Рука об руку со смертью

«Проклят». Назвать кого-то именно так, значит иметь в виду множество смыслов. Проклят некто устрашающий. Некто отринутый, опасный – даже чудовищный. Граф из её ночных кошмаров, и он же перед ней внутри гниющей плоти, – просто воплощение сути таких слов. И тем не менее. Что-то есть в его поцелуе – что-то затаённое. Обрывками она уловила это в общих грёзах прошлого, а сейчас ощутила в полную силу, и только сейчас позволит себе назвать. Орлок – ходячее проклятие. Он также отчаялся. Эллен может положить, и уже положила, много чего к его ногам, но за это обвинять его не может. Не в тот момент, когда её безутешная тоска стала катализатором для столкновения их душ в первый раз. (И какое облегчение наконец освободиться, в свою очередь, от части вины; знать, что её способность уничтожить вампира означает, что она не погрязла во грехе за ту связь, что выковало её одиночество.) Её дух и тело одновременно вздыхают, когда её губы отрываются от губ графа. Она запоздало отмечает, что он был менее настойчив, чем она могла бы ожидать: на губах не осталось отметин от его зубов, только гаснет ощущение жестковатых усов на коже. Настолько отличается от чисто выбритого Томаса. И холод – температура и вкус трупа. Но сегодня ночью у Эллен мало времени на отвращение, как и на страх. Росток её молодого, страдающего «я» превратился в решительную женщину, взлелеянную такими людьми, как Анна и её Томас, в непоколебимой вере, что сострадание и спасение могут быть едины. Поэтому она раздевается. Жестами показывается странно сбитому с толку Орлоку сделать то же самое. Ложится на подушку и не протестует, когда чудовище – голодное после долгих лет в бессонной могиле, в сущем аду, который само и создало – вжимает клыки в её плоть. Укус болит, поначалу. Но через несколько минут боль уходит, её сменяет расцветающее тепло вскрытой вены, что смягчается посасыванием его рта и быстрыми движениями его языка. И снова Орлок показал себя менее прожорливым, чем она думала. Жадным, да, но почему-то не жестоким. «Благоговейным» – проносится мимолётная, но интуитивно верная, мысль. Она становится, по мере того, как песок убывает в их часах, не столько сознательным разумом, сколько проводником ощущений. Теперь его вес полностью ложится на её тело, а она дрейфует в приятном тумане, издавая лишь редкие звуки, пока он жадно пьёт из неё; эти звуки никогда не выражают боли или просьбы остановиться. На самом деле, ей приходит в голову умолять его продолжать, когда однажды, почти перед рассветом, он приподнимается взглянуть в окно. На её счастье, убедить его несложно: потребовалось только прикосновение её руки и одно слово, чтобы он вернулся – черты лица расслаблены, глаза полуприкрыты – обратно к её груди. Действительно, существо – сам голод. Здесь, в итоге, Эллен признаёт, что она сочувствует. Она смутно сомневается, будет ли «после» для кого-нибудь из них – в конце концов, он был единственным, кто ответил на её давние мольбы, – но без особого волнения. Её единственное чувство, когда солнце показывается над горизонтом, это безмятежность. Все они теперь могут отдохнуть, каждый по-своему. Орлок освободится от своего голода, мир освободится от Орлока, а она сама освободится от стыда и кошмаров. Однажды и Томас сможет заснуть и видеть сны, свободные от тревоги. Она спокойна, зная, что он, по крайней мере, доживёт до этой возможности. Утренняя заря расцвечивает женщину и её носферату, и она держит его лицо, пока они умирают.