Боди-арт

Когда Джин в первый раз натыкается на выведенное витиеватым почерком объявление, он проходит мимо. Когда через несколько дней ветер не сносит потрёпанный клочок бумаги, он останавливается и вчитывается в текст. Боди-арт. Очередная попытка навязать искусство. Джину становится почти брезгливо. В третий раз, — совершенно случайно — проходя по тому же маршруту, он переписывает указанный в объявлении адрес. Проскользнувшая в голове мысль подсказывает, что ему никогда не придётся им воспользоваться. Либо проскользнувшая в голове мысль ошибается, либо Джину кажется, что он стоит напротив хлипкой деревянной двери и всматривается в проглядывающие из мутных окон картины — на стенах не остаётся живого места, а стиль кажется ему отдалённо знакомым. Ему приходилось встречать такие работы — полотна, пропитанные невысказанным отчаянием, скрывались под занавесом выжженного дотла храма искусств. Далёкий Койен манил воспоминаниями и исчезал в запятнанной огненными вспышками мгле. Стёртый временем силуэт помнился Джину разметавшимися по бледным плечам волосами, искусанными губами, отметинами на шее и синяками, расцветающими на острых коленях. Он знал размывшийся перепутьями образ разноцветными браслетами, серьгами и звякающим анклетом. Четыре удара ложатся плавно. Джин слышит, как за дверью поднимается шум: что-то с грохотом падает и рассыпается, совсем рядом шелестит одежда, а по скрипящему полу с характерными шлепками ступают босые ноги. Джину плевать. Он рефлекторно выпрямляется, когда почти перед носом щёлкает задвижка и проворачивается дверная ручка. Джину — совсем немного — интересно, что художник сможет ему показать. Джину интересно посмотреть на художника. — Я прошу прощения за бардак, — тёмная макушка выглядывает из-за двери, а тихий запыхавшийся голос слышится будто издалека. — Проходите. И Джин заходит: под ногами скрипят половицы, обувь — ему разрешают не разуваться — взметает в воздух ворохи серой пыли, а взгляд поднимается, упираясь– — Джин. В памяти вспыхивают свежие мазки: они взрываются огненным ковром, мелькают вокруг цветными искрами и разбиваются о землю мириадами тухнущих звёзд. Джин чувствует, что он в заднице, и это не свежесть воспоминаний об отдыхе в храме искусств. Это — глобальная катастрофа и клокочущее внутри желание бросить дурную затею. Хвэй теряется — Джин видит испуг в бегающем взгляде, шаткую походку и ссутулившуюся спину. Джин теряется тоже, но с неподвижной холодностью стоит в центре уставленной картинами комнаты — и картины, наконец, настоящие. — Твоё объявление? — он протягивает Хвэю смявшийся листок, и тот пялится на него, будто впервые видит кривые буквы: пальцы Хвэя мелко подрагивают, а сам он бледнеет, коротко кивает и сглатывает — так шумно и тяжело, что узкое пространство не вмещает его замешательства. — Ты снял его, — констатирует Хвэй и сминает бумагу. — Зачем? — Мне нужен был адрес, — врёт Джин. У него дома до сих пор лежит листок с давно переписанными цифрами. — И я пришёл получить услугу. Хвэй морщится, вздыхает и молча кивает на узкую кушетку, приставленную к стене. — Мне раздеваться? — издевательски уточняет Джин, замечая на бледных щеках мягкий румянец. Хвэй мнётся с минуту, обегает глазами стены, замечает что-то и трясёт головой в напряжённом кивке. Джин отслеживает его взгляд — тот падает на одну из картин — и губы сами растягиваются в ухмылке. Хвэй отмалчивается, садится на стул — смотрит выжидающе, так, что у Джина волосы встают дыбом — и подготавливает материалы: баночки с краской размещаются на столе хаотично — Джину становится не по себе от маслянистых разводов на бледных крышках. — У тебя предусмотрены скидки старым знакомым? — наугад спрашивает он, пытаясь нащупать то болезненное и горькое, что тянется из прошлого и танцует на руинах когда-то цветущей жизни — на руинах того, что Хвэй когда-то мог звать собой. Но он больше не выглядит опечаленным; он улыбается краешком губ, собирает волосы в расслабленный хвост — несколько прядей выбиваются снова, и Хвэй заправляет их за ухо — и отрицательно качает головой. — Сейчас это мой единственный источник дохода, — он выпрямляется, упирает локти в