Грех

— Да где ж ты, блять, пропало, уёбище?! Именно этими словами заканчивается очередная смена. Кто-то из пассажиров снова оставил что-то в машине — телефон, кошелёк или, может, свою последнюю надежду на порядочность людей. Ему уже всё равно. Он глушит двигатель и вываливается из машины, разминая затёкшие плечи. — Наконец-то. Владиславу двадцать пять лет. Совсем недавно он переехал в Москву, ожидая чего-то большего, чем бесконечные серые улицы и одинаковые дни. Снял крошечную однушку на окраине — бетонный короб с тонкими стенами, где слышно, как соседи ругаются, мирятся и снова ругаются. Впрочем, ему плевать. Дом для него — место, где можно переодеться, поесть и завалиться спать. По будням таксует, начиная с раннего утра и до поздней ночи. За время работы видел всё: спящих пьяниц, визжащих девок, важных господ, которые кидают деньги, не глядя, и мамочек с детьми, пытающихся наскрести мелочь. Каждый день он едет по одним и тем же улицам, подбирая новых пассажиров, но лица у всех одинаковые. Москва выжимает людей до состояния безликой массы. А по выходным у него другое дело. Настоящее. То, чем он живёт. Он идёт на кладбище, где тихо, где пахнет сырой землёй и горелым воском. Туда, где воздух густеет от мёртвых голосов, где огарки свечей застывают на надгробиях, а тени кажутся слишком живыми. Люди приходят к нему, ведомые страхом, болью или жаждой мести. Кто-то хочет поговорить с умершим, кто-то — узнать будущее, а кто-то — избавиться от врага. Влад не судит. Он просто делает свою работу. Иногда говорит правду, иногда врёт, а иногда выполняет просьбы, о которых лучше никому не знать. Особенность, о которой никто из случайных пассажиров даже не догадывается. Влад — чернокнижник. Экстрасенс. У Череватого есть напарник. Или, скорее, тот, кто следит за тем, чтобы он не забыл, кто он есть. Толик — его вечный помощник. Маленький, ехидный, с голосом, который скребётся в сознании, как ржавый гвоздь. Толик появляется, когда Влад остаётся один. Может заговорить прямо из тени, из зеркала или даже из дыма сигареты. Может напомнить о прошлом, намекнуть на будущее, а может мерзко смеяться, подливая в душу липкий яд сомнений. — Всё однотипно, Владик, да? — голос беса проскальзывает в голове. — День — такси, ночь — кладбище, одна и та же шарманка. Где движ? Где огонь? Где… интересности? Влад только цедит сквозь зубы: — Отъебись. Но бес смеётся в ответ, зная, что Череватый его слышит. А значит, рано или поздно снова его послушает. Только вот скука всё равно сжимает его горло. Ощущение, что он живёт не свою жизнь, что всё это — лишь временная остановка, затянувшаяся на неопределённый срок.

