Невидимые расстояния (Invisible Distances)

      Когда они учились в университете, у Фогги ушло совсем немного времени, чтобы подстроиться. Честно говоря, это всегда немного восхищало Мэтта.       Впервые это случается, когда они сидят в компании ещё троих человек.       — Та чокнутая преподавательница с кафедры испанского… А, ты ведь должна её знать, да?       — …Ты не видишь, но она только что кивнула, — радостно сообщает Фогги.       — Ой! Прости, — спешит извиниться девушка.       — Всё в порядке. Так вот, да, она всё время рассказывает, как пересекается с другим профессором в «отпусках». Видимо, прошлым летом они встретились на пляже, и я даже не хочу об этом думать.       Кто-то из компании издаёт звук. Но именно Фогги говорит:       — Вот это? Это выражение чистого отвращения. Мне абсолютно не нужно изображение профессоров друг с другом на пляже, Мёрдок, прочь из моей головы.       Некоторые считают, что Фогги говорит слишком много; возможно, помимо его прямолинейности, это ещё одна причина, которая делает их такими хорошими друзьями. Без возможности видеть, голос Фогги стал ещё одним элементом, раскрашивающим мир.       Поэтому для него становится почти физическим потрясением, когда эти краски начинают намеренно и резко исчезать из его жизни.

***

      Сначала он думает, что Фогги просто расстроен.       И это вполне понятно. После раскрытия личности Человека в маске/Сорвиголовы он, вероятно, и правда несколько расстроен. Даже возможно, что неосознанная попытка отдалиться от Мэтта — это часть его первой инстинктивной реакции. Эта мысль ранит. Но Мэтт не может сказать, что незаслуженно.       После того как Фиск оказывается за решёткой, кажется, всё налаживается. Фогги, возможно, никогда не будет полностью спокоен насчёт ночной деятельности своего друга, но он ясно дал понять, что поддерживает Сорвиголову, и их дружба начинает восстанавливаться. Однако во время их первого дела после ареста Мэтт начинает сомневаться.       К ним обратилась вдова с довольно очевидным делом. Её магазин пострадал при ограблении. Камеры чётко зафиксировали преступников, но один из них — сын политика, и женщина подозревает, что именно это стало причиной отказов в возбуждении дела.       — К тому же богатый, — добавляет она. — Наверное, подкупает всю систему, а я тем временем не могу даже сделать ремонт…       — Зачем богатому наследнику грабить ваш магазин, миссис Ортез?       — Ему восемнадцать, и он идиот, — с отвращением отвечает она. Справедливо.       — И вы уже обращались в другие юридические фирмы, но они отказались взять дело? — спрашивает Мэтт.       Тишина затягивается. Но сердце Ортез бьётся относительно ровно, лишь естественное напряжение из-за ситуации даёт о себе знать. Тогда почему же…       — Так, может, их подкупили или запугали? — внезапно предполагает Фогги, и Мэтт думает «ага». Она кивнула, а он не заметил.       Он расширяет своё восприятие, сосредотачиваясь на тепле тел, завихрениях звуков, обтекающих каждую преграду. На этот раз он замечает её пожатие плеч.       — Не могу сказать наверняка, — отвечает она. — Но меня бы это не удивило.       Когда приходит время миссис Ортез показать им видео — она предусмотрительно принесла с собой диск, который Фогги тут же вставляет в свой ноутбук. Мэтт откидывается назад и обхватывает пальцами трость, внимательно прислушиваясь.       Раздаётся тихий статический шум. Стук — вероятно, шаги. Хруст. Отдалённое эхо сердцебиений и миллион приглушённых фоновых звуков, все несущественные. Куда важнее, но не легче для восприятия, шёпот, который доносится через динамик прерывисто и глухо. Даже Мэтту приходится напрягаться, чтобы уловить отрывистые слоги, а для остальных они, вероятно, вообще лишены смысла.       «Здесь — пока они — идём — не… один…»       — Видите? — торжествующе спрашивает миссис Ортез. Шум с видео резко обрывается.       — О, да, — говорит Фогги. — Как кто-то вообще может это опровергать? Я… — пауза.       Затем, почти недоумённо, Фогги сообщает:       — …Они смотрят прямо в камеры, Мэтт. — Затем, уже увереннее, добавляет: — С глупыми ухмылками на самодовольных мордах — изображение идеальное. Мы без труда опознаем их всех. Не волнуйтесь, миссис Ортез, мы обо всём позаботимся.       — О, храни вас Бог. Вас обоих.       После ухода миссис Ортез Фогги поворачивается к нему:       — Значит, даже твои способности не позволяют тебе «видеть», что происходит на экране, да?       Мэтт вздрагивает от удивления.       — Что? А... нет. То есть, я слышу то, что другие не могут, но на этом всё. А сейчас, с таким количеством монтажа и звуковой обработки в фильмах, это редко что-то даёт.       — А для таких записей?       Мэтт поджимает губы и качает головой:       — Неа.       — Хм. Буду иметь в виду.       Так и происходит.       Внезапно появляется больше слов. На следующий день, когда они идут по улице, направляясь проверить одного из подозреваемых миссис Ортез, Фогги вдруг говорит:       — Мэтт, мы сейчас проходим мимо худшего билборда в мире, и, мне кажется, ты должен знать об этом, потому что он на самом деле просто комично ужасен.       — Что на нём? — спрашивает Мэтт, подыгрывая.       — Это… ресторан? Да, ресторан. Там написано: «Мы как культ — только с лучшим Kool-Aid.»       — …Нет.       — Там ещё маленький бокал мартини и флажок с надписью «умереть, как вкусно!»       — Что.       Они смеются, и ему почти кажется, что всё снова нормально. Но Мэтт сомневается.       Фогги снова начинает рассказывать ему такие вещи: что показывают на экранах, какого цвета небо (или в какой цвет теперь красят волосы подростки-хипстеры), словно ничего не случилось. Но всё не так как прежде, и вдруг Мэтт понимает.       Фогги стал меньше рассказывать о вещах вокруг, прекратил говорить с Мэттом так, как делал это раньше, не чтобы его задеть. Узнав, что Мэтт — Сорвиголова, он, похоже, просто решил, что тот и так «видит» всё не хуже, а то и лучше него.       (Он и правда совсем не понимает.)

