Воспоминание

— А потом… — говорит Мик, выдыхая к потолку струйку дыма. — Потом… Потом… Что потом? Комната вертится вокруг головы, как эти слова. За ушами звенит, но это приятный звон, и всё тело постепенно теряет вес, а в голове будто лопаются пузыри. Что было потом, после первого косяка? Хуй его уже помнит. Кажется, словно после неё было всё, а до — ничего. Пустота. Но Мик, посреди всей своей хуйни, говорит «Джон Леннон», и сознание на миг возвращается, будто ебучий мозг только поэтому и собирается с силами, чтобы слушать дальше. — Джон Леннон, он… — бормочет Мик.  — Чё Леннон?! Они лежат, или сидят, или что-то среднее между тем и этим, посреди огромной комнаты, длиной с Куинсвэй тоннель. Вокруг темно, но повсюду мелькают, мельтешат какие-то огоньки. Везде со всех сторон о чём-то говорят люди, и их речь перемешивается в несвязный бред, течёт в уши и забивается внутрь, как вата. Приходится сунуть туда палец и хорошенько потереть. Мик смотрит на это, смеётся, выпускает ещё одно кольцо дыма в потолок, и то начинает принимать странные формы. Перестаёт быть дымом, короче. Типа того. — Так чё Леннон? — Трансцендентный был чувак, понимаешь. — Да-а. Нет. Чего? — Понимал мир. Он уже тогда всё понимал. Мы ещё сосали палец, а он… — Блядь, чего ты нахуй… че ты несёшь? Он че? Бро… — Мы все ещё даже не начинали тогда жить. А он уже жил не первую. — Первую что. — Жизнь. Мик улыбается. — А ты трогал его? Типа… руками? Прям… Джона Леннона. Интересно, сколько ещё таких ебанутых вопросов Мику задают. Наверное, миллионы каждый день. В глазах у Мика пляшут синие огоньки. Он смеётся из последних сил. — Трогал. Круто было. Он снимал с меня пиджак… На нём правда были твёрдые шмотки. Такие, знаешь… — Снимал? — Ну да.   — Зачем? — Спросишь у него сам… к утру… Мик кивает на тлеющий в его руке косяк. Понятно, ага. Бля. — Я бы хотел, как ты… Я бы, блядь, я… спросил бы у него. Знаешь че? Мик качает головой. Не знает, да и не хочет знать. Ему нужно рассказывать самому, у него, видать, накопилось. Он бормочет: — Я когда увидел их вместе, ещё больше его зауважал… знаешь, это как понять что-то… понимаешь? — Нет… К-кого вместе? Мик опять смеётся. Кашляет, рассеянно смотрит перед собой и видит что-то, что другим нельзя. Смотрит в прошлое, типа. Сколько ему вообще лет, двести? Чего ещё он знает?  — Так кого? Мик, блядь… кого? — А? — Видел ты кого? Боже. — Ну его… с Полом. Джона. Ты че, не соображаешь? Соображать вообще сложно. Леннон — кумир. Легенда. Он должен быть жив, стоять в этой комнате и тоже курить с ними. Нахуя быть знаменитым, если с этого нихуя толку. С мёртвым не дунешь, даже если соберёшь Уэмбли. Вот бы… он был жив. Вот бы поговорить с ним. Вот бы.  Люди в комнате, кажется, смеются слишком громко; хочется наорать на них, чтобы заткнулись к хуям. Мик причмокивает губами, облизывается на свои ебучие воспоминания. — Видел, как они. Знаешь. — С Полом? Они ж работали вместе. — Ну и? — Ну и че блядь такого? Вместе увидел, и че? Мик смеётся так, что почти падает на спину. — Ты не понимаешь, — говорит он, закрыв глаза. — Ниче не понимаешь. Такой же пиздюк, каким и я был. Я приехал в студию, меня позвали на… хуй помнит… запись. Песни. Или альбома. Или просто попиздеть с нашим продюсером. А Джон с Полом репетировали в соседней комнате. — Легенды. Чисто легенды. Мик закрывает глаза и точно ясно — он уже не здесь. По его лицу плывёт блаженное выражение покоя. — Я зашёл, тихо так, думал может у них процесс. Творческий. Мне тогда было на всё поебать, но даже я понимал, что надо. Ну, идти тихо.  — Ага. — И я захожу. Стою в дверях. Джон… сидит на стуле, гитара на полу. Пол стоит над ним и ну. Целует его. Вот так и было. Кому скажешь, не поверят, да, сынок? — Пиздишь. Мик закрывает глаза. Он помнит, как всё было: как он шёл по коридору, остановился у двери в студию. Но Мик врёт, внутрь он не заходил; в двери было такое окошко, со стеклом на уровне глаз, какой дурак его прихуярил и зачем, одному богу известно. Но через окошко было всё видно. Джон на самом деле сидел на стуле, пиджак его болтался на спинке. Рубашка была слегка расстёгнута, её будто впопыхах вытаскивали из штанов и всю перекрутили. А Пол… стоял рядом, близко-близко, и целовал Джона. Он упирался рукой в его плечо, а второй нежно и легко держал за щёку. Мик почему-то очень это запомнил: как пальцы Пола легонько гладили чужое ухо. Ощущение было, что они делают это не впервые — как-то уж больно неторопливо и интимно всё выглядело. Мик вытаращил глаза, вцепился в дверную ручку и ни за что на свете сам не сошёл бы с места, пока… Да хуй его знает, что «пока». Он смотрел, как Пол медленно упал на колени между ног Джона, а тот тут же обнял его за шею и потянул ещё ближе к себе. И выглядело это так естественно, что даже охуеть до конца не получалось. Будто так и должно быть и всегда было. Мик ещё подумал, как идиот, что наверное вот почему у них такие охуенные песни. Всё в гармонии, что ли. Додумать эту мысль он, правда, не успел — кто-то шагал к нему по коридору издалека. Пришлось отцепиться от двери, сделать вид, что он просто задумался. «Салют», сказал ему Джордж, подойдя поближе. «Ты че залип?». Мик помотал башкой и что-то промычал. А че тут скажешь? Ему не хотелось это обсуждать, особенно с Джорджем, который, наверное, и так всё знал. Мик чувствовал себя так, словно только что был свидетелем чего-то чрезвычайно важного, но почему — не мог сказать до конца. Вот так вот и… так всё и было, свежим хранилось в памяти, будто случилось вчера. Так, че там… косяк. Вечеринка. Объёбанный слушатель под боком. Мик вдыхает побольше воздуха, с неохотой выныривает из воспоминания. Затягивается, пускает дыма вверх, в потолок. — Всё было, как я сказал. Хочешь, вон, иди спроси у Пола. Он как раз пришёл. — Нет блядь спасибо.   — Он тебе сразу яйца оторвёт. — И как те без них? Мик снова смеётся. Опять вспоминает руку Пола на щеке у Джона. Как медленно, нежно двигались его пальцы. Пол, должно быть, очень-очень скучает. Мик говорит: — Я уважаю чужую личную жизнь. — И пиздишь о ней всем подряд. — Нет, сынок, я вижу, что ты никому не скажешь. У тебя на лице написано. Унесёшь с собой домой и будешь крутить в башке, пока не передёрнешь или не сойдёшь с ума.   — Нахуй иди.   — Я знаю о чём говорю. На, затянись и забудь обо всём. Не напрягайся. — А Джон… он… блять, как бы это так… Он был… — Да. Мик открывает глаза и машет рукой знакомому лицу. Пол подходит чуть поближе, машет в ответ, улыбается. Мик вспоминает, как он улыбался Джону тогда, и ему даже сквозь травку становится тоскливо. Чтобы перестать об этом думать он толкает в бок своего благодарного слушателя. Тот таращится перед собой с отсутствующим видом и хлопает глазами. Мик смеётся: — Как тебя там. Ноэль? — Лиам! — Точно. Да какая разница. Иди, скажи Полу, что очень любишь Джона Леннона, тот хоть порадуется, что он такой не один.