✞ ✞ ✞

В тот день шёл дождь. Не ливень, не морось — холодный, вязкий дождь, от которого одежда промокала насквозь, а земля превращалась в липкую кашу. На кладбище стояли люди. Молчали, кутаясь в тёмные пальто, пряча лица под зонтами. Владислав держался в стороне, оказавшись случайным свидетелем. Парень не приходил сюда ради траура, не молился за упокой души, не приносил цветы. У него другие дела. День значился выходным, поэтому, собравшись раньше, Череватый отправился на особенную работу. Именно тогда он его и увидел. Высокий, худой, в длинном облачении, темный цвет которого виднелся даже сквозь серый занавес дождя. Священник. Он стоял у свежевырытой могилы, держа в руках крест. Его голос был низким, ровным, полным той самой церковной строгости, которая должна давать покой. Но Влада этот голос не успокаивал. Он вглядывался в лицо священника, в острый профиль, большие глаза, губы, которые выводили слова молитвы, в капли воды, стекавшие по его волосам. Короткие, некогда уложенные. Он будто вытесан из камня — правильный, аккуратный, сдержанный. Влад не знал, почему не мог оторвать глаз. Он просто стоял под дождём, слушал, как священник говорит о прощении, о вечном свете, о царствии небесном, и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Не физическое влечение. Не интерес. Что-то другое. Глубже. Сильнее. — Ты смотри, Владик… — проскрипел в голове довольный голос беса. — Зацепило? Спустя пару минут Череватый молча развернулся и ушёл, погрузившись в мысли. Сначала Влад думал, что это просто любопытство. Ну, увидел, ну, запомнил — бывает. В Москве полно людей, но кого-то всё равно иногда ловишь взглядом, провожаешь, оставляешь в памяти. Всё дело в случайности, в совпадении. Лицо священника всплывало в голове снова и снова. Пару месяцев Влад носил его в мыслях, не понимая, почему именно он. Череватый вспоминал, как на губах дрожала молитва. И этот голос… Глухой, сдержанный, будто отмеряющий каждое слово, словно чужие уши могли превратить его речь в нечто греховное. Интересно, какой он у него без этих наигранных проповедей? Жесты — выверенные, аккуратные, будто высчитанные до секунды. Лёгкий наклон головы.. И чем чаще чернокнижник думал о нём, тем сильнее ощущал внутри раздражающее, липкое, неизбывное желание. Он как мог пытался отмахиваться от мыслей, гнать их в самое пекло. А в какой-то момент просто понял — надо увидеть его снова.

✞ ✞ ✞

— Хочешь? — скалился в сознании Толик. Влад молчал. — Да ладно, хорош, — бес гоготал, поддразнивал. Нашёптывал, лез в голову, вытаскивал на свет мысли, от которых Череватый хотел избавиться. — Ты ж его себе уже представляешь. В голове перебираешь. Как он стоит перед тобой, опускает глаза и запрокидывает голову, показывая шею... Влад не отвечал, не спорил. Он просто курил, щурясь в темноту за окном, понимая, что бес прав. И чем больше он пытался не думать — тем больше думал. — Ну и чего ты ждёшь? — Толик змеёй шептался в ушах. — Иди. Посмотри на него ещё раз. Сделай вид, что просто заблудился. Или что душа тебя потянула к Богу. Ха-ха, АХАХА… И Влад послушал. В нос ударил запах ладана и свечей. Внутри было тихо, просторно, свет падал через высокие окна, расплываясь мягким свечением на древних иконах. Людей почти не было. Но был он. Тот самый священник. Чернокнижник стоял у входа, будто боясь ступить дальше, и чувствовал, как внутри поднимается что-то обжигающее. — Красивый, правда? — бес гудел в голове. — Такой весь правильный. Такой чистенький, как тебе нравится. Хочется запятнать. Да-да-да! Череватый сжал зубы. Священник его ещё не замечал. Он разговаривал с кем-то, кивал, отвечал негромко, спокойно. А Влад смотрел, вглядывался. Изучал. Хотел прикоснуться. Посмотреть, как