Несовместимый адреналин

      Утро в больнице «Ханыль» выдалось сумбурным и суетливым: кто-то из младшего медперсонала уже успел передвинуть стойку в приёмном отделении, в операционной срочно проверяли запасы крови, а санитары спешили на разгрузку очередного поступившего пациента. В этом потоке суеты, на фоне выделялся мужчина, привычно распивавший свой утренний кофе у стойки, новый заведующий неотложкой, что носил прозвище «Псих». Он, правда, предпочитал не обращать внимания на подобные прозвища, неспешно делая глоток за глотком, словно время для него текло в ином ритме. Впрочем, его спокойствие было обманчивым: стоило кому-то сделать неверный шаг, и он тут же готов был действовать. Пока же он наблюдал за обстановкой, прикидывал, не нужна ли его помощь где-то ещё, и одновременно успевал замечать каждую мелочь вокруг.       Вскоре в отделение вошёл блондин тяжёлой походкой, держа в руках сменную одежду и очевидно не выспавшись. Заведующий скользнул по нему внимательным взглядом, убрал чашку от губ и, приподняв бровь, окликнул:       — Опаздываешь, Барби.       Парень остановился, обернулся, уставившись на того, кто не давал ему покоя уже несколько дней, и, криво усмехнувшись, бросил:              — Заткнитесь, и без вас тошно.       — Ты вчера когда успел накидаться? — недоверчиво прищурился Псих, лениво покрутив чашку в руке. — Не припоминаю, чтобы ты брал отгул на вечеринку.       — Это просто хронический недосып, — пробормотал Пак, потёр пальцами виски и направился в комнату для персонала, чтобы переодеться.       Заведующий лишь цокнул языком и вернулся к своему кофе: подобная манера отвечать его ничуть не раздражала — скорее даже забавляла, ведь Барби, как он и прозвал младшего коллегу, не боялся огрызаться, а это уже говорило об определённой смелости. Мужчина наскоро допил свой напиток, поставил чашку на подоконник и двинулся вглубь коридора, решив, что пора проверить поступивших за ночь больных. В одной из палат его окликнули медсёстры, прося взглянуть на пациента с болью в боку. Оказалось, что ничего серьёзного у того не обнаружилось, обычная мышечная боль после падения, но дежурный врач ушёл на рентген, и всё, чего не хватало этому больному, — это успокоительные слова и лёгкая проверка состояния.       Едва Псих завершил свою экспресс-диагностику и успел расставить пару указаний, в коридоре показался переодевшийся блондин. Он выглядел чуть бодрее, но усталость никуда не исчезла, особенно если судить по тёмным кругам под глазами. Заведующий снова поднял на него взгляд, при этом насмешливо приподняв уголок губ:       — Тебе и вправду стоит поспать, Барби. Иначе, когда начнётся жара, будешь бледнее этого бедняги, которому я сейчас анализировал синяк.       — Спасибо за совет, — фыркнул Пак, отвернувшись, чтобы скрыть лёгкую досаду. — Но кто-то же должен работать, пока вы тут кофе распиваете и подкалываете своих сотрудников.       Заведующий лишь отмахнулся. Он уже понял, что на подобные обмены колкостями парень охотно откликается, а значит, вполне способен держать удар и в более серьёзных ситуациях. И пока утро в «Ханыль» только разгорается, каждый из них знал: сегодняшний день обещает быть длинным и не менее напряжённым, чем все предыдущие. Утро продолжало набирать обороты: кто-то из стажёров едва успевал принести коробки с новыми медикаментами, а медсёстры уже перекладывали их на полки, параллельно разбирая историю болезни одного из ночных пациентов. Врачей постоянно отвлекали звонки и заявки на консультации, пока у Пака было единственное желание — добраться до операционной или смотрового кабинета и погрузиться в рутину, которая обычно отвлекает от недосыпа. Но, выйдя из комнаты для персонала в свежей форме, он тут же столкнулся взглядом с заведующим, который, казалось, никуда не торопился.       — Точно не хочешь поспать? — спросил мужчина, чуть приподнимая бровь. — У нас ещё пара часов до планёрки, можешь найти свободную кушетку.       — Я и без ваших советов знаю, что мне нужно, — отозвался блондин, протягивая руку за планшетом с данными о поступивших пациентах. — Спасибо за заботу, доктор Чон, но я в норме.       — Если бы был в норме, не шатался бы так, будто всю ночь спасал мир в одиночку.       — Спасал. Или пытаюсь. Или, может, в следующий раз, когда мне придётся ставить капельницу в полчетвёртого утра, позову вас?       — Зови, — лениво усмехнулся заведующий. — Может, вместе меньше устанем.       Парень, услышав это, на секунду задержал дыхание, собираясь с мыслями, чтобы не броситься в очередные колкие фразы. Сильно раздражало то, что у него сейчас не хватало энергии на полноценную перепалку.       — Сомневаюсь, что вы захотите вставать ради обычной капельницы, — пробормотал он, уводя взгляд в сторону. — У вас же, как всегда, более важные дела.       — В важных делах я разбираюсь неплохо, но капельница тоже иногда нужна. Не в глаз же тебе её ставить, чтобы проснулся.       — Очень смешно.       — Да, я вообще остроумен. Слушай, — Чон сделал короткую паузу, взял ещё один стакан с кофе, что ему принесла одна из медсестёр, и подвинул его ближе к блондину. — Тебе нужно подкрепиться, Барби. А то свалишься прямо во время обхода.       — Мне не нужна ваша подачка, — отмахнулся Пак, хотя и смотрел на чёрную жидкость с нескрываемым желанием. — Если хотите сделать доброе дело, хоть раз закончите работу пораньше, чтобы люди успевали отдыхать.       — Почему бы и нет, — отозвался заведующий с видом небрежной деловитости. — Если сегодня никто не умрёт и все будут здоровы, может, отпущу тебя пораньше.       — Меня? — блондин сдвинул брови, перелистывая на планшете список назначенных процедур. — А остальной персонал, значит, остаётся?       — Остальной персонал может быть скучнее, — Чон пожал плечами. — Их нужно держать в тонусе, а тебя… в каком-то другом состоянии.       — В каком «другом» состоянии?       — В том, где ты перестанешь быть ворчливым. Вот серьёзно, Барби, просыпаешься со злой миной, хотя на дворе лето, солнышко светит. Радоваться надо.       — А вы не думали, что у всех по-разному складывается утро? И не все любят такую погоду.       — Что, жару не переносишь?       — Да мне без разницы. — Пак поднял взгляд, отметив, что в коридоре начали собираться несколько интернов, явно слышавших их перепалку. — Просто у кого-то нет мотивации бегать по палате с улыбкой, зная, что через час ещё пять вызовов.       — Хороший врач бегает, сколько нужно, улыбаясь или без. — Чон снова сделал маленький глоток кофе, будто смакуя каждую каплю, и чуть прищурился. — Кстати, как твой пациент с аппендицитом? Справился ночью?       — Операция прошла нормально, перевели в хирургию.       — Молодец, Барби. — Мужчина коротко кивнул, давая понять, что рад услышать положительный результат. — Будем надеяться, он не вспомнит, как ты орал на медсестру, пытаясь найти инструмент.       — Я и не орал. Просто торопил.       — Конечно. Спорим, у неё до сих пор звенит в ушах?       — Хватит уже, — вздохнул парень и подцепил со стола папку с утренними назначениями. — Мне нужно идти, пациенты сами себя не осмотрят.       — Отпускаю, — заведующий сделался вдруг деловитым, но в глазах играла издёвка. — Но если поймаю, что ты валишься с ног, заставлю тебя лечь в ординаторскую и спать.       — Даже не пытайтесь, — цыкнул тот. — У меня ещё полно планов на сегодня.       — Куда уж без твоих планов.       Блондин, больше не отвечая, направился в сторону палаты, успев со злости прикусить губу — его злило, что даже в таком уставшем состоянии заведующий ухитрялся вести себя так, будто всё под контролем, и ещё ехидно заботился, подшучивая. Но, проходя мимо интернов, Пак машинально выпрямился и прибавил шагу, давая понять, что не нуждается ни в чьём сочувствии.       Чон тем временем доел маленький кекс, оставленный медсестрой, с видимым удовлетворением от того, как прошёл утренний обмен репликами. В конце концов, день только начинался, и перед ними обоими стояло ещё немало задач — от простой перевязки до потенциально сложной операции, для которой требовался профессионализм и стойкость. И кто знает, может, к вечеру они снова столкнутся в коридоре с тем же количеством колкостей, но уже чуть менее утомлёнными, чем были с утра.       Шум в приёмном отделении усиливался, когда распахнулись двери, и внутрь ворвались санитары, толкая каталку с окровавленным пациентом. Голоса смешивались с писком аппаратов, короткими командами, и в этом хаосе отчётливо звучал один из них — звонкий и уверенный голос Психа. Хосок уже шагал навстречу, лениво закатывая рукава халата, будто этот поступок был для него обычным делом, а не очередным забегом за человеческую жизнь.       — Что у нас? — спросил он, даже не взглянув на санитара, который едва не запнулся на пороге.       — Падение с крыши, суицидальная попытка, но выжил. Множественные переломы, подозрение на разрыв внутренних органов, давление нестабильное, зрачки реагируют неравномерно.       — Очередной везунчик, — ухмыльнулся Псих, подойдя ближе.       Каталку уже окружили медсёстры, кто-то подключал капельницу, кто-то настраивал аппарат для контроля дыхания, и среди них, естественно, был Барби — подтянутый, с привычно серьёзным выражением лица, пальцы уверенно касались артериального пульса.       — Давление нестабильное, — коротко бросил он, не поднимая глаз. — Нужно сначала провести экспресс-диагностику, проверить, не повреждены ли лёгкие или печень.       Хосок хмыкнул, глядя на него с лёгким недоумением, а потом усмехнулся и сложил руки на груди.              — Барби, я даю тебе ровно минуту на твои протоколы. Через шестьдесят секунд мы либо везём его в операционную, либо я вскрываю ему брюхо прямо тут.       Блондин дёрнулся, перевёл взгляд на заведующего, но тот уже стоял, привычно покачивая головой, явно насмехаясь над его нерешительностью.       — Давай, Барби, покажи мне, что тебя учили не только красиво улыбаться медсёстрам.       Чимин сжал зубы, но ничего не ответил. Он быстро провёл рукой по груди пациента, ощупывая область живота, затем поднял веки, проверяя реакцию зрачков. Время таяло, как песок в часах, но, судя по выражению лица заведующего, он ждал не столько результата, сколько момента, когда его терпение окончательно иссякнет.       — Есть подозрение на разрыв печени, но точный диагноз…       — Вот и всё, — прервал его Хосок, вздохнув так, будто слушал самую скучную лекцию в своей жизни. — Барби, ты, конечно, умница, но если бы мы ждали точных диагнозов, половина больницы уже лежала бы в морге. Берём носилки, готовим кровь, и тащим его в операционную.       — Но мы не проверили…       — Ой, да ладно, Барби, — заведующий положил руку на плечо младшего врача и легонько его встряхнул. — Что важнее: диагноз или жизнь?       Чимин молчал, но Хосок видел, как он сжимает губы, как злится на то, что он, чёрт побери, снова прав.       — Вот и я так думаю.       