***

      Ночью Сорвиголова с лёгкостью бежит по крышам Адской кухни.       Иногда он задумывается, как бы сложилась его жизнь, если бы он вырос не в Нью-Йорке, а в другом городе — без его высотных зданий и без традиции порождать линчевателей в масках. Последний фактор, возможно, подтолкнул его на путь постоянной борьбы. Уж точно не стал преградой. Но это не имеет значения: Адская кухня всегда была его естественной средой. В такие ночи, когда ветер скользит медленно, а воздух чист, он слышит на мили вокруг. Он слышит всех. Всё.       Например, группу мелких якудза в трёх кварталах отсюда, готовых убить «предателей» за… Впрочем, ему всё равно. А вот полиции будет не всё равно, после того как он с ними закончит. Пусть разбираются с этим бардаком.       Когда он спрыгивает вниз, их семь человек — четверо палачей и трое «предателей». В идеальном мире предатели помогли бы ему или хотя бы сдались, и единственными противниками остались бы остальные.       Естественно, в Адской Кухне, хватает одного взгляда на его маску, чтобы все вскинули оружие.       Первым взмахом дубинок он сбивает двоих, затем перекатывается в сторону, уходя от шквала пуль. Контейнер для мусора служит поспешным, не самым приятным укрытием. Такой обстрел не может длиться вечно. Он соединяет палки в одну длинную и с нетерпением ждёт, когда стрельба пойдёт на убыль.       Он выпрыгивает из укрытия, хватает ещё одного противника за пояс, и тут же оглушает другого ударом по голове, уклоняясь от пуль. Одна из его первых жертв пытается подняться, и когда он тянется, чтобы впечатать его обратно в землю, предплечье пронзает жгучая боль.       Он игнорирует её.       Он оперативно разбирается с тремя оставшимися противниками. Затем анонимно вызывает полицию и исчезает так же быстро, как и появился.       Однако на этот раз его путь лежит в квартиру. Ему, вероятно, стоит убедиться, что в руке не осталось осколков пули.

