Точка бифуркации
20 февраля 2025 г., 17:26
Две недели назад я был почти цельным, не роптал на жизнь, пил пиво вечерами после работы. Ничего не предвещало, но я хотел изменений, просил о них. Или какая—то более сильная и скрытая часть меня хотела, но молитвы этой части точно прошли мимо меня.
“Ищите — и обрящите.”
Сижу на кухне. Обдумываю сообщение в телефоне. Слышу гул волн, дым моей сигареты растворяет темнота. Передо мной стоят странные слова с экрана телефона, но думаю я не о них, а о том, почему у меня при виде этого сообщения скрутило желудок и похолодели руки. А главное — что будет дальше.
Десять минут назад я лениво полулежал на скрипучем диване, бездумно щёлкая пультом. А сейчас мне нужно принять дозу Прошлого: снова провалиться в две недели тому назад.
***
Дверь открылась, вошедший неторопливо голос говорил:
— …Ясперс вводит «осевое время» как метафору прорыва в мышлении, но ведь этот скачок не был внезапным! Это же точка кристаллизации, момент, когда человеческое сознание впервые оформляется в саморефлексию… Да… Да… Поэтому загадка — не в самом этом прорыве, а в том, почему он произошёл одновременно в разных культурах. Ты говоришь: антропология даст ответ. А я считаю, что здесь граница, где антропология встречается с метафизикой. Ахахаха! Ну да... Ладно, дружище, я на месте уже, позже поболтаем.
Радоваться этому или нет, но я понял из этой рассказанной кому-то в телефон докторской диссертации только одну фразу — «дружище, перезвоню». Пускай я не понял слов, но проникся музыкой: этот голос принадлежал гермафродиту - слишком низкий для женского, для мужчины - в самый раз, но всё же нет, не перепутать, он был по-женски бархатный, несколько потусторонний и жгуче, изнуряюще, невыносимо сексуальный. Начало многообещающее: я обернулся на дверь, уже внутренне зная, что лицо должно соответствовать голосу. Ум должен быть обозначен вырезанными скулами, надменность — линиями подбородка и приподнятой как у Скарлетт О’Хара бровью, а глаза! Глаза я ждал ледяные и, конечно, блестящие, как зеркала, отражающие только то, что им хочется. Как зеркала в комнате допросов. Я ждал и не думал о картах в своих руках. Посматривал на дверь. И меня вдруг пробрало злое нетерпение.
Ну что там? Где же? Что можно делать так долго? Впрочем, она женщина.
Поправляет волосы, груди, губы - женщины одинаковы во все времена и на всех континентах. Они тянут время даже тогда, когда этого делать не нужно, но всё это обилие ритуалов направлено на то, чтобы впечатлить мужчин - в этом я был уверен с величайшей самонадеянностью. К тому же, новое лицо всегда испытывает неловкость в устоявшейся компании. Особенно если компания мужская, крепко сбитая и не привыкшая к новшествам. Точнее, не так: у нас в компании были женщины, но я воспринимал их как бесцветный и бесполый придаток к их мужьям. Так что да, компания была мужская.
Стас, организатор досуга, наш медведеподобный проспиртованный до последнего атома коллега с ментальностью хлебного мякиша, благоговейно ждал эту женщину весь вечер. Он не отпускал пошлостей в её адрес, не хрюкал: тем самым портрет незнакомки в моей фантазии грозился приблизиться к ангельской недосягаемости Мадонны Рафаэля.
Почему я вообще столько думаю об этой женщине? Кажется, я давно ни с кем не спал. Хотя нет. Я никогда ни с кем не спал.
Чёрт, да что она там делает? Пусть уже войдёт, пусть сядет, пусть скажет пару слов — и тогда я смогу привыкнуть, принять ее как новый, неизбежный элемент тусовки. Интегрирую к себе в голову, дам ей место, осознаю ее как факт, а не странный невидимый рупор философского факультета из коридора. Потом вернусь к картам и пиву и все будет по-старому.
Но пока что — её нет.
А ещё — нет Егора. Где его, придурка, носит? Без него пространство даже не искривлено - оно разорвано.
Я глянул на экран телефона. Сообщений нет. Опаздывает. А вместе с ним — мое пиво.
Пока я отвлекался на своего лучшего друга, эта женщина-девушка-девочка — о, как странно в ней сочеталось всё это! — скользнула в комнату, с притворной скромностью опустив на стул пакет с угощениями и сумочку. Коротко и смущенно кивнула. Я не понял откуда она и сколько ей лет. Даже фигуру не разглядел за мешковатым и закрытым платьем. Черное зеркало — от кончиков ресниц до каблуков сапог.
Но я не попался на это. Как она ни старалась вжаться в стену, раствориться в шуме голосов, мимикрировать под обыкновенность, это было невозможно. Она займет центральное место и оттянет на себя гравитацию - это было очевидно. Центростремительная женщина.
Я перевёл вопросительно-насмешливый взгляд на Стаса. Что он мнит о себе, считая, что она обратит на него внимание? О, я мог бы поспорить, что даже если рядом с ним останется единственное пустое место, она всё равно сядет где-то ещё. Своенравно, капризно, с кошачьей жестокостью, что делает женщину женщиной и толкает мужчин на убийства и завоевание континентов. Эти коварные женские уколы! Какое пренебрежение!
Нужен противовес.
А противовес опаздывает. С моим пивом.
"Я назвал Егора противовесом?"