изменится его лицо, если в его голосе появится не молитва, а что-то совсем другое. — Давай, Владик. Тронь его. Поздоровайся. Поговори с ним. Скажи что-нибудь. А ещё лучше — сломай. Влад улыбнулся уголком губ. — Всё будет, — прошептал он себе под нос. — Всё будет. Влад хотел его. Не просто хотел. Жаждал. Желание поселилось глубоко, на уровне инстинктов. Въелось в сознание, пульсировало в висках и давило на грудь. Он мог выкурить десяток сигарет, отвлечься на работу, даже взять кого-нибудь на ночь, но это не помогало. Хочется до дрожи в пальцах. До судорог в животе. До того самого жара в крови, от которого становится трудно дышать. Хотел его всего, целиком. Хотел взять и забрать, оставить на нём свои следы, заставить запомнить. Хотел видеть, как он меняется. Как вместо сдержанного, строгого взгляда появляются смятение и страх. Желание. Мольба. Пусть взывает не к Богу, а к самому Дьяволу, прося большего. Как его голос, такой ровный, уверенный, начнёт срываться, задыхаться в тихих, сдавленных звуках. Толик смеялся у него в голове, царапая мысли, разжигая этот пожар ещё сильнее. — Как ты думаешь, он когда-нибудь сам себя трогал? Влад усмехнулся. Представил, как священник стоит один в своей келье. Как снимает сутану, оставаясь в одной рубашке. Как его руки — длинные, тонкие, привыкшие держать крест и перелистывать страницы молитвенника — опускаются ниже. Медленно, нерешительно. Представил, как он кусает губы, чтобы не издать ни звука. Как вцепляется пальцами в ткань. Как быстро вырывается из него хриплый, сорванный вдох, когда всё становится слишком. Тут же захотелось разбить эту картинку. Захотелось сорвать с него выражение страха и смущения. Видеть, как он выгибается, как теряет контроль, как цепляется за его плечи, будто за спасение. — В церкви, Владик, — насмешливо подсказывал Толик. — Прямо у алтаря. Чтобы никуда не деться, чтобы каждый его тихий всхлип отзывался в стенах эхом. Хотел провести ладонями по его телу, ощутить, как напрягаются мышцы, как он пытается подавить дрожь. Сжать запястья, чувствуя, как в венах пульсирует кровь. Хотел его покорности. Не насильно — нет. Тот сам, не сдержавшись, отдался бы ему. Чтобы стоял перед ним, склонив голову, прикусывал губу, не зная, что сказать. Чтобы его руки сжались в кулаки, потом медленно разжались, будто он борется с собой. — Ты же сам этого хочешь, отец, — прошептал бы Влад, наклоняясь к его уху, обводя языком нежную кожу. И хотел услышать ответ. Дрожащий, почти беззвучный. Хотел видеть, как он сдаётся. Как не пытается уйти. Как сам, с судорожным вдохом, тянется ближе. — А потом, Владик… — лениво, растягивая слова, нашёптывал Толик. — Ты поставишь его на колени Влад глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладкой, мучительной боли. Чёрт. Видеть, как из его горла вырываются стоны, как руки судорожно хватаются за ткань, не зная — то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Хотел услышать его шёпот, рвущийся с губ: — Пожалуйста… Не «остановись», а наоборот. — Дай мне больше. Влад закрыл глаза и усмехнулся. Бес ехидничал, пока Влад двигался в сторону молодого священника. — Ты только посмотри на себя, Владик. Тебе вообще не смешно? Вся Москва, все притоны, девки, пацаны, кто угодно — а ты идёшь к нему. В церковь. Сам. По своей воле. Ха! Влад молчал. Поднял взгляд на иконы, на крест, на прекрасные расписные потолки. Вот уж действительно. Кто бы мог подумать. Воздух тяжёлый, наполненный молитвами, нашёптанными в тишине, и запахом сотен зажжённых свечей. — Воняет. Ты серьёзно? — Толик скривился. В церкви было почти пусто — старушка у иконного ряда и парочка прихожан, негромко разговаривавших у дверей. Служитель возле алтаря