***

      — Ты выходил вчера ночью? — эта фраза стала для Фогги ежедневной.       Мэтт даже не пытается увиливать:       — Да.       — Травмы?       — Пуля. Просто царапина, — быстро добавляет он, когда пульс Фогги заметно ускоряется. — Ничего страшного.       —…У тебя очень искажённое представление о «ничего страшного», — наконец замечает Фогги. — Мне кажется, ты иногда слишком буквально воспринимаешь всю эту католическую тему про страдания, Мэтт.       Мэтт не видит смысла оправдываться: Фогги расстроится, если он вернётся хотя бы с синяком, так что не имеет смысла спорить. Хотя, было бы неплохо, если бы уколы в адрес его деятельности прекратились хотя бы на один день. Но едва ли он может винить Фогги за беспокойство.       В офисе они продолжают работу над делом Ортез, просматривая бумаги в поисках чего-нибудь подозрительного. Обычно борьба с (определённо не одержимым, Фогги) принтером достаётся Карен, но сегодня она занята всё более ожесточённым спором с каким-то начинающим политиком, который считает, что деньги и должность дают ему право быть представленным «Нельсон & Мёрдок», несмотря на более чем сомнительную этичность его защиты.       Впрочем, Мэтт не совсем понимает, почему бы кому-то с деньгами и властью вообще хотеть обращаться к ним за защитой, но…       Пока Карен шипит в трубку: «И ещё кое-что, ты самодовольный осёл…», Фогги фыркает и топает к принтеру. Пара нажатий кнопок, и несколько довольно точных и ещё более громких ударов по упрямой машине, в конце концов приносят результат. Проходя мимо, он бросает стопку распечатанных бумаг на стол Мэтта.       Только когда Мэтт подтягивает бумаги к себе и проводит пальцами по верху страницы, на него обрушивается осознание, что Фогги напечатал страницы чернилами.       Он может их прочитать, это правда. Кажется, он даже вскользь упоминал об этом Фогги. Интересно, не является ли это пассивно-агрессивным наказанием за то, что он, ну, был подстрелен. Что кажется не совсем справедливым, хотя Фогги, наверное, выразился бы проще — «за глупость».       Дело в том, что читать печатный текст не так уж легко. Его пальцы медленно скользят по почти гладкой бумаге, время от времени запинаясь. Он ощущает вспышку гнева в животе, которая через мгновение гаснет.       Сосредоточившись, он начинает водить пальцами по странице всё быстрее и быстрее, пока это не начинает выглядеть естественно.       Если Фогги получает от этого какое-то странное удовлетворение — пусть так. Между ними могли бы произойти и более неприятные вещи. В конце концов, Фогги всё ещё здесь. Этого должно быть достаточно.

***

      Несмотря на первоначальную настороженность, Мэтт считает, что ему повезло встретить такого человека как отец Лантом. Церковь — неотъемлемая часть его личности, причём обеих её частей: как человека и как дьявола. Хороший священник может иметь большое значение, а отец Лантом — исключительный.       И очень проницательный.       — Кажется, тебя что-то тревожит, — говорит он Мэтту.       — Я только что закончил рассказывать обо всех, кого избил за последнее время, — отвечает Мэтт. — Для большинства этого было бы достаточно.       Они не сидят в исповедальне. Лантом говорит, что в этом нет смысла: он всё равно узнает Мэтта по голосу и его грехам, а Мэтт в любом случае его не видит. Хотя настоящая причина, конечно, куда сложнее.       Иногда Мэтт задумывается, насколько Лантом ему друг, насколько он принимает и понимает тьму, с которой сталкивается Мэтт, и насколько он исполняющий долг священнослужитель, с особым вниманием относящийся к дьяволу среди своих прихожан: с беседами вместо формальных исповедей, с философией, обменом взглядами. Иногда это его тревожит. А иногда он просто позволяет себе быть благодарным.       Они пьют кофе из изящных керамических чашек, как часто бывает, наедине. Церковь всегда кажется пустой, когда Мэтт приходит поговорить, хотя он до сих пор не уверен случайность это или нет.       — Я больше не понимаю, какие у нас теперь отношения с Фогги, — наконец говорит он.       — Это моральная или личная проблема?       Уточнение, не суждение.       Мэтт обдумывает вопрос, обхватывая чашку и проводя пальцами по её гладкой поверхности.       — Я не могу понять, намеренно ли это, — говорит он после долгой паузы. — Я чувствую, что веду себя эгоистично, требуя от него чего-то.       — Чего же ты требуешь?       — Чего я от него не требую? — Мэтт сжимает чашку крепче. — Я заставил его создать нашу фирму. Притащил его в Адскую Кухню. Теперь он рядом со мной, осознанно, и это уже преступление. Каждый день я доставляю ему стресс своими ранениями. И заставляю его… сомневаться…       У нас было хоть что-то настоящее?       Мэтт на мгновение замолкает. — Кажется, он всегда рядом, когда нужен мне, — продолжает он, тихо. — Я не хочу, чтобы было так. Не хочу заставлять кого-то нести этот груз. Брать, не давая ничего взамен.       Лэнтом молчит какое-то время. Трудно понять, что он думает; Мэтту не хочется сосредотачиваться на его лице, языке тела, мельчайших выражениях. Наконец, священник отвечает:       — Я не уверен, что всё так, как ты думаешь. И, что важнее, похоже, ты никого ни к чему не принуждаешь.       — Он мой друг. Что ещё ему остаётся?       — Он твой друг, — говорит Лэнтом. — И очень хороший — по собственной воле. Может, тебе стоит иногда об этом вспоминать.