Я коротко кивнул в знак приветствия и сделал вид, что играю дальше. Но я перестал что-либо понимать и начал палиться заиканиями, паузами и покусыванием губ.
“Сссссука, где Егор? Когда Егор рядом - солнце встаёт на востоке и садится на западе. Мы вместе с первой школьной линейки, на которой он подрался с кем-то из-за меня.”
Я ведь пришёл в тихую гавань — в немытости после работы, в уютной затхлости пива и шероховатости засаленной старой колоды карт. А теперь должен ёрзать, остро ощущая блеск её ногтей, переливы золота в ушах, ненужную роскошь ее кольца.
Бриллианты? Сваровски? В этом сарае? В нашем обществе? Она вообще знает, куда пришла? Или это мы не знали, к кому?
“Егор, моб твою ять. Тебя за смертью надо посылать!”
—Где Егорка? Ща позвоню ему, — сказал вдруг Стас, доставая телефон.
—Нет, я уже звоню! — я вцепился в телефон. И в этот момент ощутил абсурдность ситуации. Почему мне нужна индульгенция на звонок другу, который плоть моя, кровь моя, мука моя?
—Тот самый Егор? — спросила она, вальяжно откинувшись на спинку стула и переведя игривый взгляд на Стаса. — Про которого ты мне говорил? Ни одного мужчину я еще так не вожделела как таинственного Егорку.
Центростремительная и словесно раскованная.
”Стоп. Что значит “тот самый”? То есть он рассказал ей о Егоре - не обо мне?”
Впрочем, Стас тоже почувствовал укол - любой мужчина бы почувствовал. Она перебрала, но останется безнаказанной. Я сразу понял: против этой ее ипостаси мне не выстоять. Я буду ждать раскрытия других.
Вода перестала быть гладкой.
Я уже не хотел, чтобы мой друг приезжал.
***
Мы играли около часа и обстановка разрядилась. Волны от ее появления успокоились, случился бриз, но вода стала гуще и темнее. Марианна разложила перед нами дорогие конфеты, орехи, виноград, поставила вино. Забота её простерлась во все уголки большого стола, это был почти материнский жест, но я понял, что у неё нет детей: в матерях есть тепло, нежность, запах молока, а эта женщина была бессистемным франкенштейном из всех мифических женщин. Причем довольно щедрым. Зачем нести такое изобилие незнакомым людям? Она не была похожа на тех, кто покупает дружбу. Я всматривался в нее.
“А что, если любовь несут в мир просто потому, что состоят из неё и не могут не проявлять? И любовь не имеет отношения к окружающим, а лишь к самому человеку? Она со всеми такая?”
Что ж, она не разрушала порядок.
Я мог бы расслабиться.
Но не расслабился.
А потом дверь открылась, и — ах.
Егор.
***
На нем был его обычный наряд: черный спортивный костюм в разноцветных граффити, дорогая кожаная куртка благородного песочного оттенка - редкий отблеск благополучия нашей прежней жизни в захолустье бескрайней России.
Я смотрел на него и не мог не удивляться: он поднимался на работу с рассветом, с пяти часов утра гнул спину и потел, мешая цемент, но его густые и золотые как слиток волосы, подстриженные “британкой”, лежали безупречно, словно он только что покинул искусного парикмахера. Врожденная ухоженность и напыление аристократизма - вот что было в нём. И чего не было во мне.
Я был влюблен в его красоту, грацию и мужественность - если слово “влюблен” может быть адресовано лучшему другу. Мужчине от мужчины.
Егор потрепал меня по плечу - слишком нежно для его обычной размашистости. Его пальцы, горячие и длинные, сжались на секунду на моей трапеции — то был жест бессловесной и абсолютной нашей близости. Я вздрогнул, но не от неожиданности, а от новизны прикосновения. Его жест был машинален и печален. Когда вы дружите почти пятнадцать лет, вы способны уловить даже самое хрустальное и прозрачное изменение. Я - точно. Егор - вряд ли. Он великолепен в своей примитивности, а я был несколько снисходителен к ней. Я считал себя более глубоким, вдумчивым и единственным способным “потушить” его в ситуации конфликта - да, я был горделиво влюблён в эту роль. Как огонь, Егор не был обременен рефлексиями. Огонь не впитывает, не хранит, не сожалеет, он сжигает и освещает, он есть Момент без будущего и прошлого. Но в этой ласковой тяжести и длительности его касания я понял: мой друг сейчас ближе к пеплу, чем к огню. Это была просьба о помощи, но его пальцы знали о нем больше, чем он сам.
— Как жизнь твоя? – спросил Егор, тихо, почти интимно, и хотя мы виделись три часа назад. Что могло произойти за три часа? Всё. И ничего.
“Что с его голосом? А новенькую он заметил?”
— Всё отлично, — кивнул я в благочестивом вранье. Но что я мог ответить? Наш с ним микромир был со всех сторон оккупирован слушателями, самым странным из которых была новая женщина. Казалось, я привык к ней от безысходности: куда бы я ни побежал, меня бы догнал и расстрелял рентген ее глаз. Но я ревниво не хотел вплетать ее в этот банкет теплой выстраданной семейственности и мужской хрупкости - слишком мало прошло времени, да и у нас в мирке было накурено и пыльно - я боялся за ее “белые перчатки”. Они неумолимо выглядывали из-под мешковатого недорогого чёрного платья с высоким горлом. Или мерещились мне. Впрочем, какая разница? У нас тут пахнет мужиками, цементом, пивом и арахисом. Небожителям тут не место.