колени и смотрит на Джина исподлобья, — и я всё ещё зол на это. Под ноги падает смятый листок бумаги — пожелтевшее объявление кажется Джину зияющей пустотой. Хвэй и в самом деле ведёт себя так, будто может злиться только на сорванное объявление, которых во всей Ионии наверняка расклеено больше сотни. Он стоит на осколках храма искусств, смотрит Джину в глаза — и не замечает. На мгновение Джин сомневается, что в день прощания с Койеном Хвэй узнал его почерк. Сомневается и смотрит правде в её уродливые лживые глаза. — Сколько у тебя было, — Джин вертит на языке множество слов и пробует каждое на вкус, — живых холстов? Он не спрашивает, к скольким людям Хвэй прикасался и сколько времени провёл за имитацией искусства в попытке заработать на жизнь. Джин интересуется, как низко пал ионийский народ, готовый платить за выдохшийся суррогат. — Достаточно, — отвечает Хвэй. Он постукивает пальцами по столу: идеальный ритм бальзамом ложится на слух — и затихает, когда Джин стягивает верхнюю часть одежды, позволяя ткани сползти под ноги и лечь бесформенным комом. Хвэй отворачивается, и Джин замечает, как пальцы до побеления вцепляются в изъязвленную временем столешницу. При Хвэе снимать одежду самому кажется Джину непривычным — он помнит неуверенные пальцы, рвано и торопливо скользящие по телу в объятиях ясной ночи: звёзды растекаются по коже серебрящейся бледностью, и Джин душит в себе поднимающийся изнутри жар. Он помнит губы Хвэя на своих ключицах — и смотрит ему в затылок почти с сожалением. Ремень и пуговица лязгают в опустившейся на комнату тишине — Джин расстёгивает ширинку и стягивает брюки, переступая через штанины. Он хватается за резинку трусов, но Хвэй останавливает его движением руки — он следил. И следил внимательно. Джин лишь хочет убедиться, что Хвэй продолжает смотреть. — Я не рисую на гениталиях, — Хвэй вглядывается в кушетку и водит рукой по столу — в упавшем на поверхность свете Джин видит влажные разводы вспотевших пальцев. Он вскидывает бровь, но маска скрывает немой вопрос. — Это небезопасно, — отвечает Хвэй, потому что слышит, — кожа слишком чувствительная, краска может вызвать раздражение. Джин помнит, насколько Хвэй чувствительный там, и не удивляется. — За это будут платить в несколько раз больше, — говорит он, — я не буду, но кто-нибудь наверняка. — Мои принципы не продаются, — отзывается Хвэй и — Джину смешно — поворачивается, пытаясь состроить сердитый взгляд. Его зрачки расширяются, когда он пробегает взглядом по наготе, а брови — всего на мгновение — взметаются вверх. Мочки ушей краснеют вместе с щеками, и Джин выдыхает. Очень чувствительный — слишком, чтобы выдержать больше, чем зрительный контакт. Джин вытягивается на тесной кушетке и смотрит на Хвэя из-под маски. Лампа слепит глаза, но он не отводит взгляда. — Надеюсь, у тебя кисть в штанах, — обращается Джин, кивая на красноречиво топорщащуюся складку одежды. Хвэй вздрагивает, прикрывается и жмурится — Джин почти слышит, как колотится его обезумевшее сердце. — Или это профнепригодность, Хвэй? — Есть пожелания? — Хвэй спрашивает, игнорируя, и касается груди кончиками пальцев — от морозного прикосновения разгорячённая кожа покрывается мурашками. Джин понимает, что Хвэй впервые видит его без одежды среди лишней мишуры официальности, и понимает, почему тот решает проигнорировать. — Растущее отчаяние. — М? — он переспрашивает, поднимает заколку и цепляет волосы — прядь выбивается четырежды, прежде чем терпение Хвэя лопается. — Что ты чувствовал, когда потерял всё? Он улыбается, смотрит на Джина — смотрит почти безумно — и протяжно выдыхает. Зажатая в пальцах кисть дрожит, мечется, вертится — и танцует. А Хвэй смеётся. — Облегчение. Глаза Джина вспыхивают, и он подаётся навстречу неестественно застывшей руке. — Нарисуй, — просит он, — покажи мне себя, Хвэй. — Я готовился снова рисовать бабочек и цветы, — крышка на баночке с краской хлопает, Хвэй набирает пигмент на кисть и уверенно — неожиданно твёрдо для такой несмелой руки — ведёт линию вдоль ключиц. — Ты снова удивил меня, Джин. А Джин не перестаёт удивляться и смотрит вверх. Потолок в комнате посеревший: в углах висят