***

      Теперь, когда они идут вместе, между ними часто остаётся целый фут пространства, а порой Фогги оказывается справа от Мэтта — с той стороны, где он держит трость. Это сбивает с толку во всех смыслах. Раньше Фогги всегда шёл слева, частично по привычке, но в основном для того, чтобы направлять друга, если вдруг понадобится.       Значит, изменения были осознанными и намеренными.       Они это тоже не обсуждают, и Мэтт начинает думать, что слишком многое между ними происходит без слов.

***

      Иногда сложно признаться, даже самому себе, как сильно он скучает по прежней динамике их дружбы.       Он, конечно, не собирается просить Фогги что-то менять. И что он должен сказать? «Веди меня, рассказывай, что делают люди… мне этого не хватает? Мне не нужно, но я скучаю по этому?»       Фогги, конечно, не хочет делать всё это, и Мэтт не имеет права его просить.       Хотя, возможно, ему стоит хотя бы упомянуть про шрифт Брайля. Читать печатный текст пальцами возможно, но неприятно, и занимает в два раза больше времени. У них же есть принтер для Брайля. По крайней мере, он может сослаться на Карен: вдруг она заметит, как он читает текст, и начнёт задавать вопросы. Он должен сказать что-нибудь. Должен.       (Он не говорит.)