Санитары уже поднимали каталку, медсёстры торопливо стягивали с пациента одежду, готовя его к экстренному вмешательству. Барби всё ещё стоял на месте, и Хосок склонился ближе, по-заговорщицки прошептав:       — Ты же не хочешь, чтобы я снова называл тебя Барби при всех, верно?       Чимин резко поднял голову, открывая рот для возражения, но заведующий уже хлопнул его по плечу и пошёл вперёд, оставляя после себя запах кофе и дезинфектора.       — Тогда не тормози. Работаем.       И Барби, цокнув языком, сжал кулаки и шагнул следом. Операционная встретила их привычной стерильностью: яркий свет ламп резал глаза, холодный воздух наполнялся смесью антисептиков и адреналина, а гул голосов медиков звучал короткими командами. Каталку уже подкатили к столу, пациент был без сознания, но аппарат отслеживал его слабый, скачущий пульс. Барби встал напротив заведующего, торопливо надевая перчатки.       — Держите давление, следите за пульсом, он на грани, — бросил он анестезиологу, пока медсёстры уже подготавливали инструменты.       — Барби, не суетись, я тут не первый день, — ухмыльнулся Хосок, натягивая маску и беря в руки скальпель.       — Просто напоминаю, вдруг забыли, — парировал блондин, переводя взгляд на мониторы.       — Забыл? — мужчина усмехнулся, коснувшись инструментом кожи пациента. — Да я раньше кишки зашивал в поле быстрее, чем ты кофе допиваешь.       Барби покосился на него, но не стал вступать в бессмысленный спор. Вместо этого он сосредоточился на мониторах, отмечая каждое изменение.       — Разрезаю, — объявил заведующий, и в операционной стало тише.       Острый металл скользнул по коже, кровь выступила тонкой линией. Чон работал быстро и уверенно, словно тело пациента было для него открытой картой, где каждая структура была знакома до мельчайших деталей.       — Чёрт, — пробормотал он, едва раздвинув ткани. — Одно из рёбер проткнуло селезёнку.       Барби напрягся.       — Нужно быстро остановить кровотечение. Если селезёнка разорвалась…       — Барби, у нас уже фонтан, — прервал его заведующий. — Ты мне лекцию читаешь или ассистируешь?       Блондин не ответил, лишь молча взял зажим, уже зная, что делать.       — Хороший мальчик, — усмехнулся Хосок, ловко перехватывая инструмент и зажимая повреждённый сосуд.       — Не называйте меня так.       — А как мне ещё назвать свою Барби, которая так старается?       Чимин лишь шумно выдохнул, не удостоив его ответом.       — Кровь, срочно! — бросил заведующий, не отрываясь от работы. — Переливаем ещё 500 мл, не теряем пульс.       — Давление падает, — предупредил анестезиолог.       — Держите, мать вашу, иначе всё зря!       Блондин быстро передал новые зажимы, наклонился ближе, помогая удерживать ткани.       — Перекрываю сосуд, — бросил он. — Пульс слабый, но держится.       — Барби, если ты сейчас ещё что-то умное скажешь, я даже впечатлюсь, — хмыкнул Хосок, не поднимая глаз от раны.       — Может, просто начнёте слушать меня чаще?       — Ой, не перегибай.       Всё внимание снова вернулось к пациенту. Они работали быстро, слаженно, забывая про подколки, пока наконец заведующий не выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной руки.       — Стабилизировали. Теперь зашиваем.       — Думаете, вытянет?       — Барби, он выжил после падения с крыши. Думаю, у этого парня крепкий хребет.       Блондин смотрел на заведующего, как на что-то, что невозможно полностью понять, но всё же оно вызывало уважение. Псих был невероятным врачом. Он не просто спасал жизни — он делал это, даже когда все шансы были против.       День в больнице начался с самого утра и не думал сбавлять обороты: в отделение неотложной помощи беспрестанно привозили людей с травмами, порезами, ожогами, неурочными приступами. Медсёстры и санитары метались между койками и коридорами, врачи отдавали короткие приказы, а в регистратуре не умолкали звонки. В этой лихорадочной суете выделялись двое. Один из них — новый заведующий, которого за глаза называли «Психом», а в глаза предпочитали обращаться с почтительным «доктор Чон» или просто «доктор», хотя его самого подобные формальности мало заботили. Второй — тот самый Барби, молодой врач, что отчаянно старался следовать протоколам, но каждый раз сталкивался с тирадами заведующего, когда что-то шло не по плану. В течение дня они не успели присесть ни на минуту. Один пациент упал в обморок прямо в приёмном отделении. Хосок, лениво закатывая рукава, выхватил у медсестёр ватный тампон и на бегу бросил:       — Разойдитесь! Спасать будем или смотреть, как он тут разлеживается?       Барби машинально потянулся за документами, пытаясь записать показания, но услышал над ухом резкий окрик.       — К чёрту бумажки, спасайте человека!       Блондин чуть скривился, но отложил папку в сторону и склонился над пациентом, проверяя пульс, пока заведующий бросал короткие команды кому-то из персонала.       — Неси нашатырь, быстро, иначе он так и не придёт в себя.       Позже, когда в одной из палат случился мелкий пожар, брюнет с татуировками ворвался в помещение, откуда валил дым, и фактически вытащил оттуда пациента, который надышался угарным газом. Откашлявшись, он повернулся к блондину и насмешливо приподнял бровь:       — Ну что, Барби, у тебя в протоколе прописан пункт «тушить огонь и вытаскивать пострадавших»?       Молодой врач поправил очки и сухо отозвался.       — По правилам нужно было вызвать пожарную часть и подготовить кислородную маску.       — По правилам, — передразнил заведующий. — Ещё бы ты сказал, что я должен был дождаться администраторов, пока человек задохнётся в дыму.       Барби вздохнул, но промолчал, чем снискал очередную ухмылку начальника.       — Правила, Барби, пишут те, кто не стоял в эпицентре боевых действий. А тут мы каждый день на войне.       Шокированные медсёстры, стоявшие в стороне, лишь переглядывались и тихо вздыхали, когда брюнет шёл дальше по коридору, словно торнадо, срывая недовольные фразы и огрызаясь на любого, кто делал что-то не так быстро, как ему хотелось бы. В операционной тоже не обошлось без шума. Привезли водителя со сложным переломом, и Хосок первым ворвался в хирургический блок, разбрасывая бестолково стоящие лотки и громко приказывая:       — Вы мне кровотечение остановить можете? Или будем ждать, пока пациент истечёт?       Барби попытался внести ясность.       — Доктор Чон, по инструкции нам нужно.       — Барби, не мозоль глаза, делай, что сказано! , — рявкнул заведующий, а когда уже через несколько минут показатели пациента пришли в норму, он наклонился к блондину и шёпотом добавил: — Смотри-ка, а ведь мы снова вытащили его с того света. Хорошая работа, Барби.       Блондин, почувствовав похвалу, лишь нахмурил брови, что заведующий, конечно же, подметил.                    — Хмуришься, а ведь спасение жизни — отличный повод для улыбки. Эх, я же говорил: протоколы помогают, но иногда надо действовать быстрее. Иди, заполни свои бумаги, а то совсем нервничать начнёшь.       За весь день подобных моментов случилось великое множество. Заведующий мог орать на медбрата, не успевшего вовремя принести бинты, а в следующую минуту шутливо хлопать Барби по плечу, от чего тот лишь сильнее хмурился, но неотступно следовал за начальником в очередную палату. И всё же они работали как единый организм: если блондин просил ассистировать при срочной перевязке, Хосок с готовностью бросал свой кофе и шёл помогать, а если заведующий вызывал Барби к тяжёлому пациенту, тот мигом появлялся, даже если его собственная усталость уже давала о себе знать. В короткие передышки Псих успевал ворчать на решение администрации не выделять дополнительных санитаров.       — Бог ты мой, они что, думают, я сам всю больницу на руках вытащу?       Барби при этом невозмутимо поправлял очки и отвечал.       — Доктор Чон, без документации далеко не уедем, так что придётся учитывать и бумажную волокиту.       — Слышал бы тебя кто-то, кроме меня, Барби, заснул бы от скуки.       — Зато всё по правилам, — не уступал блондин.       — Правила… Фу ты. Ладно, пошли, у нас ещё десять человек в очереди.       Ближе к вечеру в ординаторской все выглядели как выжатые лимоны. Медсёстры потягивали последний глоток чая, интерны засыпали над планшетами, а брюнет лишь расправлял плечи от очередной победы над природой — то есть болезнью. Он мог выругаться от души, если замечал незакрытый шкаф с медикаментами, или накричать на Барби, который «слишком долго писал заключение в карту», а потом швырнуть ему подслащённый кофе со словами:        — На, Барби, не упади там от голода. Завтра опять будем спасать мир, а ты в обморок хлопнешься, позор какой!       Тот морщился, но всё-таки принимал стакан, устало хрипя:       — Сами бы отдохнули.       — У меня ещё порох в пороховницах, — ухмыльнулся заведующий. — Может, даже ночью не усну.       — Вам и не придётся, ведь у нас дежурство.       — Ах да, мы же вместе этой ночью… — Хосок подмигнул, с удовольствием замечая, как у блондина снова закладывает челюсть от раздражения. — Ну что ж, Барби, готовься, ночью тоже будет весело.       Так заканчивался один из многочисленных дней в «Ханыль», но вовсе не смена. Уставшим сотрудникам полагался отдых, но заведующий и его упорный блондин оставались на ночное дежурство, предвидя, что заступать в ночь придётся в том же безумном ритме — и оба они, как и весь коллектив, прекрасно понимали: жизней, требующих спасения, меньше не станет.       В девять вечера больница наконец начала сбавлять обороты. По коридорам всё ещё ходили врачи и медсёстры, кто-то потягивал воду из пластиковых бутылок, кто-то забирал из автоматов печенье, но в целом темп уже не был таким бешеным, как днём. В столовой было почти пусто: пара ординаторов в углу доедали поздний ужин, санитары обсуждали какие-то мелочи, но больше никого. За одним из столов сидели двое — заведующий отделением и его любимый объект для подколок, оба с холодным кофе перед собой. Разница была только в том, что Псих ел, причём с аппетитом, а Барби выглядел так, будто был готов заснуть прямо в тарелке. Хосок разрезал палочками кусок мяса, откусывая с явным удовольствием.       — Эх, Барби, какая жалость, что ты не видишь себя со стороны.       Блондин приподнял голову, моргнув раз-другой, словно пытался вспомнить, где он вообще находится.       — Что?       — Ты выглядишь так, будто вот-вот уткнёшься лбом в стол.       Парень вздохнул, потянулся за стаканом с кофе, сделал небольшой глоток, но от одного кофе бодрее точно не становился.       — Ничего удивительного, мы же не отдыхали весь день.       — Кто мы? — Хосок приподнял брови, прожёвывая рис. — Я чувствую себя вполне нормально.       — Это вы сейчас так говорите, — пробормотал Барби, снова прихлёбывая напиток.       — Нет, я действительно нормально себя чувствую. Может, дело в том, что я умею расслабляться?       Чимин уставился на него с такой усталой недоверчивостью, что заведующий не удержался от усмешки.       — Барби, расслабляться — это тоже искусство. Вот ты, например, сидишь, мучаешь свой кофе и даже не доел рис.       — У меня нет аппетита.       — Тело не обманешь, — Хосок покрутил палочками в пальцах. — Ты просто слишком упрямый.       Тот на это ничего не ответил, но выглядел так, словно мог задать пару острых вопросов, если бы его мозг не пытался в это время уйти в режим сна.       — Давай, Барби, хотя бы пять ложек. Клянусь, не буду больше тебя дразнить, если ты поешь.       Парень прищурился, явно не веря ни единому слову.       — Вы всё равно будете.       — Ну конечно.       Чимин скептически вздохнул, но всё-таки подвинул палочки к тарелке, не особо торопясь.       — Вот так-то лучше, — довольно заметил Хосок, доедая свой ужин.       Они сидели напротив друг друга, вяло перекидываясь фразами, пока тишину заполнял гул холодильников да редкие голоса из коридора. Время тянулось медленно, и на мгновение даже казалось, что они не в больнице, а просто где-то зависли после долгого дня, неспешно деля стол, кофе и усталость. В коридорах было тихо, лишь нечастые шаги дежурного персонала нарушали спокойствие ночной смены. Автомат с кофе жужжал где-то у выхода из столовой, и когда мужчины наконец покинули её, каждый с наполовину опустошённым стаканом в руке, в воздухе ещё витал запах еды и несказанных мыслей.       Хосок шёл чуть впереди, шаркая кроксами по блестящему больничному полу, и с ленивой улыбкой то и дело бросал взгляд на Барби, который выглядел так, будто мог заснуть на ходу.       — Ты вообще живой? — протянул он, качнув головой, будто оценивая состояние блондина.       — Насколько это возможно, — сонно буркнул тот, сделав ещё один глоток кофе.       — Хочешь, понесу тебя на руках?       Барби лишь недовольно дёрнул бровью и скосил взгляд в сторону.       — Как великодушно, но нет.       Хосок фыркнул, прищурившись.       — Жаль. С такой внешностью ты мог бы быть какой-нибудь спящей красавицей.       Чимин с лёгким раздражением поправил очки, но не ответил.       — Знаешь, Барби, я вот всё думаю, чего ты вообще в медицине делаешь? — продолжил заведующий, лениво взъерошивая волосы свободной рукой. — Ты красивый, подтянутый, медсёстры вздыхают на каждом шагу, да даже пациенты умудряются восхищённо пялиться на тебя, пока ты им давление меряешь. Не думал пойти в модели? Или, может, в айдолы?       Блондинчик остановился, уставившись на него так, будто он только что предложил ему сбежать из больницы и стать дрессировщиком тигров.       — Вы серьёзно?       — Абсолютно, — ухмыльнулся Хосок. — Ты глянь на себя. Даже сейчас, когда еле на ногах стоишь, выглядишь так, будто только что со съёмки журнала.       — Думаю, вы сильно переоцениваете, — сухо отозвался Барби, вновь двинувшись вперёд.       — Нет, ну правда. — Псих не отставал. — Представляю тебя в дорогом костюме, где-нибудь на красной дорожке… Ах да, забыл, ты же у нас слишком правильный.       — Именно.       — Тогда, может, расскажешь, почему медицина? Почему не выбрал что-то попроще?       Блондин ненадолго задумался, прикрыв глаза, будто сам не ожидал такого вопроса.       — Потому что я хочу спасать людей, — ответил он наконец, пожав плечами. Хосок усмехнулся, не отводя взгляда.       — Ой, Барби, если бы ты знал, как много раз я слышал этот ответ.       — А вы разве не из тех, кто тоже «спасает»?       — Конечно. Только я этим занимаюсь уже слишком долго, чтобы произносить такие вещи вслух.       Барби на секунду замолчал, словно пытаясь понять, что именно скрывается за этими словами. Они подошли к ординаторской, и Хосок, не дожидаясь, пока младший коллега что-то ответит, толкнул дверь, впуская их внутрь.       — Ладно, хватит философии, — объявил он, делая последний глоток кофе и швыряя стакан в мусорное ведро. — Нам ещё всю ночь здесь куковать. Так что давай, Барби, ложись, пока есть возможность, а я посижу, посмотрю, как ты красиво спишь.       — Вы это даже шутите неприятно, — буркнул Чимин, но, кажется, в его голосе уже не было прежнего раздражения. Заведующий лишь усмехнулся, плюхнувшись в кресло и закинув ногу на ногу.       — Добро пожаловать в ночную смену, Барби. Надеюсь, ты не рассчитывал на тишину?       — Да пошли вы, — раздражённо выдал Чимин, развернувшись к двухъярусной кровати, что стояла в ординаторской.       Хосок хмыкнул, небрежно закинув ногу на колено, и с ленивой ухмылкой проследил за тем, как блондин пытается залезть на верхний ярус. Подняться на второй этаж оказалось не так просто: после бесконечного дня и бесчисленных спасённых пациентов тело уже неохотно подчинялось командам, и в какой-то момент Барби едва не оступился, но всё же нашёл опору и подтянулся наверх.       — Чёрт, — прошипел он, забираясь с очевидной неохотой.       — Ну теперь я понимаю, почему медсёстры так на тебя смотрят, — заметил заведующий, сложив руки за головой. Чимин дёрнулся, не то от усталости, не то от раздражения.       — Что вы несёте?       — Ты видел себя со стороны? — Хосок прищурился, наблюдая, как тот, наконец, заваливается на матрас. — Задница у тебя что надо, Барби.       — Господи, да заткнитесь уже! — зашипел блондин, уткнувшись лицом в подушку.       — Спокойной ночи, Барби, — усмехнулся заведующий, наблюдая, как тот наконец сворачивается калачиком, поправляет очки, снимая их одной рукой, кладёт рядом с подушкой и, почти не двигаясь, натягивает одеяло на голову.       Через пару минут дыхание стало ровным. Кажется, он действительно вырубился сразу. Хосок остался сидеть в кресле, бездумно наблюдая за его лицом. Свет лампы выхватывал мягкие черты: высокий скуловой рельеф, ровный нос, чуть приоткрытые губы. Пухлые, необычно выразительные. Чон не удержался и склонил голову чуть вбок, словно пытаясь рассмотреть их лучше.       Наверное, их приятно целовать. Мысль вспыхнула внезапно, без предупреждения, и он даже не сразу понял, откуда она взялась. Но стоило ей прорваться, как её стало невозможно игнорировать. Чон машинально провёл языком по своим губам, оценивая. Мягкие, сочные, такие, которые хочется медленно покрывать поцелуями, растягивая удовольствие… Чёрт. Он резко нахмурился, поймав себя на этом. Оторвал взгляд, будто кто-то его поймал за руку, и поднялся на ноги. Нет, это дерьмо надо остановить, пока оно не зашло дальше. Хосок глубоко вдохнул, сжал челюсти и быстро вышел из ординаторской. Ему срочно нужно было охладить голову.       Ночная смена выдалась на редкость спокойной, хотя, возможно, это ощущение было обманчивым. В больнице никогда не бывало тишины в полной мере — где-то пищал аппарат, в соседних палатах слышались редкие голоса, за окном мерцали огни машин скорой помощи, а на посту медсестёр вполголоса обсуждали что-то малозначительное, явно пытаясь не заснуть. Часы показывали почти три утра, и в это время даже самые загруженные отделения замирали в ожидании нового витка событий. Заведующий неотложкой не был из тех, кто предпочитал просиживать ночные смены в ординаторской, поэтому то и дело курсировал по коридорам, проверяя состояние пациентов и тормоша медсестёр, когда они слишком расслаблялись.       Он заглядывал в палаты, коротко спрашивал о показателях, одним взглядом считывал ситуацию и, если всё было в порядке, уходил дальше. Иногда позволял себе пофлиртовать с младшим медперсоналом, лениво подмигивая одной из девушек, которая подавала ему планшет с отметками по пациентам. Медсёстры уже привыкли к его манере общения: лёгкий сарказм, небрежные комплименты, откровенное удовольствие от возможности кого-то подразнить, но без какого-либо злого умысла. Все знали, что если заведующий делает замечание, значит, есть причина, но если он флиртует — значит, всё идёт по плану, и можно хотя бы на пару минут выдохнуть.       Пару раз он заглядывал в ординаторскую, по привычке проверяя Барби. Парень всё так же спал на верхнем ярусе кровати, свернувшись клубком и натянув одеяло до носа. Свет из коридора подсвечивал только край его лица — закрытые веки, расслабленные черты, едва заметное движение губ, когда он глубже втягивал воздух. Он посапывал, размеренно, негромко, совершенно безмятежно, будто спал не в больнице, а где-то дома, в абсолютном комфорте. Это было удивительно. Чимин буквально вырубился.       Хосок задержался в дверях, склонил голову набок, не отрывая взгляда. Барби, всегда такой собранный, напряжённый, полный энергии, сейчас выглядел по-настоящему беззащитным. Его вечно выправленные плечи, строгие очки, сжатые губы, привычное недовольное выражение лица — всё исчезло. Остался просто молодой парень, уставший за день настолько, что отключился без шанса на пробуждение в ближайшие пару часов. Чон тихо фыркнул, качнул головой и снова вышел в коридор, бездумно крутя в пальцах ручку, которую забрал с поста медсестёр. Он чувствовал, что спать ему сегодня не придётся — даже не хотелось. Голова была ясной, тело в тонусе, и, как ни странно, он чувствовал себя полностью в своей стихии. Ночные смены — его любимые. Никого лишнего, только персонал и пациенты. И пока больница дышала в своём размеренном ритме, он продолжал ходить по коридорам, невольно прислушиваясь к каждому шороху, будто знал — спокойствие не может длиться бесконечно.       Спокойствие ночной смены рухнуло в одно мгновение. Около пяти утра с поста сообщили, что скорая везёт женщину в критическом состоянии — сердце несколько раз останавливалось по пути, парамедики успели запустить его с помощью дефибриллятора, но прогнозы были скверные. Хосок моментально напрягся, в глазах вспыхнул привычный боевой огонь. Он развернулся на пятках и быстрым шагом направился в ординаторскую.       Барби всё ещё спал, свернувшись под одеялом, его волосы торчали в разные стороны, а дыхание оставалось глубоким и ровным. Заведующий без церемоний сдёрнул одеяло, отчего блондин дёрнулся и резко вскинул голову.       — Жопу подорвал, Барби! — голос Хосока прозвучал громко, но без истерики. Отчётливо, чётко, командным тоном. — ЧП, привозят пациентку, состояние — пиздец.       Чимин даже не сразу понял, что происходит, ещё секунду назад он был в полном забвении сна, а теперь в его мозгу вспыхивали тревожные сигналы. Он потянулся за очками, в полудрёме натянул их на нос и спрыгнул вниз, всё ещё не до конца проснувшись.       — Что случилось? — сипло спросил он, моргая от резкой смены состояния.       — Сбитая пьяная женщина, — коротко бросил заведующий, уже выходя в коридор. — Попала под машину, водитель скрылся. Её отбросило на обочину, там её подобрали другие проезжавшие, вызвали 119. По пути сердце несколько раз останавливалось, дефибрилляция помогла, но держится она на честном слове и паре капельниц. Внутреннее кровотечение, возможный разрыв печени или кишечника, плюс открытая черепно-мозговая травма. Гематома на виске, зрачки неравномерные.       