беседовал с кем-то. В этот раз он выглядел иначе — только чёрный подрясник, расстёгнутый на одну пуговицу. Что-то в этом резануло по нервам. Влад остановился, ощущая, как внутри медленно закипает что-то тёмное, горячее, гулкое. — Красавец, — лениво растягивая слова, прошипел Толик. — Ну давай. Ты ж не зря пришёл. Череватый дождался, пока пастор закончит разговор с какой-то женщиной и сделал несколько шагов вперёд. — Благословите, отец. Священник поднял голову. Он смотрел на Влада чуть прищуренно, оценивающе, будто чувствовал в нём что-то… неправильное. — Господь благословит, — наконец ответил он кивнув, и сделал шаг ближе. — Чем могу помочь? — Заблудился, — усмехнулся Влад. Толик прыснул. Священник не улыбнулся, но губы дрогнули. — Заблудились… телом или душой? Влад наклонил голову, разглядывая его. — А что, если и тем, и другим? В глазах напротив что-то мелькнуло. Интерес? — Тогда вам сюда, — он кивнул на лавки у стены. — Побеседуем. Влад уселся, закинув ногу на ногу, вальяжно, непринуждённо. Священник сел напротив. — Как вас зовут? — Владислав. — Хорошее имя, — покачав головой, служитель добро улыбнулся. — Илья. — Благодарю, — ухмыльнулся он. Он смотрел внимательно, пристально. В его взгляде было что-то, что цепляло Влада. — Вы странный человек, Владислав. — Так быстро вывели диагноз? — фирменно улыбнулся парень. — Я чувствую в вас что-то… тёмное. Влад усмехнулся шире. — Вам это не нравится? Священник смотрел долго. Потом медленно выдохнул. — Наоборот, — тихо признался он, печально вздохнув. Толик захохотал. — Ты слышал, Владик? Он жаждет ощутить, почувствовать. Испытать на себе. Божественное дитя, но так тянется к тьме. О, это будет красиво. Влад провёл языком по губам. — Вы хотите со мной поработать, отец? Служитель кивнул. — Да. Это нужно. — Мне или вам? Илья не ответил сразу. — Оба найдём в этом пользу, — произнёс он после паузы. Влад наклонился ближе. Хищно, с улыбкой на губах: — Ну что ж, — он задумался. — Давайте поработаем вместе. Илья приглашает Влада в церковный кабинет — небольшую комнату за алтарём, где стоит старый деревянный стол, пара кресел и полки с книгами. Официально он хочет поговорить, провести духовную беседу, предложить молитву, а может, даже исповедь. Но с первого же момента что-то идёт не так. Влад не ведёт себя, как обычный прихожанин. Он садится в кресло небрежно, раскинувшись, будто не в кабинете священника, а у себя дома. Улыбается так, что от этой улыбки хочется спрятаться. — Ну что, отец, — тянет он, наклоняя голову. — С чего начнём изгнание демонов? Илья держит лицо. — Мы начнём с веры, Владислав. — Веры во что? — В Бога. В чистоту души. В раскаяние. Влад усмехается. — Ну, с раскаянием у меня проблемы. Илья делает глубокий вдох, скрещивает пальцы. — Тогда начнём с очищения. — Как интересно, — протягивает Влад. — Я вот тоже бы вас очистил, Илья. От излишней правильности. Илья резко моргает. — Что? — Да так, мысли вслух, — ухмыляется Влад. Ларионов смотрит пристально, пытается разобрать, шутит он или нет. — Вы хотите исправиться или только дразните меня? Влад смотрит прямо в глаза. — А вам что больше нравится? Воздух между ними становится густым, тягучим. Бес, конечно, хохочет. — Ты видел, Владик, как он дёрнулся? Не знает, куда себя деть! О-о, да ты ему приглянулся. Илья отводит взгляд. — Вам нужно молиться, — говорит он глухо. — Молиться, — повторяет Влад, лениво кивая. — А если я помолюсь, что потом? — Тогда мы поговорим о ваших грехах. Влад облизывает губы, наблюдая за ним внимательно. — О всех? Илья нервно сжимает пальцы. — Насколько готовы признаться. Он скалится. Придвигается ближе к рядом сидевшему мужчине, смотрит в глаза почти в упор. — О, отец, я бы вам признался… Илья