***

      Утром среды Мэтт просыпается с мигренью и едва может слышать свои мысли.       Он ударяется мизинцем об угол, направляясь на кухню, и думает несколько мрачно о том, как ещё прошлой ночью он избивал грабителей, выполняя акробатические трюки, которые впечатлили бы и олимпийских гимнастов. Сейчас он открывает банку молотого кофе, и резкий запах заставляет его голову пульсировать. Не хочется ни двигаться, ни напрягать свои чувства, чтобы… да ни для чего.       Он очень надеется, что по дороге в офис ему не встретятся преступники.       Отключить чувства полностью невозможно, но сегодня он игнорирует их, позволяя миру превратиться в размытый поток звуков и запахов, когда идёт по улице. Люди могут смотреть на него, но он не замечает; он мог бы идти совсем не туда, но идёт в правильном направлении. Есть что-то странно утешительное в том, чтобы добраться до нужного места, понимая, что даже с приглушенными «способностями» он вполне способен справляться хотя бы с обычными делами.       Иногда он размышляет, смог бы он научиться драться без своих способностей. Скорее всего, Стик не стал бы его учить; он не слышал бы криков страданий и мольб, которые раздаются в Адской кухне круглые сутки и которые в первую очередь являются его мотивацией.       Но почему-то он уверен: дьявол всё равно бы нашёл способ прорваться наружу.       Но сегодня его порывы в лучшем случае далеки. Он рад добраться до знакомых стен «Нельсон & Мёрдок», но, когда он переступает порог, Фогги уже накидывает свой пиджак.       — Как раз вовремя, — говорит он. — Пошли, будем искать свидетеля. Его зовут Леонард Джексон. Ты можешь… эмм… — он запинается. — Ты хорошо понимаешь, когда люди врут, — наконец находит он слова.       Карен сосредоточенно стучит по клавиатуре за своим столом.       — Ах, да, — отвечает Мэтт. — Конечно.       Снаружи по-прежнему повышенная влажность и туман, но дождя нет, и это ужасно. Звуки приглушены тонкой водяной пеленой, и нет даже стука капель, чтобы служить ему ориентиром. В воздухе стоит запах сырости.       Они останавливаются на перекрёстке, и Мэтт даже не тянется к кнопке, которая озвучивает смену сигнала светофора, а просто ждёт, пока Фогги буднично не сообщает: «Только что сменился». Ждёт ещё, пока тот не добавляет: «Сменился снова», и тогда начинает идти вперёд.       — Мэтт, осторожно!       Чья-то рука крепко хватает его за плечо и резко дёргает назад.       Он с силой врезается в чужое тело, теряя равновесие, и в ту же секунду в шаге от него проносится рёв двигателя и исчезает в дали. С внезапной ясностью он осознаёт шаткость своего положения.       Он находит более устойчивую опору, но почти теряет её, когда Фогги хватает его за плечи и встряхивает.       — Господи, Мэтт, — рявкает он. — Чем ты, блять, думал? Ты не видел эту машину?       Не нужно обладать сверхчувствительным слухом, чтобы уловить, как вокруг внезапно неловко стихают все разговоры.       — Я в порядке, спасибо, что спросил, — сухо замечает Мэтт.       Раздражённо Фогги суёт трость обратно Мэтту в руки, затем хватает его за локоть и тянет прочь. Не совсем правильный способ вести слепого, но похоже, что это и не является намерением Фогги, а скорее он просто хочет утащить Мэтта в любое место без лишних ушей.       — Какого хрена это было? — шипит Фогги, вероятно, убедившись, что они одни. — Машина, Мэтт, чертовски громкая! Как ты её не заметил?       — Я не обращал внимания.       — Это была машина!       Мэтт вздыхает. Честно говоря, этот почти-несчастный случай действительно вызывает тревогу. С неохотой он вновь сосредотачивается на окружающих звуках, и хаос города становится резче. Фогги словно обретает форму во тьме, но Мэтт морщится, когда голова начинает пульсировать с новой силой.       Лучше уж головная боль, чем быть размазанным по асфальту. Фогги прав.       Но его друг, похоже, замечает гримасу.       — Ты болен? Ранен? — Фогги подозрительно тыкает Мэтта в живот, словно надеясь обнаружить скрытую травму.       Мэтт отмахивается от него:       — Если бы я и был, тыкать в раненого парня — не лучшая помощь. Но нет, я не ранен.       — Ты болен?       — Просто головная боль, — Мэтт вздыхает. — Тяжело сфокусироваться. Тяжелее, чем обычно.       И, ладно, может он устал и всё его тело болит от ударов, полученных прошлой ночью, но Фогги об этом знать не обязательно. Это скорее попадает под категорию «личные проблемы».       Благодаря вновь сконцентрированным чувствам, а также руке Фогги, всё ещё лежащей на его руке, он легко улавливает внезапную неподвижность другого человека.       — Тяжелее, чем обычно? То есть, что, ты не можешь «видеть» постоянно?       — Вроде того, — отвечает Мэтт. — Я же тебе говорил, когда ты впервые… ну, помнишь? Мне нужно сосредоточиться, а никто не может быть сосредоточенным весь день. К тому же ночью проще, меньше отвлекающих факторов.       — Не говоря уже об адреналине от того, что в тебя стреляют, — тускло бормочет Фогги.       — Ну, не без этого.       Фогги какое-то время молчит. Его дыхание тревожно медленное.       — …Фогги? Ты ведь не ранен?       — …Думаю, нам стоит вернуться, — кратко говорит Фогги, не отвечая на вопрос.       Мэтт, немного помедлив, позволяет увлечь себя обратно. В некоторые дни лучше просто не спорить.

