, сидя сейчас в огромном кабинете перед этим маленьким человеком, чьи запястья горят алыми цветами, а под непривычно белыми ногтями остаются следы крови - обычно он выкрашивает их в глубокий чёрный, подобно его волосам, теперь вечно собранным в низкий хвост. Его высокие сапоги более не скрывают шрамов и порезов на лодышках, что не успели затянуться и задели кожу глубже нужного, мешая теперь ходить уверено и чётко, заставляя подхрамывать. Белая рубашка чуть расстегнута, потому его заживающий шрам на всю грудь теперь виден мне. Я вижу оттенки азалии в его взгляде и хочу его обнять, чтобы более не замечать сожаления и извинений. Однако сейчас я стою напротив и просто молчу, не зная слов, которые могли бы передать мои чувства, сказать обо всём. Молчание, столь привычное для нас.

***

На ходу натягивая на себя белоснежный халат, я бегу вслед каталке, которую толкает один из медбратьев в крыле моей клиники. Опуская взгляд на лежащего мужчину, что сжимает ладонью ранение, я вижу фиалку, такую нежную, тёплую, фиолетовую, она улыбается мне, не смотря на льющийся сбоку алый. Ненавижу этот цвет, терпеть не могу. Я улыбаюсь слабо в ответ, накрывая чужую ладонь своей, забирая каталку на себя, уходя в операционную. Быстрые движения, что я повторял когда-то из раза в раз, по дюжине за час - набрать в шприц обезболивающего, вколоть в тело лежащее предо мной, следя за наличием жизни, быстро осмотреть рану, избавившись от лишней одежды вокруг, промыть, остановить кровь, убрать инородный предмет, промыть, остановить кровь, зашить так, чтоб нового следа на искалеченом теле не осталось со временем. Я готов оторвать руки каждому врачу, что так издевался, оставляя огромные рубцы на нежной бледной коже, любому, кто её ранит. Я поднимая взгляд задавая вопрос и натыкаюсь на фиалку, столь родную, успокаивающую, её не скрывает стекло, вечно стоящее пред глазом, ничто не мешает верном теплу проходить, поселяясь глубоко во мне, чужая рука тянется, касаясь щеки, стирая кровь с пореза. Жизнь врача особенно важна на поле боя, но мы не на той войне, я более не сражаюсь за свою страну или чужие желания. Если я возьмусь за себя - один из тех, кто спасает мою жизнь умрёт. Я молчу, мой голос не слушается, да и что я могу сказать сейчас ему, когда за дверью коридоры кипят жизнью. Я знаю, он поймёт меня и без слов, он увидит все моё беспокойство и благодарность во взгляде.

***

- По моему детям уже пора идти спать, а не слушать разговоры взрослых людей о днях былых, юноши Накахара-кун закатывает глаза, но поднимается, хмыкая на вкрик рыжего несчастья всех ящеров. - Уж старых, а не взрослых, не путайся, старик, а то так, гляди, и не далеко вновь до больницы. Не пытайся нас отшить, утром все равно придём за продолжением! - Конечно, но это будет утром, а сейчас я устал, думаю вы тоже. Ну ка, марш домой дети, а то мало не покажется. Будете у меня по залу бегать друг с дружкой и в зубах оружие носить Ему смешно, а я рад. Нет, я не ругаюсь со своими ребятами, просто пытаюсь запугать, а после мы смеёмся вместе. Они уважают, особенно Тачихара, а я их люблю в ответ и готов обучить всему, что знаю сам. Мы знаем об этом, все, но молчим, лишь улыбаясь глазами на прощание, до завтра. - Теперь я сам убедился в вашей взаимной любви. Удивительно, как вы только спелись? Я бы давно взвыл от такого обращения к себе - Ой, а сами то? На вашем попечении ещё более молодые были, в которых Вы души не чаяли - И сейчас не чаю, это так... верно... - Да и к обращениям, разве милая красавица не так же нагло ставит условия? И не ей ли Вы потакаете и все разрешаете? Нет, родитель Вы никакой. Предлагаю обзавестись только одним котом и цветами на подоконнике Ладонь в белой перчатке ставит бокал с остатками вина на столик у дивана, я слышу лишь лёгкую усмешку. Когда я поднимаю взгляд - глаза смотрят цикламеном в самую глубину моей души. Как же я люблю этот цвет в таком спокойном и уже родном взгляде. Я смотрю пред собой на статно сидящую фигуру, он немного больше меня, его тело больше подходит для вечных тренировок и выходов в город на обходы, он отчитывает меня, в шутку, с добротой и лаской в голосе с хрипотцой. Он замирает, встречаясь с моими глазами. Да, синеголовник, не знающий страха, вечно стоящий на своем, он ни разу не свернул туда куда бы сам не захотел, а я пользуюсь своим положением и следуя чуть впереди, предугадывая следующие ходы. Он следует вперёд, я иду назад, упираясь в стол руками и поясницей, я угадываю желания, направления, обхватывая шею и целую первым. Когда нибудь я припомню недавнюю травму и ткну как котёнка в шов, что ещё не успел затянуться полностью. Руки снимают с нас перчатки отбрасывая в стороны, на пол кабинета, и мы вздыхаем, ощущая голую кожу столь много сделавших для мира и спокойствия рук друг друга, касаясь и гладя, лаская и стягивая ненужную сейчас одежду. Между нами нет тишины, её заглушают звуки поцелуев, кроткие вздохи шелест одежды, биение сердец, которые будто играют на перегонки. Я веду вглубь, отрываясь от плоскости позади себя, толкаю дверь в комнату позади, уводя за собой и задыхаюсь, видя оттенки безвременника во взгляде напротив, повторяя его в своём взгляде, который замечают с такой же реакцией. Мы оба ядовиты, с нами лучше не связываться по одиночке, мы опасны для жизни, мы не переносимы. Однако яд друг друга на нас не действует, мы давно выработали для него противоядие в своей крови и теперь касания несут лишь тепло и жар, когда те становятся глубже. Толкая осторожно тело на кровать он взбирается сверху, готовый к действиям дальше. Надо будет его поблагодарить за заботу о моей ране. Я мешаю, притягиваю к себе и целую, зарываясь в чёрных волосах ладонью, сжимая их в кулаке, вызывая столь сладкий вздох, лишь после позволяя опустится на себя. Стройное тело дрожит, выделяя яд, а я лишь помогаю ему литься с большей силой, кладя на острые бедра руки, направляя глубже, срывая новые стоны, вырывая из нас обоих звуки наслаждения. Лишь глотая этот ядовитый цветок я чувствую себя по настоящему живым и счастливым, чувствуя голое тепло и защиту, позволяя оголить душу. Мы слышим друг друга и без слов, мы можем закрыть глаза и все равно понять друг друга, по движениям, направлениям, нежным касаниям к коже, реакциям на действия друг дружки. Мы редко говорим друг другу о чувствах, мы часто молчим, боясь, что наш секрет узнают, но в интимной темноте комнат наши поцелуи у каждого шрама говорят сами за себя, наши глаза, наши вздохи и бьющиеся сердца. Мы зависимы, мы связаны, мы не сможем долго друг без друга. Мы это проверили, в боях, больницах, расстояниях этажей и километров. - Я люблю тебя - До самого конца