шумно выдыхает и быстро встаёт. — Давайте начнём с молитвы. Влад медленно встаёт следом, позволяя руке чуть коснуться локтя священника. — Да, давайте. Мне точно есть, о чём попросить. И когда их пальцы на мгновение соприкасаются, Илья вздрагивает. Потому что чувствует это снова. Влад заметил, как священник старательно избегает его взгляда, как держит спину прямо, как сцепляет пальцы, чтобы руки не дрогнули. Илья провёл рукой по странице молитвенника, затем плавным жестом перекрестился. — Встаньте на колени, — негромко произнёс он. — Я, конечно, не против, но для начала стоит узнать, за что. Илья на секунду закрыл глаза, будто собираясь с духом. — Смирение — начало очищения. — Хорошо, — с ленцой протянул Влад, опускаясь перед ним. Но сделал это слишком медленно. Слишком плавно. Так, чтобы Илья почувствовал — не перед Богом он склоняет голову, не в смирении. Влад поднял взгляд снизу вверх. Илья сжал молитвенник чуть крепче. — Слушайте внимательно, — сказал он, переводя дыхание. — Я начну, а вы повторяйте за мной. — Я всегда внимательно слушаю, — усмехнулся Влад. — Отче наш, Иже еси на небесех… Череватый повторил, растягивая слова. Илья продолжил, но с каждым словом Влад следил не за смыслом, а за тем, как двигаются губы священника, как голос его звучит низко и ровно. Он старается не замечать, как именно на него смотрят. — Да святится имя Твое… Влад вторит. А затем позволяет себе встать с колен и вытянуться в полный рост. — Да приидет Царствие Твое… Илья запнулся, но тут же продолжил. — Да будет воля Твоя… Чернокнижник осторожно подошел ближе, шепнув это почти на ухо. Священник вздрогнул. Кажется, его кожа под одеянием покрылась мурашками. Череватый заметил, как тяжело тот сглотнул, как сбилось дыхание, как пальцы сжались на страницах книги. — …яко на небеси, и на земли. Илья закончил фразу, но голос его изменился. Влад прикрыл глаза, смакуя момент. — Вам плохо, отец? — Я… Я в порядке. — Точно? Илья поднял на него взгляд. Не в порядке. Молитва пошла не по плану. А в воздухе повисло что-то другое. Тяжёлое. Жгучее. — Продолжим, отец? — выдохнул Влад. Илья шумно выдохнул, словно только что вышел из огня. — Да, — ответил он, откладывая книгу. Спустя ещё десять минут Влад сидел напротив него, снова распластавшись в кресле. Глаза чуть прищурены, на губах тянется насмешливая улыбка. Илья пытался не обращать внимания на этот взгляд. — Теперь вы готовы поговорить о своих грехах? — спокойно спросил он. — О, отец, — протянул Влад, улыбаясь шире. — Разве можно быть готовым к такому? — Исповедь — это очищение. Вы должны быть искренним. — Искренность — моё всё, — усмехнулся Влад. Илья кивнул, сцепив пальцы в замок. — Хорошо. Начнём с простого. Убийств за вами нет? — Нет, — Влад покачал головой. — Пока что. — Кражи? — В детстве стащил у соседа горсть черешни. До сих пор мучаюсь. Илья промолчал, не реагируя на иронию. — Прелюбодеяние? Влад резко усмехнулся и чуть подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Мм, — тянет Череватый. — Вот тут можно поговорить подробнее. Служитель внутренне напрягся, но на лице не дрогнул ни один мускул. — Вы состояли в незаконной связи? — Дайте подумать. — Влад задумчиво провёл пальцем по губам. — Если много незаконных связей — это усугубляет грех? — Каждый грех — это вес на душе, — строго ответил Илья. — Тогда у меня, наверное, душа совсем тяжёлая, — хмыкнул Влад. — Хотя некоторые говорили, что лёгкая. Илья нахмурился. — Что вы имеете в виду? — Ну, в постели я весьма… лёгок на подъём, — Влад ухмыльнулся, смотря ему прямо в глаза. — Но я думаю, вам это совсем неинтересно, правда? Илья резко отвёл взгляд. — Нам не стоит обсуждать такие вещи. — Почему? Разве прелюбодеяние не