Егор достал из рюкзака банки слишком дорогого для нашего бюджета пива, бережно поставил передо мной. Сначала мне. Так всегда. Сперва спросить, как дела у друга, сперва позаботиться о нём, а себя оставить напоследок - что за человек такой! Внутри разлилось что-то карамельное и медленное, но в то же время тревожно-липкое. Я потрепал его в ответ за плечо, на долю секунды также сжав трапецию — крепкую, тугую, как натянутая пружина. Мы работали физически и иногда - по десять часов в день - неудивительно, что мышцы каменные.
“Я читал в интернете, что эмоциональные стрессы застревают в теле. Интересно, психологи это придумали, что деньги выкачивать? Но я чувствовал это в его металлической трапеции. Я знал, что это не десять часов смены.”
Я испытующе посмотрел ему в глаза и вложил в свой жест всю пылкость поддержки, на которую был способен. Я как бы пытался прокричать Егору, что вытолкнул бы его из горящего дома первым, даже если бы сгорел сам. Надеюсь, он итак это знает.
Он был загружен. Что-то случилось. И веселья не получится. Или получится?
Тут есть Марианна. Она весела и искрометна. Даже беззаботна - если это слово уместно в отношении женщин, которые знают о Ясперсе и антропологии, оскорбляя социум своим интеллектом. Ее невидимые сети заботы и нежности уже оплели всех и каждого, она потопила и парней, и девчонок, и я был уверен, что она растворит его тревоги и страхи. Она. Не я. Я, кажется, был готов передать Егора в руки этой гейши. Сегодня он не мой - так я подумал. Хотя рука моя предательски противоречила моим мыслям, мертвой хваткой вцепившись в спинку стула, где сидел мой друг. Какая струна - он боль моя! Я охранял территорию, которой уже не владел.
— Что? — тихо спросил я, наклонившись ближе. Он посмотрел в глаза, изучающе, будто не в силах что-то сказать. В сердцевине жужжания и веселья наступила между мной и им музейная тишина. Благо, в этот момент ввалились в комнату еще два наших коллеги - шумных, пьяных и веселых, перетянув всё внимание на себя. У меня был шанс проскочить в узкую щель мимолетного доверия между нами и лишний раз продемонстрировать Марианне, которая переводила взгляд черных глаз с меня на него, что она в эту щель не протиснется. Я хотел бы довериться ей сам.
“Что, блять? Я бы хотел довериться ей сам? Хотел бы остаться наедине. Но не отдать ей его. А она его буравит без стеснения, не оставляя шансов даже самым привлекательным из присутствующих. Ей нужно молодое мясо? А я уж было подумал, что привык к ней.”
— Заказчик отказывается платить, — пробормотал он, будто нехотя, но мне сказал. Мне всегда говорил - и поднимал цену этим. — Я ему всё по красоте сделал, а этот петушара обоссанный...Я бы ему морду начистил. Надо было.
Он осёкся. Вздохнул. Открыл банку пива.
— Давай потом. Я сюда пришел отдыхать. Сдюжим.
***
Прошло часа два - я не следил, но мечтал, чтобы прошло всего десять минут. Мы расслабились, расцвели; позы наши стали фундаментальны и привычны. Глотнули пивка, закусили; мужики, как всегда, в центр букета из каламбуров воткнули видный стебель шуток о нашей с Егором предполагаемой ориентации. В меню как всегда вошли позы, кто актив/кто пассив, где мы будем жениться и почему скрываем ото всех нашу связь.
“А мы и не скрываем.”
Наших коллег было доминирующее количество и потому мы перестали стесняться того, что кому-то может быть не интересно. Разговоры переключились на работу - ненадолго.
А потом Егор обрушил гнев на заказчика Девятым валом. Фейерверк ненависти был преисполнен поэзии. Родись Егор в другой жизни - он был бы отличным стендапером. Марианна смеялась без остановки, её отклики на нас были благодарными и объемными. Ее черные глаза искрились уже не интересом, а - не побоюсь сказать - любовью к нам.
“Никто никогда не принимал нас так безусловно как она. Где-то подвох. Наверное, в мире, котором я жил.”
—Прикиньте, пацаны, этот долбоёб говорит юзать вишню! Да какая, сука, вишня? Говорю ему: бери орех, он охуенно темнеет, он прочнее, а этот пидор считает, что красиво - это когда “красненькая вишенка!” Хуишенка! И платить не хочет. Почему люди моей специальности не ценятся в этой стране?
—А какая у тебя специальность?— прервала его концерт Марианна.
—Гоночный инженер,—ответил он с вызовом, будто уже готовый отразить атаку и насмешки.
—С ума сойти, — серьезно сказала она. — Это ж какая голова нужна. В Италии бы тебя на куски порвали.
Он улыбнулся ей в ответ будто с недоверием, не зная, это подкол или нет, а потом снова переключился на заказчика.
Я звонко смеялся над подачей и экспрессией, его мимикой и как он тыкал пальцем в стол в подтверждение своих слов, но мне не нравилось, что он матом пачкает пространство и капли долетают до нее. Она несколько раз поджимала губы на это, но мы не могли идти против системы. Мужики вокруг разговаривали так - я играл в их игры. Егор тоже. Не сказать, что он выражался бы сильно литературнее, но в их присутствии мы с ним становились двумерными и неотесанными.
