Singing, sinking, dying, diving

      В детстве мама с папой говорили Идии не заплывать на глубину.       Идия, конечно же, не послушался.       В открытом море волны беспощадно хлещут по лицу, швыряют ослабшее тело о камни, накрывают с головой. Ладонь давно разжата, а лёгкие полны солёной воды. Горло спазмами выталкивает её, но вливается в два раза больше, жжёт в два раза сильнее и кажется что вот-вот лопнут губчатые раздутые мешочки. Идия настолько глубоко затонул, что более света не видит, а вода чернильно-черная, ледяная. На такой глубине должно сдавить грудную клетку и нервные окончания. Но Идия предпочел бы оказаться разорванным на части, а не выплыть. Пускай шторм улёгся, пускай другие глупые рыбёшки говорят о том насколько чудесна поверхность. Шрауд не выберется, ведь уже успел перестроиться, жить с виной и болью, ранить каждого кто подойдёт достаточно близко острыми зубами. Да и от перепада давления кровь его вспенится, а черепушка разлетится вдребезги. Неоново-голубой свет мониторов из комнаты Шрауда – его биолюминесцентный огонёк. Ни одно морское создание не заплывает сюда, боясь оказаться проглоченным. Мерцающий свет приманил лишь осьминога; к пристани брошенной зубастой твари его принесло подводным течением. И, может быть, губительное любопытство заставило остаться.  Азул – единственный кто в комнате настоящий. Не симуляция, не механизм и не голограмма. Если ударить Ашенгротто ножом, то наружу хлынет перенасыщенная медью кровь. Идия проверять не станет, от горечи очередной потери ему бы сделалось дурно.       Азул живёт по расписанию и умирает согласно нему же; рано или поздно ему приходится оттолкнуться щупальцами от каменистого дна и уплывать обратно в мир живых. В мир, куда ещё достают солнечные лучи, где обитают мурены и розоватые смертоносные медузы. С его приходом лаунж пышно цветет зеленью. Азул раз за разом бросает Идию наедине с раздавленными трупами уродливых рыб-капель. Наедине с фантомами памяти, со всепоглощающим одиночеством и собранным из металла и пластика доказательством вины. Ашенгротто единственный, кто понимает косноязычные сокращения и неразборчивую болтовню Идии, способен перевести ее на вычурный человеческий язык. При нем тихое гудение процессоров не давит, молчание не заставляет задыхаться. Азул не способен осознать лишь одного: собственной жестокости. Силы своего короткого, будто бьющего под дых «извини, мне пора».       Короткий глухой стук фигуры по шахматной доске — Идия сам себя загоняет в ловушку. В искусно расставленные сети. И теперь каждый последующий ход станет подъёмом к эшафоту. Шрауд чувствует металлически-кисловатый вкус – забылся, прикусив щёку неестественно острыми зубами. Азул глядит не горделиво, как всегда было, когда ему случалось победить; Идия считывает плохо скрываемое разочарование и даёт себе слово постараться в следующей партии. Нервный, просчитывающий где же он мог проколоться Ашенгротто роднее и привычнее чем то, что сидит напротив и не ждёт уже ничего. Расставляя фигуры для новой партии, Идия никак не может избавиться от ощущения, что он наглотался холодной океанической воды. Азул всё ещё не понимает, что он – то давление в тысячу атмосфер, превращающее Идию в бесформенную склизкую мертвечину. И всё то же безразличие ко второй подряд победе, небрежное движение рукой, сбросившее фигуры с доски, твёрдое «мне пора». Идия не силён в языках, но уверен в том, что в переводе это означало:       «Я так от тебя устал».       В опустевшей клубной комнате становится всё холоднее. Даже когда Идия возвращается к себе и набрасывает на плечи одеяло, стужа не уходит, будто под тонкой кожей засела.       До сих пор проносится в больной голове мысль о том, что усталость не от него, Идии, а от мира в целом. Виной тому груз ответственности, взваленный на плечи Ашенгротто слишком рано. Азулу бы пить разноцветные химозные коктейли по барам, а не управлять одним из этих чёртовых заведений. Конечно же, Идия не скажет об этом; он едва успевает нажать на кнопку паузы и желудочный сок обжигает мягонькую ткань пищевода. Наружу не выливается, Идия успевает подавить эту мерзость. Шрауд уверен, что это не сказанные вовремя фразы чуть не выплеснулись. И от мысли о том, что кислотно-жгучее содержимое разума когда-нибудь окажется на виду у того, кому отвратителен чужой внутренний мир становится только хуже. Тошнота не уходит. Но надо просто поджать ноги и пережить.       