Барби уже окончательно проснулся, метнулся в сторону умывальника, плеснул себе холодной воды в лицо и побежал следом за заведующим, который быстрым шагом направлялся в приёмное. Двери скорой распахнулись, и каталка с пациенткой буквально влетела внутрь. Женщина была без сознания, кожа пепельно-серая, из разбитого виска сочилась кровь, левое плечо вывернуто в неестественном положении. Под простынёй угадывалась сильная деформация грудной клетки, живот вздут — очевидный признак массивного внутреннего кровотечения. Медики ещё в машине подключили катетеры, вливая кровь и адреналин, но её пульс был слабым, едва заметным.       — Сатурация падает! — крикнула медсестра. — Восемьдесят четыре и снижается!       — Готовьте кислородную маску, но будьте готовы к интубации, если пойдёт дальше! — резко бросил Барби, уже подстраиваясь под ситуацию.       — Пульс нитевидный, давление сорок на двадцать! — прокричал один из парамедиков.       — Господи, держим, держим! — выругался кто-то из персонала. Хосок, пробежав глазами по женщине, в два шага оказался у каталки и сорвал с неё простыню, осматривая повреждения.       — Хуже, чем я думал, — процедил он сквозь зубы. — Это брюшное. У неё кровь льётся в полость, печень точно задетая, возможно, и селезёнка. Если не откроем её сейчас, через десять минут мы просто будем перекладывать труп в морг.       — Поднимаем в операционную? — спросила одна из медсестёр, уже подхватывая каталку.       — Да, но чёрт возьми, бежим, а не тащимся! — рявкнул заведующий, перехватывая край. — Барби, держи давление, пусть хоть что-то останется!       — Я уже, — коротко отозвался блондин, не отрывая взгляда от монитора. Каталку быстро катили по коридорам, персонал молниеносно расступался, давая им дорогу.       — Держит пульс? — резко спросил заведующий.       — Еле, если честно, — выдохнул Барби, уткнувшись в прибор.       — Ну хоть что-то, — Хосок сжал челюсти, и уже у дверей операционной крикнул: — Разбираемся быстро! Если потеряем, не прощу никому!       Двери хлопнули за ними и в воздухе повисло напряжение. Время пошло. Операционная встретила их резким светом ламп, ослепляющим даже привыкших к этому врачей. Пахло антисептиком, латексом и чем-то неуловимо металлическим — возможно, кровью, которая уже пропитывала простыню, закрывавшую пациентку.       — Быстро готовим инструменты, — рявкнул Хосок, натягивая стерильные перчатки. — Интубируем, иначе потеряем её прямо на столе.       — Давление падает, тридцать на пятнадцать! — отозвалась медсестра, вжимая кнопку экстренного переливания.       Барби стоял напротив заведующего, тоже облачённый в хирургический халат, в спешке застёгивая маску и перехватывая скальпель.       — Сердце снова рвануло, нестабильное! — крикнул анестезиолог.       — Если остановится — разряд двести! — бросил Псих, уже разрезая ткань. — Времени нет, она истекает кровью.       Барби стиснул зубы, подавая зажим, но тут же увидел, как мониторы мигнули тревожной красной полосой.       — Остановка сердца!       — Разряжаем! — заведующий рявкнул, отступая на секунду.       Медсестра подала дефибриллятор, электрический разряд прошёл через тело пациентки, заставляя его дёрнуться. Все смотрели на монитор. Ничего.       — Чёрт, ещё раз! — Псих стиснул зубы, бросая взгляд на Барби.       Парень уже весь в напряжении, сжимает пальцы в кулаки, но снова послушно подаёт всё, что требуется. Второй разряд — резкий рывок тела, и… Пульс. Тонкая линия на мониторе дёрнулась, показывая слабые, но всё же удары сердца.       — Держим её! — рыкнул заведующий, снова нагибаясь над раной.       Там, где должна была быть селезёнка, было месиво из крови и разорванных тканей. С печенью всё ещё хуже — сосуды фонтанировали, из-за чего внутренний разлив был ещё массивнее.       — Зажим! — приказал Псих, Барби моментально подал инструмент, а затем увидел, как татуированные пальцы заведующего молниеносно пережимают артерию, буквально выжимая шанс на спасение из ничего.       — Давление растёт, но слабо, — сообщил анестезиолог.       — Надо зашивать её, пока не поздно, — бросил Барби, но Хосок резко дёрнул головой.       — Нет, её печень — дерьмо. Если сейчас не перевяжем вот этот сосуд, она утонет в собственной крови через пять минут.       — Как вы хотите её стабилизировать?!       — Барби, блять, я знаю, что делаю! — заведующий даже не поднял глаз.       Казалось, его пальцы работали быстрее, чем мысли — зажим на сосуде, перевязка, экстренное ушивание, и вот уже кровотечение чуть-чуть, но замедлилось.       — Держится, но хило, — тихо выдохнул Барби.       — Она не протянет без реанимации, но у нас есть шанс, — пробормотал Хосок, наконец перехватывая иглу для ушивания.       Они сработались. Барби чётко подавал инструменты, заведующий действовал молниеносно, а команда вокруг них почти не существовала в тот момент — была только пациентка, жизнь которой висела на волоске. Время шло. Сначала пациентка держалась, но потом пульс снова пошёл вниз.       — Чёрт, ещё один разряд!       Дефибриллятор снова вошёл в работу, тело женщины дёрнулось от электрического импульса, но монитор оставался пустым. Тонкая красная линия безжалостно тянулась в горизонт, и в операционной воцарилась давящая тишина.       — Давай, сука, давай! — рявкнул Хосок, стиснув зубы так, что на скулах проступили жёсткие тени. — Барби, адреналин!       — Уже! — блондин действовал быстро, но руки дрожали.       Медсестра подала новый шприц, Барби ввёл препарат прямо в сердечную мышцу, но изменений не последовало. Монитор молчал.       — Давление? — Хосок склонился над телом, растопырив пальцы, будто мог вцепиться в жизнь пациентки и вытащить её силой.       — Ноль… — голос анестезиолога дрогнул.       — Чёрт вас дери, ещё один разряд!       — Доктор Чон… — Барби тяжело сглотнул, не в силах оторваться от экрана.       — ДЕЛАЙ, БЛЯТЬ!       Последний разряд. Тело женщины дёрнулось. Ничего. Красная линия. Монитор начал издавать протяжный звук. Руки заведующего всё ещё были в крови, пальцы до боли сжали край стола, но он знал. Он всегда знал этот момент. Тишина в операционной была абсолютной. Никто не двигался, не дышал, пока Хосок стоял, уставившись в пустоту. Он резко выдохнул, сдёрнул маску и швырнул её на пол.       — Чёрт.       Громкий звук глухого удара — кулак заведующего врезался в стену рядом с приборной стойкой. Барби стоял напротив, всё ещё сжимая шприц, сжимая скальпель, сжимая всё, что оставалось, лишь бы не сорваться.       — Время смерти? — раздался тихий голос медсестры.       — Пять сорок семь утра, — сухо добавил анестезиолог.       Хосок резко повернулся, схватил ближайший лоток и со всей силы швырнул его в металлический стол. Инструменты с грохотом разлетелись по полу.       — Чёрт возьми! — он сжал пальцы в кулак, уперевшись ими в стол, тяжело дыша, будто сам только что пробежал километровый забег.       Барби смотрел на него молча. Он видел, как уставшие плечи заведующего поднимались и опускались в глубоком, неровном дыхании. Как его взгляд, полный злости и отчаяния, не мог оторваться от уже мёртвого тела на операционном столе. Как пальцы, только что сжимавшие чужую жизнь, теперь бессильно врезались в поверхность стола.       — Ты сделал всё, что мог, — пробормотал Барби, но голос его звучал неуверенно. Хосок медленно выпрямился, откинув назад голову, чтобы просто вдохнуть, просто прийти в себя.       — Этого, блять, недостаточно.       Блондин отвёл взгляд, чувствуя, как пустота растекается по груди. Это всегда так. Это часть работы. Но, чёрт возьми, почему это никогда не становится легче?       Чон вышел из операционной быстрым, твёрдым шагом, как будто пытался вырваться из этого стерильного, пропитанного кровью и смертью пространства. На ходу сдёрнул перчатки, вымыл руки с такой силой, словно смывал не кровь, а сам факт произошедшего. Белый халат скользнул на плечи, и через мгновение он уже исчез в коридоре, оставив после себя лишь напряжённый шёпот персонала и острое чувство пустоты.       Барби остался, хотя руки тоже хотелось помыть немедленно. Он бегло отдал распоряжения: отправить тело в морг, позвонить в полицию по поводу сбитой женщины, связаться с её родственниками, если таковые найдутся. Чимин знал, что медсёстры сделают всё чётко и быстро, но проговорить вслух было необходимо — так легче справляться с этим. Спустя пару минут он сам вышел из операционной. Подошёл к умывальнику, включил холодную воду, долго мыл руки, вглядываясь в свои пальцы, теперь уже чистые, но ощущение крови на коже всё равно не проходило. Он глубоко вдохнул, поднял голову, посмотрел на себя в зеркале: покрасневшие глаза, лёгкая дрожь в пальцах, челюсть стиснута до хруста. Провёл влажными руками по волосам, зачесав их назад, затем выдохнул и поправил очки.       Заведующий исчез, и это беспокоило.       Чимин не мог объяснить, зачем именно хочет его найти, но ощущение было навязчивым. Может, сказать что-то? Но что? Что эта смерть не его вина? Что они сделали всё возможное? Он прекрасно понимал, что заведующий и сам это знал, но отчего-то его реакция была… слишком эмоциональной. Сбитая женщина на столе была не первой потерянной пациенткой в его карьере, и, судя по всему, далеко не последней. Почему это так задело Хосока? Он ведь был на войне. Видел смерти гораздо страшнее, терял людей в обстоятельствах, которые даже не поддавались медицинскому контролю. В горячих точках не было времени на попытки спасти каждого. Там смерть была такой же обычной, как завтрак или смена караула. Так почему же он так отреагировал именно сейчас?       Барби вышел в коридор, осматриваясь. Ординаторская — пусто. Туалет — пусто. Даже рискнул заглянуть в кабинет заведующего, но тот тоже был пуст. Он глубоко вдохнул, выходя на улицу через боковой вход. Прохладный утренний воздух обдал кожу, но мысли не становились яснее. Машинально подошёл к автомату с напитками, бросил мелочь, взял две банки зелёного чая. Почему-то казалось правильным принести одну из них заведующему. Проверить оставалось одно место. Барби поднял голову, скользнул взглядом вверх, на серое, ещё не до конца проснувшееся небо. Крыша. Всё просто. Крыша встретила его прохладным воздухом, в котором ещё витали следы ночной сырости. Город внизу жил своей жизнью: машины лениво катились по дорогам, редкие прохожие спешили по своим делам, не подозревая, что где-то над ними, на высоте нескольких этажей, кто-то сейчас борется с ощущением бессилия.       Барби вышел на бетонное покрытие и сразу же заметил Хосока. Тот стоял у самого края, прислонившись спиной к ограждению, одной рукой держась за металлическую перекладину, а другой лениво крутя в пальцах зажигалку. В зубах, конечно же, не было сигареты — он не курил, но привычка держать что-то в руках осталась. Глаза заведующего были устремлены куда-то вдаль, на город, на размытые огни фонарей и редкие проблески фар. Он даже не повернулся, когда Чимин приблизился, будто заранее знал, кто его найдёт.       — Упорно за мной ходишь, Барби, — пробормотал он, скользнув взглядом по блондину, но тут же снова уставившись в горизонт.       — Просто хотел убедиться, что вы не сбежали домой.       Хосок коротко фыркнул, усмехнувшись.       — Да уж. Если бы я сбегал каждый раз, когда мы теряем пациента, меня бы в больнице вообще не было.       