—Парни, а можете так не ругаться, пожалуйста? Вам это даже не идет, — не выдержав, вежливо попросила она с улыбкой мольбы и некоторой жалости. Я улыбнулся ей в благодарность. Егор не ожидал, но моментально убрал из речи грязь. Я ожидал его бурной реакции, но он даже голос понизил и начал говорить серьезно, спокойно, без ругани. И держался, пока она не ушла. Кажется, Егор открыл себя заново.
“Она видит нас лучше, чем мы есть. Почему же мы не видим? И не пытаемся смотреть.”
Из мыслей меня вытолкнул Ваня.
-Егор, ты мне на пару слов нужен, го покурим, - наш приятель встал и накинул легкую куртку.
—Серый будет ревновать, — засмеялся мой друг, потом повернулся ко мне, шутливо поцеловал воздух и сказал: — С другой стороны, спим в одной койке, мне же надо на других мужиков отвлекаться, правда, Сер? Кста, пацаны, мы как-то с ним в Турцию прилетели и бухали из недели отдыха трое суток в номере. Я когда проснулся, подумал, что умер и попал в рай. Но раз это рай - откуда тут Серёга? — он ударил меня в шутку кулаком в плечо.
Я двинул ему в живот в ответ.
—Если вас не будет долго, я пойду тебя искать, — наигранно закатил глаза я, довольный, тем не менее, тем, что Егор так красочно подчеркнул нашу связь на весь мир.
Выходя, он кулаком снова игриво стукнул меня в плечо и улыбнулся. Остальные тоже засуетились. Вибрации перед перекуром - о, да, возлюбленное ощущение.
Знаете, сигаретный антракт в большой компании - это целое событие. Реальность ставится на паузу, мир разлетается мириадами осколков на отдельные мирки курящих. Дым клубится молчаливыми признаниями и люди становятся другими - порой, слишком другими.
На перекуре ты другой и всё другое. Пусть весь мир подождет.
Егор с Ваней вышли первые, за ними через минуту толпой в антрацитовую тьму высыпали и мы, оповещая ночь о своем прибытии тяжелым шелестом курток, чирканьем зажигалок и вспыхивающими как сигнальные огни сигаретами. Мы встали большим кольцом и стали обсуждать довольное серьезные темы. Обычно все было наоборот. И даже голоса стали заговорщицкие.
Марианны не было - видимо, она предпочла остаться в женском обществе внутри. Я был несколько раздосадован: я весь вечер делил ее с играми, картами, людьми - более общительными и остроумными, чем я сам, но уже понимал, что она мне очень нравится. И да - я ее ждал не надеясь ни на что. Честно говоря, мне казалось, что из всех мужчин, присутствующих здесь, я, пожалуй, был последним, кто мог бы ее заинтересовать: Ваня был красавец, Егор - балагур и красавец, остальные рассмотрению не подлежали. Я это понимал даже как мужик.
“Какой ей может понравиться тип? Академик? Качок? Бизнесмен? Накачанный академик-бизнесмен?”
Егор с Ваней шептались в стороне, скрытые кулисами дыма; мой друг был очень серьезен и много кивал.
Потом они вернулись к нам. И равно в эту же секунду вышла она. Мы отвоевали её у девчонок - ура!
—Ты тоже куришь? — спросил я ласково, чтобы хоть как-то указать на приоткрытую в меня дверь. Она должна была знать, что можно входить.
—Нет, я вышла подышать, — улыбнулась она, обнимая себя, чтобы не замерзнуть.
—Сигаретным дымом? Логично, — саркастически сказал Стас, стремясь показать себя с наихудшей стороны. И как у него это всегда получается?
“Стас, как, будучи отличным лидером, добрым мужиком и хорошим другом ты такой долбоёб в любви? Не поэтому ли ты развёлся?”
Марианна обняла себя, чтобы немного согреть.
Потом встала возле меня и ровно напротив Егора. Он на нее смотрел.
Вот это был взгляд! Меня передёрнуло. Я не мог отвести от него глаз — не потому что было неудобно, а потому что такое нельзя упускать. Можно поклясться чем угодно: я никогда не видел его таким. Вообще, у него были удивительные глаза: большие, синие как самые непроницаемые воды, с хищной пугающей глубиной и несколько отстраненные. Но сейчас они превратились в черные зеркала и смотрели на нее неотрывно. Я видел в его глазах страх и парализующий интерес — впервые в жизни. Сейчас он был как маленький мальчик, которого оставили одного в среди пугающих взрослых, но потребовали небывалого мужества. И он держал лицо — конечно. Но глаза выдавали.
По одной сигарете было мало — я поджег вторую. Многие в компании курили сигариллы и мы подстраивались под их темп выкуриванием двух—трех сигарет.
Марианна ёжилась. Она могла уйти внутрь — и не могла. Или не уходила специально. Володя, глава семьи, заботливый супруг с многолетним стажем, увидел это и приготовился снять куртку — этот инстинкт присущ тем, кому есть о ком заботиться. Мы таким обременены не были. Но Егор опередил его. Он резко сбросил с себя свою и бросил её Марианне даже не улыбнувшись. На её вопросы он отвечал тоже односложно, хотя я видел: он бьёт копытом, но боится её.
Она благодарно улыбнулась ему и в шутку послала воздушный поцелуй. Потом надела куртку и приложилась лицом к вороту.
