the absence of color

      Эбардо не впервые был в заключении, до этого уже успев насладиться всем тем, что могла ему дать Видомния. Цепи, мрачные цвета что окружали его, и пропитанная искренней ненавистью Фарагонда - это вовсе не пугало. Это было чем-то, что действительно уходило на второй план по сравнению с итогом такого заключения: он останется без своих сил. Упиваемый ими на протяжении этой бесконечности, Эбардо чувствовал себя богом, поистине высшим существом, питаясь знаниями бесчисленного множества миров и проходя раз за разом этот круг удовольствия. Ну, разве не замечательно? Разве это не высшая ступень эволюции? Кем бы ты ни был, из какой семьи бы не происходил, ты никто по сранению с мироходцами. Вечными, всесильными, практически неубиваемыми. Ха... И итогом его заключения в Ведомнии станет потеря всего этого.        Чувство ненависти сидело в груди, не просто согреваемое, а сжигаемое до конца и возрождаемое вновь, просто потому что Эбардо так надо. Он так хочет. Ненависть безгранична, она не имеет конца и края, это вечный источник сил, это бездонный колодец, из которого он черпает свои силы, пока прозябает в этой гнилой дыре, что пропитана запахом смерти Искры. Эбардо также известно и то, что он крайне силен, сильнее многих других мироходцев, и даже сильнее Фарагонды. Из его Искры высасывают силу уже сколько? Вечность? Дважды вечность? Пусть старуха и её башня подавятся этой силой. Да, может сейчас он и питает собственную тюрьму, но он обязательно справится. Он сделает что угодно, сейчас, потом, в измеряемом в бесконечности "никогда", но он разрушит эту башню. И ни старуха, ни позорище Время не смогут его остановить, предотвратить грядущий захват мира. Всей вселенной, бесконечной и непроглядной, как комок ненависти в его груди.       Но что-то пошло не так. Дважды. Но стоп... Как долго он думает об этом?        С губ срывается смешок, оставшись лишь невесомым дыханием. От этого хочется рассмеяться в голос. Хочется сорваться на крик и произнести все ругательства, на всех языках и диалектах, что известны Эбардо, сорвать голос и почувствовать, как болит его горло. Он бы хотел, чтобы его желудок сворачивался и изнывал от боли, тело пробивала судорога, а ноги онемели, будучи уже в силах удержать его тело. Если прямо сейчас разбежаться и влететь в стоящую рядом стену - ничего не будет. Не здесь. Это сводит с ума, зарывается в разум как червь паразит, и становится той тонкой гранью, где гениальное безумие граничит с исключительной степенью полоумия. Разве он такой? Разве он настолько жалок, чтобы испытывать нечто подобное от обычной нехватки жизни? Смех! Ложь! Эбардо врезается ногтями в свои собственные ладони и закрывает глаза, из-за чего он даже не чувствует это действие. Он не чувствует ничего. Кто он и где - две совсем несовместимые вещи. Сам смысл жизни Эбардо сломался после попадания в эту извращенную пытку, в тюрьму, что слишком блядски белоснежная и несуществующая. Белый это не цвет, это его отсутствие. Ноль в мире красок. Значит ли это, что данного места не существует? Не существует и Эбардо. Так ведь? И вновь смех. Обхватывая себя за плечи, междумирец смеется, сгибаясь и трясясь в непонятном припадке. Это неправильно! Это невозможно! Пребывание в этом месте доводит его. Невозможно. Невозможно. Это, блядь, невозможно! Крылья раскрываются мгновенно, быстро, но нет ни шевеления воздуха, ни соответствующего звука. Уже не смех - истерика. Эбардо падает на колени и слышит свой собственный смех в своей голове. Его гениальный, лишённый изъянов разум создает эту проекцию, помогая представить, как же это выглядит со стороны.       А где Смотрящий? Вроде это его работа - смотреть за ним, нет?! Неужели в этом месте есть кто-то, кто смог заинтересовать его сильнее, нежели Эбардо?! Так и хочется прокричать. Высказать угрозу, заставить сейчас же появиться здесь, хотя-бы на какое-нибудь гребаное мгновение разбавить несуществующую белизну более приятным чёрным. Осматривась по стороным, междумирец не видит ни намека на Смотрящего - нет даже черных всплохов исчезающей дымки, что расходится от старины время. Ха, а что, если он просто не тут? Эта мысль становится очередным поленом в горящем внутри кострище. Он опять последовал за этой курицей, Джодахом, решать какие-то проблемы, создаваемые Лололошкой? Мелкий гадёныш привлекает к себе слишком много внимания. Он нихера не помнит, и все возятся с ним, вновь и вновь пытаясь объяснить столь простые истины. Неужели так сложно запомнить что-то помимо своего имени? Если до этого Эбардо мог восхищаться, испытывать уважение, если в нём даже было искреннее желание поделиться завоеванной вселенной, то сейчас есть только гнев. Он не страдает ничем так сильно, как гневом. Алчность, зависть, чревоугодие, уныние. Даже похоть и гордыня не имеют сейчас над ним власти. И всё-таки, Эбардо смеётся своим мыслям, прикрывая глаза.       Похоть? Какая речь может идти о похоти, если он застрял в этом месте? Тут невозможно даже испытать голод, что и говорить про возжелание. Да и нет чего-то такого, что он бы не вкусил за свою длинную вечность, чего-то, что может вызвать в нём прямо-таки похоть. Это просто приятно-сладкое дополнение к итак практически прекрасному существованию - не более. Чувствовать кровь на языке, пока он вгрызается в шею партнера, или наслаждаться лёгкой щекоткой, которая проходит по телу, когда он смотрит на свои ногти и видит скопившуюся под ними кожу вперемешку с кровью. Когда и такого может быть мало, Эбардо не прочь помочь возникнуть паре синяков, что будут радовать его взгляд до окончания процесса. Звук плети, прорезающей кожу - услада для его ушей, а неровности покрытой рубцами кожи до сих пор словно бы ощущаются подушечками пальцев.        Из недр подсознания доносятся звуки сладких криков и нескончаемая мольба тысячи голосов, и под эту сладкую колыбедьную Эбардо, так уж и быть, разрешает себе поиграть в "жизнь". Он опирается спиной о ближайшую колонную, скатывается по ней вниз и закрывает глаза, скрестив руки на груди. Ты устаешь, когда находишься в месте, где нет ничего, и где ты можешь делать всё тоже ничего, так что имитация сна является хоть каким-то досугом. Чтобы добиться её, достаточно очистить разум, но в случае Эбардо - наоборот наполнить. Наполнить звуками, что пуще других успокаивают его неспокойную душу. Пока он слышит чужие крики, он не слышит свои, он в безопасности. Это значит, что, скорее всего, боль причиняет он. Значит, никто не способен причинить ему боль. Ведь так?        Ледяной взгляд Смотрящего выражает смирение. Застыв на несуществующее мгновение около согнувшейся фигуры, он, как и всегда, лишь одарил его взглядом, чтобы после вернуться из белоснежного ничего во вполне цветное что-то.