грех? Разве я не должен признаться вам во всём? — Важно не просто признаться, но и раскаяться, — тихо произнёс Ларионов. Влад смотрел на него долго, с каким-то ленивым, хищным любопытством. — А если я не хочу раскаиваться? — Тогда нет смысла в исповеди. — А если я хочу… но не могу? Илья поднял на него глаза. Взгляд у Влада нечистый, цепкий. — Что значит «не могу»? Влад медленно облизнул губы, будто смакуя момент. — Значит, что некоторые грехи слишком сладкие, чтобы от них отказаться. В груди пастора что-то неприятно сжалось. — Грехи не бывают сладкими, — твёрдо произнёс он. — Разве? — Влад усмехнулся, закинув ногу на ногу. На мгновение повисла тишина. — Вы раскаиваетесь в своих прегрешениях? — спросил Илья, пытаясь сохранить спокойствие. — В каких именно? — Во всех. Влад покачал головой. — Не во всех. — Какие из них вам особенно дороги? Влад медленно наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними. — Те, от которых краснеют священники. Он чувствовал, как к шее приливает жар и не хотел реагировать, но тело говорило само за себя. Чернокнижник заметил и улыбнулся шире. — О, отец, — хрипло выдохнул он, смотря ему в глаза. — Кажется, я знаю, о чём молиться сегодня ночью. — Расскажите. — О ваших губах на моём члене. Повисло молчание. Илья, кажется, застыл на месте, переваривая полученный ответ. — Что? — То. Я думаю, вам стоит немного расслабиться. Чего вы такой серьёзный? Священник нахмурился. Сердце гулко билось, пульс отдавался в висках. Грудь сдавило, дыхание стало прерывистым, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Он пытался осмыслить происходящее, но мысли разбегались, оставляя лишь глухой звон в голове. Всё это было неправильно, немыслимо. Слова Влада всё ещё эхом отдавались в сознании, вызывая противоречивую волну эмоций — гнев, страх, смятение и… что? — Вы… совсем с ума сошли? — горло пересохло. Голос его предал — он прозвучал не так строго, как хотелось бы, а скорее сбивчиво, почти срываясь. Внутри росло чувство, которого он не хотел признавать. Илья шагнул назад, но наткнулся на стол, уперевшись бёдрами. Влад всё ближе. Движения неторопливые, уверенные. Он словно не замечает, как Илья вжимается в край стола, как напряжены его плечи, как взгляд мечется, пытаясь найти выход. — Что вы себе позволяете? Немедленно прекратите! — громче сказал Ларионов, руками упираясь в грудь мужчины. Влад засмеялся — легко, почти с интересом, словно изучая его реакцию. — Прекратить? — повторил он, склонив голову чуть вбок. — А что именно, отец? Илья судорожно сглотнул, в груди всё ещё громыхал сумбур эмоций. — Ваши… слова. Ваш тон. Ваше… — он осёкся, словно сам испугался того, что хотел сказать. Влад приблизился ещё на шаг, теперь между ними не осталось расстояния. — Моё присутствие? — подсказал он. — Вы переступаете границы, — он попытался оттолкнуть его, стараясь выглядеть уверенно. Череватый прищурился, будто задумавшись, а затем тихо сказал прямо в чужое ухо. — А вы, отец, уверены, что эти границы ещё существуют? Я стёр их сразу, как вошёл в церковь и заговорил с вами. Слова Влада задели что-то внутри. Что-то, что он не смел признавать. Он хотел возразить, сказать, что парень ошибается, но язык не повиновался. Всё его существо требовало разрушить преграду и поддаться порыву манящей, тёмной, порочной неизвестности. Тело выдавало его: слишком быстрое дыхание, дрожь в пальцах, едва заметная слабость в коленях. Влад стоял слишком близко, голос был слишком низким, а взгляд — слишком тяжёлым. Илья заметил, что расстояние между ними становится ещё ничтожнее. Глаза Влада тёмные, изучающие, с оттенком хитрости и чего-то неуловимого, опасного. Он не просто смотрел — он проникал внутрь, расслаивая