—Какой парфюм, однако, — закатив глаза от удовольствия сказала она. Егор оцепенел и промолчал.
“Ничего, сучка, не стесняется. Будто нас тут нет.”
Я знал, что он не пользуется парфюмом. Это запах его кожи.
Видимо, Егор совсем перестал что-либо понимать. И замолчал ещё надрывнее. Просто забился в самый тёмный угол самого себя.
—Пацаны, может в “Мафию”?— внезапно радостно предложил Ваня, чтобы разрядить обстановку, за которую этой — я не мог подобрать слов — женщине даже не было стыдно.—Давно не играли!
—Давайте,—согласился я, не отрывая от друга глаз. Он не слышал ничего, он смотрел на неё.
“А она?”
***
Толпа с веселой трескотнёй вернулась внутрь, счищая с себя уличный холод и несерьёзные разговоры. Пространство зашелестело ритуалом — стулья подались назад и вперёд, кто-то хлопнул ладонью по спинке кресла, зазвенели бутылки, зашипел чайник, зашуршали обертки конфет. Мы снова надевали оставленные на столе маски.
И у меня возникла великолепная идея — быть ведущим. Эта идея переливалась азартом и коварством как халиотис на солнце.
— Стас, я буду ведущим, давай ты хоть поиграешь нормально, — сказал я с напускным участием.
Стас загорелся, едва не хлопнул в ладоши. Я знал, как он любит играть в «Мафию» и как не любит ее вести.
Пока я тасовал колоду ролей, перекидываясь шуточками с пацанами, краем глаза уловил, как Егор направился в сторону уборной. И ровно в этот момент оттуда вышла Марианна.
Коридор был неприлично узок — разойтись в нем можно было только дыхание-в-дыхание. Она протиснулась, изящно положив руки ему на плечи и с извиняющейся улыбкой. Он на мгновение замер, по скулам пробежало напряжение. Он слабым, сомневающимся, машинальным жестом едва прикоснулся пальцами к её бедрам и скрылся за дверью.
Его коротнуло. Да меня бы тоже коротнуло — опасная близость к женщине всегда волнительна. Особенно когда от неё пахнет какими-то эротическими духами, она внешне плавная и внутри неуязвимая, вызывает у тебя страх.
Через пару минут Егор вернулся, но уже не к нам - к столу, к игре, но не к нам. Он бросил на неё тот глубокий, электрический взгляд, от которого сгустился воздух. Я ревновал. Обоих. И в этот момент понял, что иначе быть не могло: он получит Комиссара, она — Мафию. А я... я потом как—нибудь объясню себе, зачем это сделал.
***
Мои руки знали все колоды и мне не составило труда искусно раздать нужные карты нужным людям. Как ведущий, я предпочитал ходить по комнате, чтобы мой голос не давал наводок, расплываясь из ниоткуда в никуда. Марианна приоткрыла карточку и ничего не отобразилось на ее лице. Ни облачка — надо же. Будто там не Мафия, а пустой лист. Стас пристально посмотрел на нее.
Вторая Мафия досталась Володе. Отлично. Он сидел перпендикулярно ей за столом.
Меня плавили стыд и страх за мою выходку, но я отодвинул их вглубь сознания — разберусь потом. Сейчас — игра. Что сделано — то сделано.
***
—Просыпается Комиссар, — сказал я в пустоту.
Егор открыл глаза и сначала гляну на меня. У меня всё внутри зазвенело и оборвалось: я знал, кого он выберет, но всё равно ждал этого выбора, смакуя. Я хотел провалиться в свою боль и почувствовать себя живым. Он выбрал её.
В этот момент я был богом. Я дал роли, я видел лица. И ждал, кто падёт первым.
Медленно, с нескрываемым, вязким и переспелым удовольствием садиста, я расплылся в усмешке. Так, пожалуй, улыбается Дьявол, когда кто—то, обманутый и самодовольный, неосторожно ставит подпись на контракте.
Егор смотрел на меня вопросительно. Я кивнул.
Желваки у него сжались так, что даже скулы напряглись, и он резко отвёл взгляд, склонив голову в сторону, с непроизнесённым, но отчетливо слышным «Блять…».
Я знал, что он всегда отвечал за базар и требовал того же от других. Поэтому Егора так любили в играх: его ложь — если он и пытался соврать — выглядела так противоестественно, что выворачивала его наизнанку. Его выдавали глаза, голос, осанка — мы понимали всё сразу.
Но он эволюционировал. Пусть медленно, пусть болезненно — но менялся. Играл всё осторожнее и спокойнее. И мы, чёрт возьми, им гордились.
Игра, знаете ли, это театр. Шутка. Вернее, всего лишь театр и всего лишь шутка. Кто-то прячется за маской и даёт волю своим потаённым качествам — всегда можно спрятаться за словом “Игра” и лишить всех права на тебя обидеться. ЭТОЖИГРА. А кто-то, как Егор, наоборот — являет себя ещё более выпукло, не вылезая из своей жизни.
Я хотел видеть разочарование на его лице. Но на задворках сознания довольно плотной тенью мелькнула крамольная мысль: “А что, если мужская дружба — какой её все хотят видеть — не такая уж идеальная? Что, если она держится на скрытом соперничестве? Что, если мужчина считает друга другом, пока у них примерно одинаковый баланс сил?” Тень эта появилась не как призрак Банко — основательно и во всеуслышание, а как дух Питера Квинта, заставивший горничную сомневаться был он всё же или нет.