желтоватые клочки паутины, а трещины ползут от стены к стене, пересекая пространство изящной несимметричностью. Джин привычно считает — выходит пять, и это приводит его в бешенство. Он не видит лица Хвэя, но знает — оно сосредоточенно до искрящегося напряжения: нахмуренные брови, поджатые губы и изредка скользящий по ним язык — розовый, влажный, оставляющий на сухой коже поблескивающий след. — Приподними руку, пожалуйста, — просит Хвэй: голос пронизан едва слышимой хрипотцой, и Джин может ощутить её прямиком под вздымающимися рёбрами. Он подчиняется, вытягивая руку над головой, и отвлекается на просьбу, чувствуя, как кровь возвращается к голове. Хвэй останавливается, оставляя на теле постепенно теплеющую кисть. Он смотрит пристально, заинтересованно, изучающе — так, как на Джина не смотрели со времён охоты за Золотым Демоном. Хвэй скользит взглядом по телу, спотыкается на подпрыгнувшем кадыке, скромно — почти невинно — задевает соски и спускается к пупку. — Почему я слышу, как ты пялишься? — Джин закрывает глаза. Вслушивается внимательнее. — Ты гладкий, — отвечает Хвэй — так искренне, что Джин верит. — Спасибо, что подготовился, краска плохо ложится на плотный волос. Джин хмыкает. Прикосновение кисти выверенным движением ложится на кожу — он чувствует остающийся за ворсом след и вздрагивает от пробежавшей в межреберье щекотки. Джин приподнимает маску — в тесной комнате становится душно — и наслаждается, не открывая глаз. Когда кисть скользит к животу, он напрягается. Когда Хвэй — о Таргон, как это непрофессионально и вульгарно — опирается рукой ему на бедро, он сжимается до точки. Руки у Хвэя приятные. — Ты боишься щекотки? — спрашивает Хвэй. Джин не боится, но дышит загнанно и торопливо, когда кожа плавится под скользящей внизу кистью. Хвэй помнит, что Джин не боится. И Джин горит, когда влажный след краски больше не остужает, а Хвэй наклоняется к лицу и смотрит вплотную — смотрит, ещё крепче вжимаясь пальцами в напрягшееся бедро. — Дай знать, если нужно прерваться, — на фоне щёлкает новая баночка и хлюпает погруженная в неё кисть — чавкает до невозможного грязно и неэстетично, — я могу принести воды или– — Не болтать? — С тобой мне хочется говорить, Джин, — признаётся Хвэй, возвращаясь к работе. Джин видит, как опускаются уголки рта и тухнет мелькнувшая в глазах искра. Голова Джина работать отказывается. Он весь уходит в отказ, когда тонкие цепкие пальцы поддевают резинку и приспускают бельё. Спросить, не причиняет ли он дискомфорта, так в духе Хвэя, которого Джин знал и помнил давно ушедшими вечерами в Койене. И так в духе Джина сгорать от желания причинить дискомфорт, чтобы выбить эту дурь из — он вынужден, наконец, признать — талантливой головы. И, нет, по ушедшим вечерам Джин не скучал. В отличие от Хвэя он не скучает, не думает, не трепещет. Ему никогда не снился объятый языками пламени храм искусств, он ни минуты не вспоминал об уснувшем на его плече Хвэе и его рассказах о вечном. Хвэй никогда не интересовал его больше, чем чистое полотно. У Джина просто встаёт. Без лишней романтики и драматизма — вполне резонно, когда к телу прикасаются, когда тело тревожат и будоражат переплетением ощущений. Резонно, что у Хвэя при этом — искусанные покрасневшие губы, подёрнутый поволокой взгляд, дрожащие пальцы и ёрзающие на стуле бёдра. И Джин совсем не резонно хватает его за запястье и прижимает к себе. Руки у Хвэя холодные. Он растерянно бегает взглядом от кисти, упавшей на испачканную кушетку, к незаконченному рисунку на груди Джина — и хочет что-то сказать, но Джин оказывается быстрее: его хватки достаточно, чтобы Хвэй завалился на него, ткнулся в исписанную грудь и перепачкал краской изнеженные бархатные ладони. Хвэй захлёбывается в судорожном вдохе, когда Джин сминает потрескавшиеся губы своими и толкается языком в горячий рот. Наверняка Хвэй не успевает даже понять, наверняка головой он находится где-то далеко отсюда, где линии краски ложатся по ходу мышц и переплетаются друг с другом изысканными узорами — где-то там, где он отвечает на поцелуй Джина, подаваясь навстречу и потираясь о чужое бедро. Хвэй второй раз видит Джина без маски. Джин