***

      Карен ушла на обед. Головная боль всё ещё здесь. Мэтт читает целый абзац, прежде чем осознаёт, что смысл полностью ускользает от него. Он возвращается к началу, читает одну строку... и теряется. Он медленно проводит пальцами по одной и той же строчке снова и снова.       — Мэтт.       Мэтт замирает. На мгновение он обращает внимание во вне, и узнаёт, что Фогги сидит лицом к нему, вероятно, глядя на него.       — Да?       В тоне Фогги слышится какое-то скованное напряжение:       — Тебе приходится сильнее «фокусироваться», чтобы читать чернила?       — Ага.       Пауза. Затем, дрожащее:       — Знаешь, Мэтт, иногда ты бываешь настоящим придурком.       — Что?       — Почему, чёрт возьми, ты просто не сказал что-нибудь! — Стул резко отодвигается. Фогги уже на ногах. — Боже, я передавал тебе эти бумаги неделями, а ты просто… Я думал…       — Ты думал что?       — Я не знаю, ладно! Просто… ты всегда говоришь, что хочешь, чтобы с тобой обращались как с обычным человеком. Ну, хорошо, отлично, подумал я. Ты можешь «видеть». Я думал, ты будешь рад, если буду обращаться с тобой как со всеми. Я думал…       — Я всё ещё слепой, Фогги. То, о чём ты говоришь, немного отличается от…       — Да! Ты слепой! Посмотри на себя, вот он ты — слепой! — Мэтт моргает. — Но я идиот, ладно? Так почему ты не сказал что-нибудь, когда я вёл себя как придурок?       — Я… думал, ты делаешь это нарочно?       — Ты что?       — Я думал, ты всё ещё немного злишься из-за того, что я, ну, истекал кровью у тебя на глазах. И, эм, подрабатываю линчевателем. Что-то такое.       — Ты думал, что я… и, что, ты просто собирался терпеть это? Как какой-то хороший католический мальчик для битья?!       Нет. Неожиданно Мэтт оказывается на ногах.       — А что ещё мне оставалось думать? — Внезапная злость в его голосе, кажется, ошеломляет Фогги. — Ты напоминаешь мне об этом каждый день, Фогги, и я знаю… Я знаю, что я рискую, хорошо, что это незаконно, ты думаешь, мне это не приходило в голову? Что я не искал другие варианты, или, или не пытался просто ничего не делать?       — Ты…       — Я никогда не хотел сражаться! Я никогда не должен был сражаться…       — Тебе это нравится…!       — И это только делает всё хуже!       Они оба замирают, в комнате остаётся только звук их прерывистого дыхания. Вдруг Фогги тяжело вздыхает.       — Я не… я не знаю, что я должен… Это ты выходишь драться с сумасшедшими по ночам, Мэтт.       — Я никого в этом не виню. Не виню.       — Тогда…       — Всё, что я хочу сказать: зачем всё усложнять? Клянусь, мне хватает чувства вины, от себя и от моего священника.       — Хорошо, хорошо. Больше никаких… нравоучений. — Пауза. — …Если только ты сам не попросишь моего совета, тогда…       — Тогда я, скорее всего, заслужу всё, что услышу, — бормочет Мэтт. Фогги выдыхает усталый смешок.       — Тут не поспоришь.       Мэтт вздыхает.       — Я хотел сказать, что пойму, если ты… устал, или если тебе просто надоело… всё это. Забота о слепом парне, который свалился тебе на голову ещё в колледже.       — Хм. Ну… нет.       — …Нет?       — Всё работает немного не так. На самом деле, ты пользуешься моими глазами, а я пользуюсь твоими нелепыми кубиками пресса, чтобы таскать тяжести, когда Карен не видит.       — Я знал, что ты любишь меня только за моё тело, — пытается пошутить Мэтт.       — Чертовски верно, — отзывается Фогги.       Затем его голос резко теряет шутливые нотки.       — Но… на самом деле, Мэтт. Серьёзно? Ты мой друг. Это не какое-то… какое-то бремя. Если я могу помочь тебе, я помогу, и сделаю это с радостью, и ты бы сделал то же самое для меня. — Фогги делает глубокий вдох. — В общем, если ты ещё раз скажешь что-то подобное, мне придётся освоить какое-то серьёзное кунг-фу, просто чтобы надрать тебе зад, Мёрдок.       Мэтт смеётся.       — К тому же, — продолжает Фогги, — раз уж я дружу с супергероем…       — С линчевателем…       — …я рассчитываю, что моя жизнь станет как минимум в десять раз интереснее. Если мне ни разу не доведётся сыграть роль дамы в беде для твоего героя, я сильно разочаруюсь в комиксах.       — Даже я знаю, что ты недостаточно симпатичный для роли дамы в беде, Фогги.       — Ну давай, разрушь все мои мечты, чего уж там.

***

      По пути к миссис Ортез Фогги слегка задевает локтем левый бок Мэтта.       — Эй. Хочешь взять меня под руку?       Мэтту это не нужно. Он чувствует себя более собранным, чем за последние долгие дни, а путь перед ним звучит с кристальной ясностью. Но предложение звучит так знакомо… и так желанно.       — Спасибо, — говорит он и протягивает руку.       И он рад, что его чувства сегодня так остры; благодаря им он с лёгкостью ощущает сияющую улыбку Фогги.