Я отогнал эти глупости. Глядишь - дойду так до какого-нибудь Фрейда, а дальше что? Сигары, оговорки и сплошные пенисы?
***
В первую ночь убрали Ваню — мирного жителя.
Как часто бывает в Мафии, подозревают новеньких. Проверяют реакцию. И Стас, конечно же, решил отомстить Марианне за то, что она не ответила на его флирт, хотя тот не вписывался ни в один поворот и не имел шансов на ответ. Его предсмертная агония выдала его с головой.
— Она какая—то тихая, — сказал он, указав на неё. — Подозрительно.
— А что, я обычно громкая? — рассмеялась она.
Запахло инквизиторским костром.
— Что, вот так сразу? Что за аргумент такой? — прищурился Егор. Пока он вступился за справедливость, не за неё. В этот момент я горячо гордился другом.
Она улыбнулась ему как принцесса рыцарю, который копьём на трибуну протянул ей победный венок.
— Всё хорошо. Первый раунд — это рандом, — сказал Ваня. — Извините за глас с того света.
Но эффект толпы уже работал. Взгляды перемещались друг на друга, затем все же осели на ней.
— Это не рандом. Новички в компании должны пройти испытание: группа смотрит, как он реагирует на давление и несправедливые обвинения. А ещё новичком легче пожертвовать: у вас уже есть связи, вы дружите, а я пока одна,— Марианна сказала это без единой эмоции, будто читала лекцию по психологии. Она была раздражающе выше этих дрязг. — Ребята, я правда не обижусь, если меня уберут.
И она снова улыбнулась - так тепло как мать бы улыбнулась своему ребенку, которому она разрешила выиграть.
— Да просто… Ну, она такая… слишком правильная, спокойная, — пробормотал кто—то с шаткой уверенностью.
— Ну и? По вашей логике, если человек спокоен — значит, он мафия? Удобно, конечно, — Егор ухмыльнулся и бросил в толпу взгляд, будто проверяя, кто дрогнет первым. Вот теперь дрался за неё.
“Блять, Егор, ты же подставляешься!” Обманувший всех в самом начале игры, я теперь был недоволен тем, что обманывать пытается кто-то еще. Это поле занято.
— Ух, как ты рьяно её защищаешь, — Стас сложил руки на груди и ухмыльнулся. — Две мафии защищают друг друга? Ребят, к Егорке тоже предлагаю присмотреться.
— Я предлагаю всем думать, а не играть в рандом, — спокойно ответил он.
"Надо будет объяснить Стасу, что если тебе нравится женщина — её надо защищать, а не топить."
Начались жаркие споры. Голоса накалялись, стаканы ставились на стол с такой силой, будто пытались пробить в дереве дыру. Но было и много смеха, правда, с примесью алмазной пыли. А меня набегами, приливами захлестывали стыд и страх: не удалось все-таки их упрятать глубоко.
Егор лавировал так, как не лавировал никогда. Он был блестящим сноубордистом и не имел равных на горнолыжке — отточенные движения, мгновенная реакция, ювелирное чувство равновесия. Но сейчас он балансировал на лезвии. Гений склона и новорожденный щенок на игровом поле - какая ирония. Он отворачивал, отводил, незаметно подменял одно подозрение другим. Его убрали первым — слишком было не понятно на чьей он стороне.
И вот настал её черёд. Она вскрыла карту со смехом: Мафия имела все шансы на победу, но она искренне и горячо поздравила Мирных. Умеет проигрывать достойно.
Он бросил на неё взгляд с ноткой отчаяния. “Ты же видишь, – говорил он без слов, – я сделал всё, что мог.” Она ему благодарно подмигнула, даже с лёгкой насмешкой.
"Она что, не оценила как он ради неё старался? Да он почти статусом пацана рискнул!"
Я помрачнел.
Стас, ликуя, подпрыгнул:
— А Я ГОВОРИЛ, Я ЗНАЛ, ВЕДЬМА!
Марианна засмеялась и погладила его по плечу.
— Молодец, молодец, хочешь конфетку за это дам? — похвалила она его, как малыша, которому удалось завязать шнурки без посторонней помощи.
Стас недовольно фыркнул, но я уже не слышал. Я провалился в тошнотворное ощущение, что считал своего лучшего друга во всем лучше себя. И девушку, которая мне понравилась, слишком для себя хорошей. Хотя я прекрасно знал, что внешне я вполне симпатичный. Но этого было мало — так я думал.
Это было похоже на ожог. На вас когда—нибудь падал кипящий чайник? На меня упал в девять лет. До сих пор шрам во всю ногу. А призрак, и отнюдь не Питера Квинта, уже скалил зубы из-за поворота.
“С чем мне сегодня придется курить на кухне?”
***
Далее мы пили, веселились, снова курили, но уже дома - Стас когда пьянел, разрешал это. Ещё час пролетел как секунда. В воздухе искрился солнечный свет и атмосфера доверия, праздника и веселья. Я был готов продать душу за то, чтобы этот вечер продолжался.
—А тут одна?—спросил я осторожно, стараясь не вызывать подозрений, хотя самому уже было внутренне смешно от этой попытки.—Или с семьёй? С друзьями? С мужем?
—Я живу у коллеги. Она меня пригласила к себе отдохнуть.
"Без мужа. Без кольца. Отлично."
Но в этот момент сознание поставило подножку.
"Коллега. Отдых. Стоп. Она уедет? СТООООООООП. УЕДЕТ?"