Барби промолчал, держа в руках две банки с зелёным чаем. Он подошёл ближе, протянул одну.       — Держите.       Заведующий скользнул взглядом по банке, но брать не торопился.       — Это что, забота?       — Просто чай.       — Просто чай, — хмыкнул Хосок, но всё-таки взял банку, открыл и сделал небольшой глоток.       На какое-то время повисла тишина. Барби встал рядом, опираясь на ограждение, и сделал глоток из своей банки. Прохладный напиток немного освежал, но в голове всё равно крутились мысли о женщине, которую они не смогли спасти.       — Вы же видели смерти и раньше, — тихо сказал он, не глядя на заведующего. Хосок не ответил сразу. Только ещё раз пригубил чай, шумно вдохнул через нос, стиснув челюсти.       — Видел, — наконец произнёс он, медленно, будто раздумывал над каждым словом. — Но это не значит, что к ним можно привыкнуть.       Барби повернул голову, пытаясь понять, что тот имеет в виду.       — Это… по-другому, да? Здесь и на войне?       Хосок усмехнулся, покачав головой.       — На войне… — он замолчал, чуть прищурился, будто снова видел перед глазами что-то, что оставило глубокий след. — Там ты не пытаешься спасти всех. У тебя есть минуты, иногда секунды. Ты решаешь, кого можно вытащить, а кого уже нет. Ты учишься смотреть в глаза умирающим и говорить им, что всё будет хорошо, даже если знаешь, что нет.       Барби сжал банку в руках, почувствовав, как внутри что-то сжимается от этих слов.       — А здесь… Здесь, — Хосок посмотрел на него прямо, впервые за всю ночь, — У тебя есть все инструменты, весь персонал, все технологии. И когда ты всё равно не можешь помочь — это убивает.       Чимин молчал, просто смотрел в его лицо, отмечая, как усталость проступает в каждой линии, в уголках губ, в напряжённых бровях.       — Но это же не ваша вина, — наконец сказал он, глядя прямо в глаза заведующему. Хосок задержал на нём взгляд.       — А разве это что-то меняет?       Чимин не знал, что ответить. Потому что он понимал. Потому что сам чувствовал это всякий раз, когда приходилось смотреть в глаза родным погибших пациентов. Хосок всё ещё смотрел на него, и этот взгляд был другим. В нём не было насмешки, не было злости, не было привычной лёгкости, с которой он бросал подколки и играл в свою вечную роль человека, которому плевать. Сейчас в его глазах было что-то странно тяжёлое, почти упрямое, и Чимину стоило бы отвернуться, сделать шаг назад, отстраниться, но он не мог. Он только чувствовал, как сердце в груди стучит слишком гулко, как будто что-то важное должно было вот-вот произойти.       — Барби, — тихо сказал Хосок, и этот голос прошёлся по нервам, будто электрический разряд.       Чимин моргнул, губы непроизвольно разомкнулись, но ничего не вырвалось наружу. Только дыхание, немного неровное, потому что что-то было не так. И в этот момент Хосок двинулся вперёд. Совсем слегка, буквально на пару сантиметров, будто сам не знал, что делает, и Чимин ощутил его тепло. Тёплые пальцы скользнули по его щеке, легко, осторожно, почти невесомо, как пробное прикосновение. Он даже не понял, зачем, почему, но не двинулся, не отстранился, только глубже втянул воздух, чувствуя, как ладонь скользнула чуть ниже, к краю подбородка.       Чёрт. Он не знал, кто из них сейчас делает ошибку, но было слишком поздно. Хосок наклонился чуть ближе, глаза прищурены, дыхание медленное, ровное, но Чимин чувствовал, как между ними что-то густое и осязаемое повисло в воздухе. Он не мог оторваться от его губ, и, кажется, Хосок тоже. Он видел, как заведующий прикусил нижнюю губу, как пальцы чуть крепче коснулись его кожи. И в этот момент Барби понял, что ждёт.       Что его сердце отбивает гулкую дробь где-то под рёбрами. Что в голове мелькает паническая мысль: «А что если?» А что, если заведующий его поцелует? Что, если сейчас его рука проскользнёт дальше, к затылку? Что, если он прижмёт его ближе, крепче, сильнее? Чимин шумно выдохнул. Хосок резко замер, будто очнулся, его пальцы дёрнулись, но не отстранились сразу, словно тело ещё не догнало разум. Голова заведующего дёрнулась вбок, рука опустилась вниз, а потом он резко развернулся и отошёл, на ходу проводя ладонью по лицу.       — Чёрт.       Пак остался стоять, глядя на него, всё ещё ощущая фантомное прикосновение к своей коже, чужое тепло на своих губах, хотя к ним так никто и не прикоснулся.        — Что? — растерянно прошептал Чимин, сердце сжалось от чего-то странного, непонятного, но жгучего. Пальцы сами сжались, прежде чем он осознал, что делает.       Он схватил Хосока за запястье, дёрнул, разворачивая к себе, чувствуя, как завкафедрой резко вздёрнул голову, его тёплые, тёмные глаза сверкнули в свете неоновых ламп. Чимин смотрел на него, тяжело дыша, губы приоткрыты, грудь вздымается от эмоций, которые он не мог даже толком назвать.       «Почему ты остановился? Почему, чёрт возьми, ты всегда всё так рвёшь на полпути?»       Чимин искал ответ в этом лице — в сильных скулах, в напряжённой челюсти, в глазах, которые уже не прятали ничего. В губах, которые всё ещё были сжаты, будто в попытке сдержаться. Нахрен это всё. Он дёрнулся вперёд, а может, это Хосок подался первым. Разницы уже не было. Чимин врезался в его грудь, пальцы всё ещё сжимали запястье, но это уже не имело значения, потому что в следующую секунду он ощутил его губы. Горячие. Тёплые. Живые.       Это не был робкий поцелуй. В нём не было осторожности, не было размышлений, не было времени на раздумья. Хосок цапнул его резко, с силой, будто ему не хватило нескольких миллиметров, которые он не успел преодолеть раньше. Его рука скользнула на затылок Барби, сжала, пальцы утонули в светлых волосах. Чимин судорожно вдохнул, будто от нехватки воздуха, но не оторвался, наоборот — прижался сильнее, с каким-то отчаянием, с бешеным желанием догнать момент, который был на волоске от потери.       Тепло, тесно, вкус кофе на языке, чуть солоноватая кожа, тяжёлое дыхание, крепкие пальцы, сжимающие шею, сжимающие его до кончиков нервов. Поцелуй распадался на части, то замедляясь, то становясь более жадным, языки касались, обжигали, но никто не отстранялся, никто даже не думал о том, чтобы прервать это первым. Чимин запустил пальцы в ткань халата, сжимая её, будто боялся, что тот снова попытается отстраниться. Но Хосок не делал этого. Он глубже сжал его волосы, прошёлся по ним пальцами, наклонился сильнее, впиваясь так, что уже не было сомнений, кто первый не выдержал, кто первым пересёк границы.       Чон отстранился медленно, будто сам не хотел разрывать этот контакт, но всё же дал им обоим секунду, чтобы вдохнуть. Тяжёлое дыхание смешивалось в воздухе, их губы оставались так близко, что стоило бы всего капли, чтобы снова пересечь это крошечное расстояние. На лице заведующего появилась едва заметная, тёплая, чуть лукавая улыбка, глаза блестели тёмным огнём, каким-то внутренним, неугасаемым, но сейчас смягчённым.       — Барби, — голос звучал чуть хрипло, от поцелуя или чего-то большего, — Ну и губы у тебя…       Его большой палец медленно, лениво коснулся нижней губы Чимина, слегка оттянул её вниз, задержался там, словно изучая, пробуя на ощупь, запоминая. Блондин, кажется, даже не дышал. Он смотрел на Хосока так, будто увидел перед собой не просто человека, а нечто невозможное, что-то, что не должно было случиться, но случилось. Глаза его сверкали, светились чем-то невероятным, искрились, словно целые звёзды отражались в них, застыв в моменте, не желая растворяться.       Хосок улыбнулся чуть шире, наклонил голову, прикрывая глаза, и снова коснулся губами, но уже по-другому. Нежно. Медленно. Чуть касаясь, будто пробуя вкус. Этот поцелуй был другим — в нём не было яростного порыва, не было того голодного стремления, которое разрывало их в первом столкновении. Он был мягким, глубоко проникающим в самое сердце, с немного более долгими касаниями, с медленным прикосновением языка, с едва ощутимыми вдохами, когда каждый из них тянул момент, растягивал, позволял себе утонуть в этом. Пальцы заведующего скользнули вверх, легко прошлись по линии скулы Чимина, по его щеке, по затылку, в волосы, чуть сжимая, удерживая. Чимин, будто поддаваясь этому жесту, сам наклонился вперёд, мягко ответив, ещё медленнее, глубже. Он хотел почувствовать этот поцелуй полностью, прочувствовать каждый миллиметр чужого тепла, ощутить на губах этот вкус кофе, этот лёгкий запах дезинфектора, что уже смешался с чем-то естественным, живым, тёплым, родным.       Они целовались так, будто времени не существовало, будто больницы, крыши, холодного воздуха, бессонных ночей — ничего этого не было. Только тихий, нежный контакт, неспешное исследование друг друга, и только приятное, тянущее, распускающееся внутри ощущение, которое нельзя было назвать иначе, кроме как «правильное». Чимин расслабился, губы его были мягкими, тёплыми, послушными, Хосок медленно провёл языком по нижней губе, немного прикусил её, но не спеша, не давя — просто пробуя. Блондин дрогнул, вдохнул чуть глубже, и тогда заведующий вновь улыбнулся в поцелуй, будто сам удивлялся тому, насколько это было… хорошо.       Когда они наконец замедлились, разрывая контакт, но оставаясь всё так же близко, Барби выглядел так, словно его только что поцеловали впервые в жизни. В глазах всё ещё горели звёзды, на губах оставался след чужого тепла, а дыхание было сбито, но в этом не было ни грамма тревоги, ни грамма сомнения. Чон лишь провёл пальцами по его щеке, медленно, лениво, как будто хотел убедиться, что всё это — не сон, а потом чуть посмеялся, легко, свободно, как будто только что сделал что-то совершенно неизбежное.       Чимин всё ещё смотрел на него, дыхание тяжёлое, но не от усталости, а от чего-то большего. В глазах отражались огни ночного города, но сам он сейчас видел перед собой только его. Того самого человека, которого с первого дня хотел понять, того самого, на кого злился за несносный характер, кем восхищался за руки, что спасали жизни даже тогда, когда надежды не оставалось. Чон Хосок. Псих. Его заведующий. И в этот момент эти слова не имели ни малейшего значения, потому что впервые за всю их короткую, насыщенную совместную работу он видел его таким. Хосок скользнул взглядом по его лицу, чуть прищурился, словно сам до конца не понимал, что только что произошло, но был полностью в этом уверен. Рука так и осталась на его щеке, тёплая, сильная, уверенная, но в этом прикосновении не было ничего давящего — только спокойствие и что-то необъяснимо правильное.       — Так, — вдруг сказал заведующий, голос низкий, всё ещё немного охрипший, но в нём уже звучала характерная для него нотка. — Это точно было лучше, чем я представлял.       Чимин моргнул, слегка нахмурился, но тот уже чуть усмехнулся, большим пальцем снова проведя по его губе, как будто окончательно закрепляя момент.       — Да ладно тебе, Барби, ты же сам знаешь, какие у тебя губы. — Он прищурился, чуть наклонил голову, будто изучая. — Пухлые, мягкие… очень даже целовательные.       