Праздники и суету нужно просто пережить. Как Идия до этого и делал. Так же как не столь давнюю тошноту. Пускай течение заносит его и швыряет на грязные песчаные берега, рано или поздно оно выведет куда нужно. И куда-то да выбросило; от скрипа двери Идия вздрагивает всем истощённым телом. Прежде чем успевает перебрать в голове, какую тварь приманил его мерцающий огонёк, ответ показывается в дверях сам. Надо же, безжалостное и насмешливое провиденье приволокло Азула за обмякшее щупальце в подводный грот. В туманных глазах ни единого человеческого чувства, но одному лишь Идии видно перегорающие сигнальные огни маяка.И ни единого радиосигнала. Слышен звук разбившегося фарфора — это Азул швырнул на пол свою маску всегда собранного, ответственного, невозмутимого стоило ему переступить порог. Снял бы раньше, так выцарапали бы нежное нутро да сожрали бы за один укус. Мурены же твари внимательные, добычу не упускают. Идии нет дела до разлетевшихся брызгами по комнате осколков. Он лучше доведёт до кровати гостя, стащит с плеч слишком большой пиджак (без него Азул перестаёт быть подобием крёстного отца какой-нибудь мафиозной семьи и таким нравится Идии больше), пусть у самого и руки трясутся, и нервы не то что натянутые струны, а постоянно болящая рвань. Ашенгротто даже не придирается к беспорядку, будто в хаосе чужой комнаты желает скрыться от мирской суеты. А когда Идия прижимает его к себе, Азул с силой сжимает ткань толстовки, цепляется точно утопающий. Глупость какая со стороны Ашенгротто, думать будто он тонет и умирает. Он просто не привык к разнице давлений — думает Идия, обнимая крепче любимое, искривлённое, несовершенное. Раз явился, значит, ещё не перегорел окончательно. И затопившая комнату тишина говорит лучше оправданий, что резанули бы слух, точно резкий взмах стилета.       Всё ради того чтобы Азул знал – даже если рай ему не светит и в ад его не пустят, то ему всегда есть куда возвращаться.       Но возвращается всё реже, сбегает-уплывает-ускользает как можно быстрее, в клубе будто исполняя надоевшую до ломоты в костях обязанность. А как свободные минуты удастся отобрать у Хроноса костлявыми пальцами, так говорит Азул о работе без умолку. Будто обречён-обручен с ней посмертно. Каждое слово способствует разрастанию черной дыры в грудной клетке Идии. Где-то в солнечном сплетении неподъемная тяжесть, гравитационная сингулярность. Идия не знает чем ее прокормить, чем заткнуть хоть ненадолго. Чувствует: опять потерял, вырвалось из рук то, что так хотел удержать и хранить со всей бережностью, на которую только способен. Но вот оно, потерянное, мелькает на экране на пару секунд, со стопкой бумаг прижатой к груди. С каких пор он выучился так быстро шагать? И все звуки наслоились друг на друга, превращаясь в бессмысленный, раздражающий шум. Даже рубцы вдоль запястий и предплечий расходятся и истекают тёмной-тёмной кровью. Но это не больно, лишь кровяные пятна раздражают. Идии хочется выбраться на свет и перегрызть артерии тем кто не проклят, тем кто живёт и не знает о холоде океанического дна. А затем утащить то, что по праву его. То, что само заглянуло на огонёк, а теперь вырвалось обратно.       Идии хочется чтобы чувство вины внутри Азула выросло до невероятных размеров, расплодилось, точно эндопаразит и неустанно жрало носителя. Чтобы истощённый, измученный Ашенгротто наступил на горло собственной гордости и скинул свои обязанности на других; есть же с кем делить. И пускай те, кто возьмёт его ношу на себя не появляются в поле зрения янтарных глаз; без них тошно. Там, где обитала грызущая совесть стало пусто. Её место не занято, но Идия знает кому оно уготовлено. И как только его потеря вернётся, взорвётся токсичым заревом сверхновая.       Или успокоится больное сознание. Что тоже звучит пускай не столь патетично-поэтично, но тоже неплохо.       Азул шутит о том, что он – самая жадная тварь колледжа. Сделает что угодно, только бы обладать желаемым, поставить рядом с очередным сокровищем и любоваться, точно на диковинный музейный экспонат. Внутри Ашенгротто разрывает то ли противоречиями, то ли давлением; ощущение точно вместо внутренностей кровянистое месиво. Но Азул усмехается своим же словам и так, чёрт возьми, ошибается. Вторую ошибку он совершает, пытаясь открыть дверь. И этого ему уже не прощают. Идия не видит разницы между щелчком замка и уколом адреналина. Так не хочет опять лишаться чего-то и потому мягко тянет Азула за плечо, проговаривая слова граничащего с запрещённым заклятия. Шрауд доказывает: шутка была неудачная и нелепая. Это ему приходилось выжидать и высматривать в глубинах своё спасение, это ему не страшны жала медуз и бритвенно-острые зубы мурен. Азулу теперь не до ядовитой самоиронии, а когда его ловят и стискивают в объятиях так, будто хотят проломить его грудную клетку, то даже не до слов.       Ведь на ебаном дне его и Идию никто не потревожит.