—Получается, ты уедешь? — я даже не пытался себя контролировать.
—Однажды мы все разъедемся, так давайте же наслаждаться моментом, — ускользнула она с нежной улыбкой. — Стакан наполовину полон. Но, если честно, — она посерьёзнела.—Я хотела бы тут остаться. Я прилетела на разведку. Давно хотела.
Мы разговорились. Я был вежлив, интеллигентен — аж сам себе понравился. Слушал её голос, как музыку, ловил интонации, жадно впитывал ум. И, чёрт побери, это было взаимно. Я ей нравился - могу поклясться! Не может человек так притворяться!
Когда ребята ушли покурить, я вырвался вперёд. Развлекал её разговорами, улыбался, подливал, кивал. Всё шло как надо. Брачный танец в лучших традициях канала “Дискавери”.
И тут Егор всё испортил.
Он приподнял свитшот, спокойно перетянул кулиски на штанах. Без умысла — он привык делать это на глазах у друзей. И не то чтобы мы стеснялись голого торса. Никакого стриптиза, но…
В мелькании ткани проступил его идеальный пресс. Косые мышцы, ровная, сухая кожа, загар, впитавший в себя всё солнце этого мира. Золотой мальчишеский пушок. Тело, не испорченное цивилизацией и развратом. Он выглядел так, будто его высекли из камня — чистая, необузданная природа. В каждой натянутой мышце ощущался шквал ветра, а в движениях — дикая свобода. Он не знал своей силы — ему пока не приходилось её применить.
"Агент провокатор."
Она отвела взгляд. Стыдливо. А я… ждал конца шоу. Со злостью. И с наслаждением.
Красота абсолютна. Она способна потеснить любые чувства. Зевс может быть верховным богом на Олимпе, но перед Афродитой даже он бессилен.
"Как можно так долго, блять, подтягивать штаны?"
Но да. Этому я проиграл. После его выступления Марианна по горячим следам бросала взгляды туда, где теперь драпировка его костюма скрывала интересные детали подтянутого тела. Но меня обеспокоило другое.
Я и так испытывал странные ощущения, когда видел его шаркающим по дому без футболки. Но сейчас... Чёрный костюм, осиная талия, спортивная изящность.
Ахалтекинский жеребец.
Ко всему хаосу в моей голове добавилась уж совсем вопиющая мысль — мне что, может нравиться мужик? Противоестественно засматриваться на пресс лучшего друга! И ЧТОБЫ ТЕБЕ ЭТО ЕЩЁ И НРАВИЛОСЬ!
И вдруг Марианна лениво встала с места.
—Джентльмены, мне пора удаляться, ибо режим сна. А режим — он прежде всего.
У меня округлились глаза, я чуть не уронил стакан. У неё что, хобби такое - выбивать почву из-под ног?
—Я встаю в пять часов и ничего, — возразил ей Егор.
Она снова улыбнулась. Но в улыбке была какая—то жутковатая и снисходительная таинственность. Так улыбается жестокий ученый, хладнокровно смотря за умирающей в муках мышью, которой он собственной рукой, согласно плану, ввел солевой раствор.
—Я была бы рада с вами пообщаться еще, вы мне очень понравились. Может, как-нибудь повторим.
О, нет. Я слышал в этом страшные и странные отголоски прошлого: кто—то уже меня так бросал. Я сразу понял, что она не придет больше, это всё было дежурной ложью. Омерзительная фраза - в какой культуре ушлых торгашей она зародилась?
Но тут, как спасательный круг, память бросила мне с корабля: она ведь хотела остаться в стране. Я вспомнил этот момент — это было настоящее желание, я могу поклясться — она думала об этом всерьез! Я верил в это.
И мне вдруг показалось, что, может быть, не всё потеряно. Я собрал остатки мужества, улыбнулся ей и сказал:
—Оставайся с нами, тут тепло, вкусно и хорошо. Только акулы иногда к берегу приплывают.
—Тогда им не повезёт, — подмигнула она мне.
Егор после её слов взял телефон. Не глядя, привычно открыл мессенджер и принялся его листать. Я смотрел на него и видел: он там ничего не ищет, пытается показать свое равнодушие. Конечно же, все сразу поняли, что ему не все равно. Он никогда на встречах не трогал телефон — более того, даже рядом не держал.
Видимо, он в её голосе тоже уловил фальшь и не смог принять.
Когда мы прощались, она горячо пожала мне руку и улыбнулась так широко и добро, что я отвёл взгляд. Более того — она накрыла обеими руками мою ладонь. Я воспрял духом. На одну короткую, почти болезненную секунду мне показалось, что это что-то значит.
Но вот она протянула руку ему.
Если бы существовал чемпионат по рукопожатиям, он выиграл бы его с огромным отрывом. Как безупречно было бы его сжатие — выверенное, сухое, решительное. Как идеально подобран был бы угол, как неукоснительно соблюдена была бы золотая середина между силой и уважением. И тут он меня обскакал. Обскакал мою грубую от работы мясистую ладонь. Но руку Марианне он пожал очень холодно и нехотя — меня даже пробрал стыд. В мужском мире рукопожатие — это не только и не столько приветствие. По нему мы определяем иерархию и уровень агрессии. Наигранные рукопожатия тоже видны. Интересно, как это в мире женщин? Она ведь первая протянула руку. Более того — пожала её не как обычно делают девчонки, умирающим жестом подавая кончики пальцев, а как человек, который в одно лицо может помирить кабинет министров, обсуждающий кризис Греции.