мысли. Илья попытался отвести взгляд, но не смог. Что-то держало его. Словно цепи, невидимые, но крепкие. Этот контакт буквально прожигает его изнутри, пробуждая тягучее и сладкое, разливающееся внизу живота. В глазах чернокнижника не было ни тени сомнения — только уверенность, лёгкая насмешка и намёк на то, что он уже знал ответ. И самой страшной частью было то, что где-то глубоко внутри священник не хотел его прерывать. Он был другим. Человеком, чья жизнь принадлежала служению, молитвам, покою. Но сейчас в этом покое появилась трещина, которая лишь расширялась с каждым мгновением. Воздух между ними сгустился до предела, будто сама комната затаила дыхание. Илья не успел осознать, в какой момент всё изменилось — одно мгновение он ещё пытался убедить себя, что контролирует ситуацию, а в следующее Влад уже был слишком близко. Череватый потянулся вперёд, медленно, но напористо, будто проверяя, отстранится ли Илья, но тот так и остался стоять, точно прикованный к месту. Губы коснулись его осторожно, почти невесомо, но в этом лёгком касании было нечто большее. Вызов. Признание. Грань между «до» и «после» окончательно исчезла. Илья замычал в поцелуй, руки переместились на чужие плечи. В голове вспыхнули тысячи мыслей, но все они растворились в ощущении тёплых губ, дыхания и невозможности поверить в происходящее. «Это неправильно! Но я никогда не чувствовал себя так хорошо..» — О чём задумался? — пальцы чернокнижника скользнули к талии, крепко сжимая. Ларионов не ответил, лишь обхватил ногами чужие бёдра, пытаясь притянуть ближе. — Порочный, — произнес Влад, спускаясь к шее. — Это ты... — он запнулся. — Ты толкнул меня на грех. Влад кусает и тут же зализывает, наслаждаясь тихим, сдавленным стоном. — Я давно хочу тебя. Илью пробивает. Он запрокидывает голову и закусывает губу до крови, притираясь ближе. — Пожалуйста, сделаем это быстрее. — Не терпится замолить грешки после процесса? — Влад тянется к пуговицам одеяния, расстегивая одну за другой, тем самым открывая доступ к ключицам. Поцелуи становятся грубее и спускаются ниже, оставляя отметины. Священник плавится в руках чернокнижника, выгибается навстречу и отпускает себя полностью. Его пальцы дрожат, когда он хватается за ткань чужой рубашки, но он не отстраняется. Напротив — тянется ближе. — Ты дрожишь, Илюшка, — голос Влада звучит низко, с тенью насмешки, но в нём слышится и нечто другое — удовлетворение. Илья не отвечает. Его глаза затуманены, губы приоткрыты, а дыхание всё тяжелее. — Неужели страшно? — Влад наклоняется, слова касаются его кожи. Тёплые, почти обжигающие. — Нет… — едва слышно выдыхает Илья. И Влад знает, что это правда. Страх давно сменился чем-то другим — более опасным, более запретным. Илья не убегает. Не сопротивляется. Череватый тянется к ремню своих брюк, пока Ларионов не останавливает его: — Я никогда раньше не... — он не успевает договорить. — Сейчас я бы предпочёл занять твой рот чем-то более важным, — чернокнижник всё же освобождает колом стоящий член и отступает, быстро ставя священника на колени. Влад двигается резко, уверенно, его пальцы сжимают плечи Ильи, вынуждая того опуститься ниже. Дыхание служителя сбивается, он инстинктивно цепляется за чужие бёдра, но сопротивления нет — только внезапная слабость в коленях и жар, пробежавший мурашками по позвоночнику. — У тебя получится, — голос Влада глубокий, почти бархатный. — Давай сюда. Он поднимает глаза, сталкиваясь с тяжёлым, пронизывающим взглядом Череватого. Во нём нет сомнения, только ожидание — и что-то ещё, что пробирает до самых костей. И Илья подчиняется. Проводит кончиком языка по всей длине, плотно обхватывает губами головку, помогая себе руками. Берет глубже, предварительно