впервые не видит ничего, кроме взрывающихся под веками цветных искр. Он прикасается кончиками пальцев, гладит острые костяшки и прижимает каждую к губам — издевательски медленно, плавно и тягуче — так, как Хвэю нравится. Так, как заставляет Хвэя шумно выдыхать и впиваться ногтями в кушетку. Так, как требует влажный блеск в потускневших глазах. Как несколько лет назад требовал того Хвэй, изнеженный солнцем Койена. Джин целует тонкое запястье, расстёгивает бесполезные побрякушки — те звякают об пол, расползаясь по бледной коже розоватыми отметинами — и проходится языком по линиям вен. Хвэй в его руках выгибается, льнёт ближе и беспрестанно — до помешательства — шепчет одно и то же. Джин никогда не думал, что его имя можно произнести так. Но Хвэй всегда мог — Джин понял это с первой фальшивой картины, с первого мазка кисти и с первых рассветных лучей, упавших на тень пролегших под глазами синяков. Он понимал по рукам, считывал по словам, чувствовал по интонациям и холоду случайно соприкоснувшихся рук. Он понял с самого начала — и возненавидел тех, кто заковал этот дух в мёрзлых каменных стенах и утопил его в безжизненных разводах поблекшей краски. Понял и не признал. — Джин, — он сцеловывает с чужих губ собственное имя; металлический привкус сладостью растекается во рту и позволяет ему шагнуть дальше — шагнуть к угловатым лопаткам и выпирающим позвонкам. По спине Хвэя ползут мурашки, и Джин чувствовует каждую из них, уязвимую, хрупкую, эфемерную, на кончиках пальцев. Он стягивает с Хвэя бесформенную рубашку, так неумело скрывающую незапятнанную наготу, пробегается по рёбрам непослушными ладонями и примыкает к шее — прямиком над торопливой пульсацией. Кожа Хвэя бархатная — багровеющие отметины остаются от неловкого прикосновения губ, распускаются на груди манящими гроздьями, и Джин смотрит на свой открытый, чистый — подготовленный — холст. Хвэй сжимает ноги — неожиданно сильные, вольные, крепкие — и вздрагивает, когда пальцы Джина скользят ниже, касаясь там, где не касался никто. — Джин, я, — Хвэй толкает его плечи, вскидывает бёдра и прячет лицо в сгибе локтя. — Я знаю, — Джин ухмыляется и целует низ поджавшегося живота. Будто Джин действительно мог сомневаться, что никому, кроме него, Хвэй не позволял большего, чем бессмысленные мазки краски. Он готов сделать вид, что не видел портрета Золотого Демона, спрятанного за нагромождёнными на полках холстами. Он готов притвориться, что верит, что Хвэй не ждал и что его облегчение не называлось— Джин сдёргивает с него штаны и присвистывает, не находя белья. Хвэй прикрывается, но послушно разводит ноги и смотрит гипнотически. Как завороженный. Джин чувствует под собой открывшуюся пропасть — страшнее многолетнего заключения. Страшнее промахнувшейся пули. — Я бы пустил четвёртую тебе в лоб, — признаётся он. Так звучит имя его свободы. — Я бы принял её, — шепчет Хвэй, обхватывая шею руками и до жжения вцепляясь ногтями в загривок. — Я хочу принять тебя, Джин. И Хвэй не врёт: он исступлённо шепчет, как скучал, как тосковал и как мучился в поисках настоящего, когда Джин покинул Койен, когда Джин предал и разрушил то мимолётное, что коснулось сердца и отказывалось покидать его все годы странствий. Хвэй извивается под ним, царапает спину, заглаживает следы и тянется жадными поцелуями — будто между ними никогда не стояло истоптанное доверие. Покинув Койен, Джин никогда не скучал по прежнему Хвэю, но сейчас Хвэй под ним настоящий, и он тоскует каждую секунду своих не-прикосновений. Хвэй млеет, выгибается, сжимает ноги вокруг его тела и принимает всё без остатка — всё, что Джин уже успел ему дать и что собирался оставить после. В этот раз «после» не будет разрушением, отчаянием или облегчением. — Я не буду платить за испорченную работу, — говорит Джин, глядя на размазанную по груди краску. Хвэй водит пальцами по влажной коже и сжимает его руку в своей — так, будто больше не собирается отпускать. Джин не решается назвать своё «после» по имени, но, выбравшись из пелены любопытства и похоти, оставляет на взлохмаченной макушке короткий поцелуй. Опустившийся на улицы вечер провожает его сомнения стылыми лучами заката.