Егор проиграл. Выдал себя этим жестом.
“Почему я вообще воспринимаю это как битву? И заодно почему я хочу дать ему в морду? И горячо расцеловать?”
Я спокойно сел на место с грустью наблюдая, как она одевается.
— Я провожу, — вдруг резко сказал Егор и поднялся.
Она лишь кивнула. Без тени сомнения. Без благодарности. Всё шло по её замыслу. Они уходили так, будто вместе и пришли. Я один раз в жизни видел такое быстротечное образование непонятной связи: мы праздновали день рождения коллеги, которую, к слову, я хотел позвать на свидание, как вдруг приехал Александр из другого отдела, с которым они ни разу даже не виделись за пределами интернета, и через час они ели одной вилкой, он достал ей понравившийся букет за соседним столиком у другой именинницы (уж не знаю, как он смог это сделать) и говорил ей с усталой уверенность, будто они тридцать лет женаты, что она не будет пить эту текилу, а будет вон ту, потому что та больше соответствует её вкусу, который он за этот час, конечно же, узнал и впитал. Как они это делают? В частности, Егор. Как он это делает?
Пока я думал и нервничал, он вернулся. Его лицо было спокойно. Спокойно, задумчиво, но не весело.
***
Прошло три недели. Жизнь медленно заполняла пустоты, образовавшиеся после той ночи. Я не знаю была она в городе или нет, но к нам не приходила. Мы снова встречались, снова пили пиво, приводили новых людей. Особенно потрясающим открытием стал профессор-астроном семидесяти пяти лет. Витёк — он разрешил нам его так называть — много рассказывал о науке. Это был другой уровень. Потом Катя привела Дмитрия — бигдатиста с огромным опытом путешествий. Наша компания расширялась во всех смыслах этого слова.
Но были и другие вкрапления новизны: невесть откуда взявшийся томик “Мартина Идена” на полке Егора. Я думал, что он читать-то не умеет. Но недавно на встрече он, видимо, поддавшись гравитации Виктора, декламировал нам “Чёрного человека” Есенина, чем поразил меня до глубины души. Только до тёмной или светлой - это большой вопрос. В тот вечер мы говорили о литературе вернувшись со смены. Я дружил с ним столько лет и только сейчас узнал, что он читал Лондона, Чернышевского и любил японские сказки. А ещё я узнал, что никогда не слышал этих фамилий.
Марианна постепенно стиралась из памяти, как призрак, который ненадолго заглянул в наши удручающие пенаты и растворился в темноте. Улыбки её тогда казались такими искренними, что я почти поверил! Но вот это «Я была бы рада продолжить общение…» ввергало меня в отчаяние. Зачем люди дают ложные обещания? Что за культура? Если это пресловутый этикет — он не нужен мне!
“Была бы рада, но не продолжу.”
Я снова и снова прокручивал тот вечер, как опытный следователь, который чувствует: где-то есть пробел. Где-то несостыковка. Но ураган эмоций, поднявшийся во мне в тот день, сбил все ориентиры, и разбираться приходилось медленно, осторожно. Я ступил в Terra Incognita самого себя.
Я лениво полулежал на скрипучем диване, бездумно щёлкая пультом. Егор прошёл мимо в душ — поджарый и эффектный, как всегда, вызывающий зависть, восторг и…
По пути он лениво и ласково меня пнул — обычный жест щенячьей привязанности. Всё отлично. Он для меня, я для него. Солнце всё ещё встаёт на востоке и садился на западе. А я уж было подумал…
Я минут пятнадцать протупил в телеке. Наступила безмятежность. Где-то на другом конце дивана раздался короткий писк.
Сообщение.
Я бы никогда в жизни не потянулся к его телефону. Между нами не было секретов, не было подозрений, не было ничего, что могло бы угрожать нашей дружбе. И я не девка — проверять телефон лучшего, блять, друга.
Но в этот раз я, не чувствуя никакого подвоха, почему-то взял его, не отрывая глаз от телевизора. Я не знаю что мной руководило.
Экран загорелся, и знакомое имя, до боли знакомое лицо, врезалось мне прямо в грудь. Там было написано: “Что значит “неправильно”? Егор, пояснительную бригаду в студию.”
Кровь застыла. Ни единого понимания о чем и сколько они говорили до этого. Что вообще можно написать, чтобы тебе так ответили?
Минут пять у меня звенело в голове, я отбрасывал телефон и брал его снова. Глаза мне застилала красная пелена. Я слышал хруст Трещины.
“Сссссссука, Егор, ОБРЫВ МОЙ, ВАМПИР МОЙ, КИНЖАЛ МОЙ!”
Ничего, оказывается, не кончилось, призраком не было. Всё только начиналось.
Плотина рухнула: сдерживаемая годами ненависть и зависть, обожание и слияние начали с подземным гулом раздвигаться, словно тектонические плиты. Всё, чего я сейчас хотел, была Точка невозврата. Пусть после неё наступит или не наступит настоящая близость — сейчас я хотел ясности. Я хотел быть им. Хотел его. Одновременно хотел его ударить. Я его любил. Был благодарен. И ненавидел. И завидовал. И проклинал. И я не мог этого всего выдержать. На неё мне было наплевать. Чёртов катализатор, Чёрное зеркало, Залётная Пандора!
В этот момент в душе выключилась вода.