спрятав зубы. Головокружительное чувство. Что-то первобытное, глубокое, не поддающееся разуму, захлёстывает парня с головой. Внутри всё натянуто, как струна, тело горит от удовольствия, разливающегося по венам. Он впивается пальцами в волосы Ильи, тонкие пряди, податливо скользящие между пальцев. Илья послушен. В его подчинении есть что-то странное, завораживающее — не покорность, не сломленность, а, напротив, осознанное растворение в моменте. Он двигается плавно и размеренно, привыкая к новому ощущению. Влад низко стонет, запрокидывая голову. Всё кажется затянутым, тягучим, реальность смазывается, остаётся только чувство — наполняющее, обжигающее, доводящее до края. Он рывком оттягивает Илью назад, позволяя себе увидеть его лицо. Припухшие губы блестят от влаги, дыхание сбито, а в глазах словно черти пляшут. С подбородка до ствола тянется тонкая ниточка слюны. Прекрасно. Влад смотрит сверху вниз, ощущая непередаваемое удовлетворение от осознания контроля, от самой ситуации, от того, что Илья даже не пытается отвернуться. Только смотрит на него в ответ. Вызывающе, по-блядски настолько, насколько вообще может. — Ты хорош в этом, отец, — голос низкий, довольный. Влад прикусывает губу. Медленно, неторопливо проводит большим пальцем по его щеке, опускаясь к подбородку и стирает слюну пальцем. Илья вздрагивает — почти незаметно, но Влад чувствует. Видит. Чернокнижник не спешит. Наслаждается моментом, наблюдая за Ильёй — за тем, как тот сидит на коленях, весь раскрасневшийся и желающий. В глазах священника — что-то странное, не то отчаяние, не то осознание, а может, и то, и другое. Но взгляд остаётся прямым, колючим, цепляющимся за Влада. — Это неправильно, — почти шёпотом. Влад улыбается, склонившись ниже. — А тебе ведь нравится, Илюшка. Череватый снова погружается в его рот, двигаясь самостоятельно. Илья давится и кашляет, пытаясь расслабить горло. Руками вновь хватается за бёдра парня, поднимает бесстыжий взгляд и насаживается до упора, выбивая низкий стон и полную наслаждения фразу: — Святой грешник.. Вошёл во вкус? Влад подрывается резко. Грудь тяжело вздымается, по телу пробегает дрожь, а низ живота ноет от напряжения. — Чёрт… — он срывается на хрип, запрокидывая голову и цепляясь пальцами за простыню. Ещё секунду назад он был там — в церкви, с этим священником перед собой. Видел его глаза, чувствовал дыхание на своей плоти. Воспоминания о сне захлёстывают, заставляя стиснуть зубы. — Ну даёшь, Владик! — насмешливый голос звучит в голове. — Тебя даже во сне прёт. Я впечатлён. Череватый дёргается, грубо встряхивая головой, словно это может прогнать нахальную тварь. — Пошёл ты, — рычит он, резко садясь на постели. Толик только смеётся. Насмешливо, лениво. Будто кот, загнавший мышь в угол. — Ты собирался в церковь только завтра, а твоя грязная головушка решила сделать ход конём. — Это просто сон, — Влад зло выдыхает, стирая ладонью пот со лба. — Ну-ну, — ехидно протягивает бес. — Просто сон, говоришь? А стояк у тебя тоже просто? Влад хватает первую попавшуюся подушку и со всей силы швыряет её в стену. — Закрой рот. — Ладно, ладно, не бесись, — Толик делает вид, что сдаётся. — Это забавно. Ты даже не притронулся к нему, а он уже актёр твоих сновидений. В твоих самых сладких, самых грязных желаниях… — Я бы снёс тебе еблет, имей ты физическую оболочку. — Заманчиво, Владик, — бес сделал паузу. — Но ты ничего не отрицаешь, потому что знаешь — это бессмысленно. Влад встаёт, практически вышвыривая себя из постели и направляется в ванную. Врубает ледяную воду, подставляясь под струи, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Толик довольно смеётся. — Считай сон моим подарком-предсказанием, малец.