Блондин резко вдохнул, чувствуя, как внутри что-то сжалось от этих слов. Хосок был так чертовски уверен в себе, даже сейчас, даже после этого. Он улыбался, но в этой улыбке было что-то другое — не просто привычная издёвка, а что-то тёплое, настоящее. Чимин чувствовал, как его кожа горит, а губы всё ещё помнят прикосновение, но отступать не собирался. Он прищурился, опустив ресницы, и сам чуть подался ближе, в ответ проведя кончиками пальцев по линии челюсти заведующего, медленно, уверенно, растягивая удовольствие.       — Размечтались, доктор Чон, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли злости, только что-то поддразнивающее, почти игривое.       Хосок снова усмехнулся, чуть наклоняя голову вбок, и склонился ближе, едва касаясь губами уголка его рта.       — Ах так, — пробормотал он, и прежде чем Чимин успел что-то ответить, снова поцеловал.       Медленно. Глубоко. С тем самым вкусом, который теперь они оба собирались запомнить. Нежность, что будто растекалась в воздухе, перекатывалась между их языками, между губами, которые не спешили, изучали друг друга, которые теперь уже знали, что делать. Руки, что тянулись ближе, тепло, что невозможно было игнорировать, желание, что больше не требовало слов. Время остановилось. На крыше, под ночным небом, где-то между спасёнными жизнями и потерянными надеждами, среди усталости, запаха кофе и боли утрат, они целовались, будто так и должно было быть.       Поцелуй был растянутым, полным чего-то, что ещё не имело названия. Это был не просто импульс, не просто разряд среди ночи, не просто то, что случается в моменты слабости. Это было что-то большее.       Хосок целовал его так, будто у них было на это время, и его пальцы на затылке Чимина могли ещё немного сильнее сжать светлые волосы, а губы ещё дольше задержаться, ещё глубже вкусить этот тёплый, мягкий контакт. Барби отвечал так же — сдержанно, но в то же время слишком правдиво, без стеснения, без попыток отстраниться, без мысли о том, правильно ли это. И всё же Чон был тем, кто оторвался первым. Неспешно, словно пробовал на вкус последние секунды. Его дыхание смешивалось с чужим, пальцы остались в волосах Барби, но он чуть отклонился назад, снова прищуриваясь, вновь изучая.       — М-м, — усмехнулся он глухо, голос низкий, чуть шершавый, и пальцем медленно провёл по нижней губе Барби. — И ты ещё хотел поспорить со мной насчёт твоих губ?       Чимин вдохнул глубже, его пальцы сами по себе всё ещё лежали на плечах Хосока, ладонь ощущала тепло его шеи, кожаный ремешок халата сжался в кулаке, как будто он ещё не мог отпустить.       — Вы слишком много о них говорите, — хрипло отозвался он, сжимая губы, и впервые за долгое время Хосок увидел, как Барби не знает, что сказать.       — А как мне ещё говорить, если они такие? — заведующий усмехнулся, поигрывая пальцем, всё ещё немного оттягивая нижнюю губу. Барби чуть раздражённо дёрнулся, но не отступил.       — Я должен был догадаться, что даже в такой момент вы будете нести херню.       — Ой, Барби, — Хосок усмехнулся шире, и его пальцы наконец медленно скользнули вниз, отрываясь от чужого лица, но оставляя после себя фантомное тепло. — Тебе ещё только предстоит узнать, сколько я могу нести этой самой херни.       Чимин закатил глаза, делая вид, что его это раздражает, но его дыхание было всё ещё сбито, а в глазах горело что-то, что никак не походило на раздражение. Хосок, сдерживая новый ухмыляющийся комментарий, перевёл взгляд на город внизу, где уже постепенно начинался новый день.       — Нам пора, Барби.       Пак моргнул, тоже повернув голову, будто впервые осознал, что солнце уже встало, а внизу — больница, их рабочие места, пациенты, жизнь, которая ждёт их обратно. Он не ответил, только глубоко вдохнул, словно стараясь вернуть себе равномерный ритм, и шагнул назад, выпуская ткань халата из рук. Хосок скосил взгляд, улыбнулся чуть мягче, чем обычно, и первым двинулся к двери. Барби последовал за ним, не поднимая глаз, пока пальцы не дотронулись до губ, всё ещё ощущая этот поцелуй, его тепло, его значение.

***

      Утренний воздух в городе был прохладным, свежим, с лёгким запахом асфальта после ночной сырости. Время приближалось к семи утра, и улицы уже наполнялись людьми: кто-то шёл на работу, кто-то выгуливал собак, кто-то просто брёл в сторону ближайшего кафе, спасаясь от ещё дремлющего состояния чашкой крепкого кофе. Город шумел медленно, неохотно, будто тоже только просыпался после долгой ночи.       Чон стоял у своего мотоцикла, лениво прокручивая в руках телефон, взгляд блуждал по прохожим, но мысли крутились где-то между ночной сменой и совсем недавним моментом, который оставил на губах призрачный привкус чего-то нового. Он опустил взгляд, хмыкнул сам себе и всё-таки быстро набрал короткое сообщение.       «Ты где?»       Ответ пришёл почти сразу.

«Уже дома, почти сплю. Красный код в неотложке?»

      «Да, законный выходной. Не тратить же его на сон? Может, пожрём что-то морское, как смотришь на это? Я заеду через пять минут».

«Нет, я спать хочу».

      «Ты спал больше пяти часов сегодня на смене, бесстыжий. Скоро буду».       Чон усмехнулся, убрал телефон в карман, надел шлем и завёл двигатель. Спустя час они сидели в небольшом ресторанчике, у окна. Тёплый свет пробивался сквозь стекло, бросая блики на деревянные столы, в воздухе витал лёгкий запах рыбы и приправ. Перед ними стояли большие тарелки с морепродуктами: запечённые креветки, осьминоги, рыба в соевом соусе, рис, острые закуски. Чон ел так, будто не видел еды пару дней, с каким-то грубым, сильным аппетитом, легко и быстро закидывая в рот куски рыбы, разламывая крабовые клешни с такой естественной силой, что даже официантка, приносившая им чай, невольно задержалась у их стола, наблюдая. Чимин поднял взгляд, взял палочками кусочек рыбы, но так и не отправил его в рот, просто внимательно смотря, как его заведующий, почти сорокалетний мужик, сейчас уплетает за обе щеки, будто неделю провёл на сухом пайке.       — Доктор Чон, у вас глисты, что ли? — лениво бросил он, приподняв бровь. Хосок остановился, посмотрел на него, прищурился и, не спеша, прожевал.       — Что?       — Вы едите как человек, который неделю голодал.       — Барби, вообще-то мне почти сорок, я не могу есть как спичка, — хмыкнул заведующий, забирая с общего подноса ещё одну креветку. Чимин замер, чуть приоткрыл рот, задержал взгляд на мужчине напротив и моргнул.       — Вам почти сорок?       Хосок усмехнулся, чуть приподнял брови, допивая чай.       — А ты думал, сколько?       — Я не знаю, тридцать два? Тридцать три?       — О, спасибо, польстил.       — Да ладно… — Барби поморщился, пытаясь осознать этот факт. Он даже специально всмотрелся в его лицо: да, конечно, морщинки у глаз, да, конечно, что-то в линии челюсти выдаёт возраст, но Чон выглядел слишком… живым, слишком энергичным для своих лет.       — Вы слишком хорошо сохранились, доктор Чон.       — Я не употребляю алкоголь, не курю, ем много белка и спасаю жизни, — с довольной улыбкой выдал заведующий, снова подцепляя креветку. — И ещё, Барби, я хорошо целуюсь. Это тоже молодит.       Чимин чуть не подавился водой.       — Вы…       — Что? — Хосок прищурился, и на его губах появилась та самая улыбка, от которой хотелось или сбежать, или заткнуть его.       Блондин закатил глаза и сделал вид, что погружается в изучение своей тарелки, но внутри что-то странно тёплое разлилось по телу. Хосок довольно усмехнулся и вернулся к еде. Чимин продолжал изучать его лицо, всё ещё с трудом укладывая в голове услышанное.       — Вам почти сорок… — повторил он, будто пытаясь окончательно осознать эту мысль. — Мне двадцать восемь через пару месяцев, и это значит, что вы старше меня почти на десять лет.       Хосок склонил голову набок, лениво пережёвывая очередную креветку.       — Удивительная математическая способность, Барби. Ты умеешь считать.       — Я просто… — Барби покачал головой, отложил палочки и немного склонился вперёд, сложив руки на столе. — Я серьёзно думал, что вам максимум тридцать три.       — Польщён, малыш, — ухмыльнулся Хосок, делая очередной глоток чая.       — Не называйте меня малышом, — нахмурился Барби, сжимая губы, но тут же ещё раз всмотрелся в его лицо.       — Что теперь? — прищурился заведующий.       — Вы правда не выглядите на свой возраст, — пробормотал Чимин, покачав головой. — Ни морщин почти нет, ни седины нормальной…       — «Нормальной»?!       — Да, у вас там несколько волосинок, но это не считается!       Хосок рассмеялся, наклоняясь ближе.       — Так, подожди, Барби, это что, комплимент или упрёк?       — Скорее… недоумение, — Чимин не отводил взгляда.       — Успокойся, Барби, я просто хорошо держусь.       — «Хорошо держусь»?! Вы только что сожрали половину этого стола, как человек, которому двадцать, а не почти сорок!       — Это потому, что я не мелкий цыплёнок, как ты, который питается воздухом и кофе.       — Я питаюсь нормально, — недовольно нахмурился Барби, поддевая кусочек осьминога.       — Ты бы ещё сказал, что ешь только солнечный свет и пыльцу цветов, — Хосок подмигнул и продолжил с аппетитом уплетать рыбу.       Чимин тяжело вздохнул, покачал головой, но сделал глоток чая, словно в знак примирения.       — Вы правда не пьёте и не курите?       — Абсолютно.       — Никогда?       — Курил в юности, потом завязал. Пил на войне, но там это был вопрос не развлечения, а необходимости, — Хосок покрутил палочками в пальцах, прежде чем подцепить ещё один кусочек морепродуктов. — Теперь же не вижу смысла.       — И вообще никакого вреда здоровью?       — Ну, если не считать то, что я каждый день кричу и матерюсь, то да, чистейший образ жизни, — заведующий ухмыльнулся, смотря, как Барби тихо качает головой.       — Вы странный, — пробормотал он, сделав очередной глоток.       — А ты только сейчас понял?       — Да нет, я понял ещё в первый день. Просто теперь у меня есть новые доказательства.       Хосок громко рассмеялся и снова потянулся за едой.       — Давай, Барби, ешь, а то засохнешь от голода.       — Не всем нужно поглощать еду в таких объёмах, как вам.       — Просто я люблю вкусную еду и не вижу смысла отказывать себе в ней. Это вообще один из главных принципов жизни. Жрать, работать и не жалеть о сделанном.       Чимин усмехнулся, но не стал спорить. В конце концов, это действительно был самый логичный принцип, который он когда-либо слышал. Они продолжали есть, Хосок с прежним зверским аппетитом, Чимин уже чуть более расслабленно, но всё равно с той долей скепсиса, с которым он наблюдал за заведующим. В ресторане было тихо, вокруг только редкие разговоры посетителей, да негромкая музыка на фоне, и, казалось, что впервые за долгое время они просто сидели, без необходимости бежать к каталке, без сигнала тревоги в неотложке, без окриков «код синий».       — Так, Барби, раз уж мы тут сидим, рассказывай, — Хосок отложил палочки и лениво потянулся, запрокидывая голову назад. — Почему вообще выбрал медицину? Только не надо вот этих благородных «я хочу спасать жизни».       Чимин закатил глаза, запивая еду глотком чая.       — Ну, а если это правда?       — Барби, — заведующий хмыкнул, посмотрел на него поверх стакана. — Неужели у тебя не было хотя бы одной другой мечты?       — Почему? Была.       — Ну?       — Я хотел быть ветеринаром.       Хосок чуть не подавился рисом.       — Ветеринаром?!       — Да, что тут такого? — Барби пожал плечами, будто это было что-то совершенно очевидное.       — А, не, ну в принципе логично. Любишь животных?       — Конечно.       — Дай угадаю, в детстве подбирал всех уличных котят?       — Да, — Чимин вздохнул, с лёгкой улыбкой. — Притащил домой щенка, голубя с перебитым крылом, черепаху… Мама была в шоке.       Хосок рассмеялся, представляя себе этого мини-Барби, который носился по дворам с котёнком в руках и с блестящими глазами пытался убедить родителей оставить его.       — А теперь ты вместо котят таскаешь на руках раненых пациентов.       — Почти то же самое, — фыркнул Барби, поддевая рыбу.       — Жалеешь, что не стал ветеринаром?       — Иногда думаю об этом. Но всё-таки… я люблю работать с людьми.       — И всё-таки хочешь спасать жизни, — Хосок усмехнулся, покачав головой.       — А что вас в медицину привело? — Чимин поднял на него внимательный взгляд. Заведующий откинулся назад, задумчиво повёл плечами.       — Барби, если я скажу, что просто не мог смотреть, как люди сдыхают, ты поверишь?       Чимин не отвёл взгляда.       — Да.       Хосок усмехнулся, склонил голову набок, снова взял палочки.       — Тогда не будем об этом. Мне больше нравится представлять тебя с котятами.       — Как же вы легко уходите от ответов, — хмыкнул Барби, но не стал настаивать.       Хосок усмехнулся, продолжая есть, а Чимин только закатил глаза, но в глубине души чувствовал, что этот разговор был важен.       — Короче, у меня была мечта в детстве, — вдруг сказал Чимин, задумчиво покручивая палочки в руках.       Чон, который уже практически доел свою порцию, лениво посмотрел на него, чуть приподняв бровь.       — Барби, так ты что, мечтатель?       — Все дети мечтают, — спокойно отозвался блондин, пригубив чай.       — И кем ты хотел стать? Мы уже выяснили, что ветеринаром, но что-то мне подсказывает, что была ещё какая-то амбициозная хрень.       — Вообще-то, — Чимин поднял голову и посмотрел на него с лёгким вызовом, — Я хотел стать пилотом.       Хосок замер.       — Чего?       — Ну, пилотом. Самолёты, вертолёты, знаешь? — Чимин фыркнул.       — Барби, — Хосок вдруг наклонился ближе, сложив руки на столе, — Ты хотел быть пилотом? Ты?!       — А что такого?       — Да я теперь представляю тебя в форме, в лётных очках, — заведующий прищурился, будто реально представляя эту картину.       — Господи, вы и из этого что-то сделаете?       — Конечно. Я просто пытаюсь понять, на каком этапе твои планы резко свернули в медицину.       — Да на самом деле просто осознал, что хочу быть ближе к людям, а не к машинам.       — Ты такой… блин, Барби, ты реально такой, — Хосок усмехнулся и вдруг качнул головой, прикрыв глаза.       — Что?       — Красивый, блин. Не могу.       Чимин сначала завис, а потом резко отвёл взгляд, уткнувшись в свою тарелку.       — Доктор Чон, прекращайте, — пробормотал он, тыкая палочками в еду.       — Да чего? Барби, это факт, я же не виноват, — ухмыляясь, Хосок наклонился ближе.       — Почему у вас все разговоры к этому скатываются?       — Я просто честен. Ты думаешь, я один такой? Видел, как на тебя медсестры смотрят?       — Вы тоже смотрите.       Хосок на секунду замер, а потом медленно усмехнулся, на этот раз уже иначе — лениво, немного прищурившись.       — А ты наблюдательный, Барби.       Чимин хотел что-то ответить, но только глубже уткнулся в тарелку, понимая, что этот разговор ему уже точно не выиграть. Дождь за окном хлынул неожиданно, густыми потоками заливая улицы, стекая по стеклу мутными разводами. Утреннее солнце, которое ещё недавно пробивалось сквозь облака, теперь почти полностью скрылось за плотной стеной серых туч, и казалось, что на город вдруг опустилась тёплая, влажная дымка. Люди на улице торопливо раскрывали зонты, кто-то перебегал дорогу, спасаясь от воды, а кто-то просто останавливался под навесами магазинов, чтобы переждать этот внезапный ливень.       Пак отвёл взгляд от тарелки, посмотрел на стекло, по которому уже стекали кривые ручейки воды, и тяжело выдохнул.       — И как теперь домой?..       Хосок, как ни в чём не бывало, пожал плечами, бросив короткий взгляд на залитую дождём дорогу.       — Тут недалеко мои апартаменты. Можем заехать ко мне, переждать дождь, а потом я тебя отвезу.       — Я могу просто вызвать такси, — Барби взглянул на него с лёгким подозрением, явно ожидая какой-нибудь подвох. — Мы же промокнем на мотоцикле.       Заведующий лениво ухмыльнулся, вытаскивая карту, чтобы расплатиться.       — Может, я хочу посмотреть на тебя мокрого?       Чимин даже не сразу осознал, что тот только что сказал. На пару секунд он завис, всматриваясь в его лицо, потом моргнул, уже собираясь что-то ответить, но в этот момент заметил, как девушка на кассе странно на них посмотрела. Чёрт. Барби мгновенно отвёл взгляд, будто его только что ткнули лицом в кипяток. Хосок, конечно, всё прекрасно понял и развеселился ещё больше.       — Ой, Барби, что ты так сразу? — он фыркнул, забирая чек и сдачу.       — Вы… — Чимин всё ещё смотрел куда-то в сторону, изо всех сил стараясь не встречаться взглядом ни с заведующим, ни с кассиршей. — Вы осознанно это сказали?       — Абсолютно, — Хосок ухмыльнулся, вставая из-за стола. — Так что, ко мне?       Чимин снова посмотрел на дождь, потом на заведующего, затем снова на дождь и снова на заведующего, прежде чем закатить глаза и встать.       — Чёрт с вами, доктор Чон.       — Вот и славно, Барби, — Хосок расплылся в довольной улыбке, направляясь к выходу. — А теперь посмотрим, как ты красиво мокнешь.       Дождь хлестал по дороге плотной, тяжёлой стеной, капли били по коже, проникая в каждую складку одежды, пропитывая ткань насквозь. Видимость была скверной, но Чимин сразу сказал, что шлем должен оставаться у Хосока — заведующему важнее видеть дорогу. Тот только коротко взглянул на него, будто собирался что-то сказать, но промолчал, просто сунул шлем в руки Барби, и тот послушно закрепил его на голове не себе, а ему.       Когда они тронулись, Чимин тут же прижался ближе, без колебаний и сомнений. Холодный воздух обдавал кожу, дождь был как тысячи мелких иголок, которые оставляли за собой ледяной след. Единственное тёплое место в этом хаосе воды и асфальта — спина заведующего, твёрдая, уверенная, тёплая даже через мокрую ткань футболки. Чимин прижался крепче, обвивая руками его торс, лбом уткнулся в шею, туда, где на коже виднелись тёмные линии татуировок. Он не разглядел, что именно там изображено, но из-за дождя кожа была мокрой, тёплой, чуть пахла шампунем, чем-то лёгким, свежим, неуловимо уютным.       Путь занял пятнадцать минут — дольше, чем обычно, потому что дорога была скользкой, но Хосок вёл уверенно, не делая лишних движений, не подвергая их риску. Когда они, наконец, въехали на подземную парковку, шум дождя остался где-то наверху, затихая до глухого гула, словно кто-то набросил поверх мира толстое, тяжёлое одеяло. Чимин с трудом разжал пальцы, чувствуя, как мокрая одежда прилипла к телу. Он тут же провёл ладонью по лбу, убирая с лица мокрые пряди, но Хосок опередил его, просто запустив пальцы в светлые волосы и убрав их сам, откидывая назад так, будто это было чем-то само собой разумеющимся.       — За тридцать восемь лет никогда таких не встречал, клянусь, — пробормотал он, слегка качая головой. Чимин моргнул, пытаясь понять, что именно он имел в виду.       — Каких таких?       Заведующий не ответил, только усмехнулся, растрепав свои мокрые волосы.       Они зашли в лифт, промокшие до нитки, но ни один из них ничего не говорил. Пока кабина поднималась вверх, Барби просто чувствовал его рядом, ощущал тепло чужого тела даже сквозь липкую мокрую ткань, слышал, как его дыхание чуть шумнее обычного. На десятом этаже они вышли, подошли к одной из дверей. Чон быстро ввёл код, дверь тихо щёлкнула, пропуская их внутрь. Барби разулся первым, поморщился, чувствуя, как мокрая ткань неприятно липнет к телу. Сделал шаг вперёд, медленно оглядываясь по сторонам. Просторные апартаменты, стильные, но без лишней роскоши. Минимализм, чистота, простые цвета, тёмные оттенки.       — А вы и правда богатый, — пробормотал Чимин, оглядываясь. — Это так можно заработать в горячих точках?       Хосок сбросил обувь, сунул руки в карманы и лениво ухмыльнулся.       — Именно, малыш. Куда мне деньги-то тратить?       — Вам бы костюм хороший купить, а не гонять в своих майках, — усмехнулся Барби, но тут же поёжился от холода.       Хосок закатил глаза, но ничего не сказал, только махнул рукой в сторону коридора.       — Давай в душ. Пока согреешься, я чай сделаю.       — Вы уверены, что мне нужнее?       — Барби, если ты сейчас свалишься от переохлаждения, кто меня будет донимать на работе? Иди давай.       Чимин закатил глаза, но пошёл в сторону ванной, где уже ждало сухое полотенце и комплект одежды.       — И даже трусы?.. — он покосился на них, с лёгким сомнением.       — Новые они, новые! — проворчал Хосок откуда-то с кухни.       Барби тяжело выдохнул, но забрал всё и скрылся за дверью. Пока он был в душе, Хосок успел заварить чай, расставить чашки, достать из шкафа что-то сладкое. Кухня наполнилась запахом чего-то мятного, горячего, уютного. Когда он услышал, как выключилась вода, то только усмехнулся и потянулся, зная, что теперь его очередь. Когда Чимин вышел из ванной, горячий пар ещё клубился за его спиной, пропитывая воздух тёплой влажностью. На нём была чужая одежда: тёмные спортивные штаны, мягкая футболка, которая хоть и подходила по размеру, но всё равно казалась чужой. «Чужой» в самом лучшем смысле этого слова — тёплой, удобной, пахнущей чем-то лёгким, неуловимо хосоковским.       Он медленно прошёл вглубь квартиры, ведя пальцами по влажным волосам, приглаживая их, но остановился, когда увидел накрытый стол. Две чашки, пар поднимается вверх, ложка с мёдом рядом, что-то сладкое на тарелке. Он моргнул, прежде чем повернуть голову. Чон стоял у холодильника, вытирая волосы полотенцем, тоже уже переодетый, в такой же домашней, удобной одежде. Но всё равно, даже в этом простом виде он выглядел по-другому. Расслабленно, уверенно, как человек, который чувствует себя здесь дома.       — Чай пьёшь? — бросил он, даже не поднимая глаз.       — Уже заметил, — Чимин скользнул взглядом по столу. — Вы что, готовиться к моему визиту начали заранее?       — Конечно, — Хосок ухмыльнулся, убирая полотенце на плечо. — Я же знал, что ты не устоишь.       — От чего?       — От моего обаяния.       — Господи, доктор Чон, — Барби тяжело вздохнул, подходя ближе, — Я от дождя не устоял, а не от вас.       — Всё равно оказался в моей квартире. Так что по факту я всё ещё прав.       Чимин сел, закатил глаза, но чашку взял, обхватывая её пальцами, чтобы согреться. Хосок опустился напротив, лениво потянулся, потом взял ложку, зачерпнул мёд и спокойно опустил его в чашку Барби. Чимин замер, а затем медленно поднял взгляд.       — Что это сейчас было?       — Добавка для моего любимого подчинённого, — Хосок усмехнулся.       — Я вообще-то без сахара пью.       — А теперь с мёдом.       — Вы…       — Барби, просто пей, — Чон ухмыльнулся и потянулся к своей чашке. Блондин прищурился, но не стал спорить, только взял ложку и медленно размешал напиток, прежде чем сделать глоток.       — Неплохо, — пробормотал он, отводя взгляд.       — Ну вот. Всё-таки иногда я в чём-то прав.       — Иногда.       — Часто.       — Иногда.       — Барби, ты пьёшь чай с мёдом, который тебе сделал я, в моей квартире, в моей футболке, после того, как мы целовались на крыше. Ты вообще понимаешь, насколько я сегодня прав?       Чимин подавился.       — Вы…       — Что? Факт.       — Вы!       — Можешь продолжать, я люблю слушать, как ты бесишься.       Барби тяжело выдохнул, решив не вести этот разговор. Хосок довольно усмехнулся и сделал глоток своего чая. Чимин сидел, опираясь локтем на стол, и рассеянно наблюдал, как капли дождя стекают по панорамным окнам, оставляя на стекле извилистые дорожки. Мир за окном был размытым, серым, будто кто-то включил фильтр с мягкими оттенками. Город засыпал под этим дождём, улицы пустели, а воздух внутри был тёплым, пахло чаем и чем-то неуловимо домашним.       Тёплый душ и горячий чай сделали своё дело — Барби выглядел сонным. Он то и дело лениво потирал глаза пальцами под очками, раз в пару минут тяжело выдыхал, будто боролся с подступающей дремотой, но стоило ему прикрыть веки хоть на секунду, как тут же раздавался голос заведующего.       — Барби, не спи.       — Я не сплю, — пробормотал Чимин, моргнув и чуть выпрямившись. Хосок усмехнулся, сложив руки на столе.       — Ты выглядишь так, будто в следующий момент уронишь голову в чашку.       — Я не сплю, доктор Чон.       — Пока ещё.       — Вы говорите, как будто мне нельзя вырубиться.       — Можно. Просто ты выглядишь слишком мило, когда зеваешь, а я хочу посмотреть ещё.       Чимин хмуро прищурился, сжав губы, но тут же всё равно зевнул, потянувшись и закрыв рот ладонью. Хосок рассмеялся.       — Вот о чём я и говорил.       — Вам скучно, что ли?       — Да нет, мне весело.       — Я выгляжу усталым, а вы смеётесь надо мной. Великолепный начальник.       — Барби, ну не будь ты таким занудой, — Хосок потянулся, опираясь на спинку стула. — Давай просто представим, что мы обычные люди, у которых есть обычный выходной, и мы можем потратить его на всякую ерунду.       — «Всякая ерунда» — это смотреть, как я зеваю?       — Ну, например.       — Господи.       Чимин снова потёр глаза, снял очки, положил их на стол и тут же на автомате потянулся пальцами к переносице, чуть нажимая, будто пытаясь снять усталость.       Хосок замер.       — Барби.       — Мм?       — Ты знаешь, что ты без очков выглядишь ещё милее?       Чимин застонал, натягивая на лицо ладонь.       — Доктор Чон…       — Что? Факт.       — Может, вы выдохнете?       — Я очень расслаблен, Барби, и тебе советую.       Блондин покачал головой, но не смог сдержать лёгкую усмешку, и это, кажется, только больше развеселило Хосока.       — Всё, давай, пей чай и наслаждайся жизнью.       — Я наслажусь тишиной, если вы замолчите.       — О, так ты хочешь тишину наедине со мной? Барби, это намёк?       — Господи, выноси меня отсюда.       Хосок громко засмеялся, а Чимин только прикрыл глаза, собираясь с силами, чтобы как-то пережить этот день в компании заведующего, который почему-то решил не давать ему спать. Чимин продолжал пить чай, чашка приятно грела пальцы, а горячий напиток медленно растекался по телу, окончательно расслабляя после утреннего ливня. Он всё ещё сидел без очков, лениво прищуриваясь на окно, наблюдая, как дождь неспешно стекает по стеклу, как капли собираются в тонкие струйки, как мир за пределами квартиры кажется размытым и бесконечно далёким. Он настолько погрузился в это сонное состояние, что даже не заметил, как чужие пальцы вдруг мягко забрали чашку из его рук. Он моргнул, но прежде чем успел понять, что происходит, почувствовал касание. Тёплые пальцы под подбородком, лёгкое, но уверенное движение вверх. И затем — губы.       Чужие, тёплые, чуть влажные, мягкие, запросто, но уверенно накрыли его собственные, слизывая сладость чая с мёдом. Чимин резко вдохнул, выронив короткий, почти неслышимый стон в чужие губы. Чёрт. Слишком неожиданно. Слишком хорошо. Губы Хосока двигались медленно, с той самой ленивой уверенностью, с какой он всегда делал всё — будь то операции, его фирменные подколки или эти поцелуи, которые Барби, кажется, начинал запоминать на вкус. Блондин не сразу понял, что уже ответил. Что сам чуть склонился ближе, что сам позволил этим губам дольше задержаться, что сам, кажется, не хотел, чтобы это заканчивалось. И тогда он услышал.       — Чимин… — глухо, тихо, совсем не так, как звучало «Барби». Он резко открыл глаза, губы всё ещё касались, дыхание смешивалось, но теперь было нечто другое.       — Ещё раз, — пробормотал он, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, будто раньше он даже не знал, насколько приятно слышать своё имя из его уст. Хосок снова легко, едва ощутимо скользнул губами по его нижней губе, прежде чем чуть прикусить её.       — Чимин.       И Барби понял, что ему нужно намного больше. Чимин чувствовал, как это имя, произнесённое низким, чуть срывающимся голосом, проникает в самую глубину, оставляя после себя что-то тёплое, неясное, но слишком приятное. Он сам не понял, как пальцы сжались на ткани чужой футболки, как дыхание стало глубже, как губы снова потянулись вперёд, будто сами решая, что одного раза мало. Хосок не торопился, словно проверяя, сколько тот готов вынести, медленно двигаясь, задерживаясь, позволяя Барби самому сделать выбор, самому пересечь эту тонкую грань между ожиданием и действием.       И Чимин пересёк.       Он ответил поцелуем, мягким, но неуверенным, как будто сам удивлялся тому, что делает. Он ощущал вкус мёда, теплоту дыхания, чувствовал, как пальцы Хосока, что до этого были на его подбородке, плавно скользят к щеке, а потом дальше, в волосы, чуть сильнее сжимая светлые пряди. Этот поцелуй был медленным, не похожим на прежний — не взрывным, не резким, а чем-то затягивающим, с каким-то странным, ленивым, но безумно приятным растягиванием момента, где каждый новый вдох становился важным, а каждое движение — продуманным. Хосок целовал так, будто хотел оставить след, будто хотел, чтобы это врезалось в память так же, как голос, произносящий имя. Чимин сжал пальцы на его плече, отвечая глубже, позволяя этим касаниям забрать из него всё напряжение, всё сомнение, всё, что мешало просто наслаждаться.       И тогда Хосок снова усмехнулся, но не разрывая поцелуй, а просто медленно наклоняя голову вбок, позволяя себе чуть дольше задержаться на его губах, словно пробуя их на вкус, будто выжидая ещё одну реакцию, ещё один крошечный вздох, ещё один дрожащий отклик. Чимин понял, что его тело больше не подчиняется разуму, что руки сами по себе скользят вверх, задевая чужую шею, что дыхание сбивается не от смущения, а от чего-то намного более глубокого. А потом Хосок вновь пробормотал, почти касаясь губами:       — Чимин.       И Барби понял, что всё, что было до, — это только начало.       Чимин подался вперёд, будто уже не мог остановиться, хватаясь за чужие руки, сжимая их, словно боялся, что Хосок вдруг остановится, прервёт этот момент. Но тот понял всё правильно. Пальцы заведующего скользнули ниже, уверенно обхватили его талию, и в следующий момент Барби почувствовал, как его поднимают, как сильные руки переносят его со стула, пересаживая прямо на край стола. Он даже не успел понять, как оказался в таком положении, но прежде чем мозг успел отреагировать, Чон встал между его раздвинутых колен, а тёплые губы снова накрыли его собственные. Это больше не был медленный, осторожный поцелуй. В нём было что-то жадное, требовательное, будто заведующий хотел запомнить его вкус, забрать, оставить на себе этот тёплый отпечаток.       Блондин судорожно вдохнул, чувствуя, как ладони скользят по его талии, чуть сжимают бёдра, и сам рефлекторно сжал пальцы на чужих плечах, будто стараясь за что-то удержаться. Хосок целовал иначе. Теперь его губы не просто касались, не просто пробовали, а двигались лениво, но с какой-то тёплой настойчивостью, словно изучая каждый миллиметр. Он наклонял голову, смещался вбок, оставляя лёгкие, но намеренные поцелуи на уголке губ, потом на скуле, на носу, а затем плавно опустился ниже, коснувшись подбородка, лёгким движением прикусывая кожу. Чимин задрожал. Тёплое дыхание касалось его шеи, губы медленно опускались вниз, чуть влажные, мягкие, перемежающиеся с ленивыми касаниями языка, и Барби чувствовал, как его дыхание срывается.       — Чон… — тихо выдохнул он, сам не замечая, как голос дрогнул. Заведующий едва приподнял голову, снова усмехнулся, скользнув взглядом по его лицу.       — Барби, что, нравится?       Чимин не ответил. Но его глаза, его губы и дыхание сказали намного больше. Хосок хмыкнул, снова опустился к его коже, теперь уже касаясь линии ключиц, чуть сильнее сжимая талию, как будто чувствовал, насколько тот отзывчивый.       — Знаешь, — выдохнул он, между поцелуями, — Ты такой…       — Какой? — Чимин не узнал свой голос.       — Мягкий. Горячий. Очень приятный.       Его губы снова скользнули к шее, и Барби не удержался, подавшись вперёд, сильнее сжимая чужие плечи.       — А ещё ты слишком быстро сдаёшься.       Чимин напрягся, чуть открыл глаза, в которых всё ещё плавали тени чего-то непонятного, нового.       — Это значит, что мне нужно сопротивляться?       — Нет, — Хосок снова улыбнулся, наклоняясь к его уху. — Это значит, что мне чертовски нравится, как ты мне поддаёшься.       Чимин задохнулся. Пальцы Хосока на его талии сжались сильнее, губы снова прижались к его шее, а Барби понял, что назад дороги уже нет. Их поцелуи становились всё глубже, всё медленнее, но в этом медленном, тянущем ритме было что-то слишком… утомительное. Чимин чувствовал, как тело становится тяжелее, как усталость, которую он забыл во время касаний, снова накрывает его, смешиваясь с этим странным, сладким ощущением возбуждения. Он не мог остановиться, не хотел, но где-то на задворках сознания понимал, что дыхание уже сбито не только от поцелуев, а глаза начинают закрываться сами по себе.       Хосок это тоже заметил. Он чувствовал, как Барби становится мягче в его руках, как пальцы на его плечах сжимаются уже не от желания, а от инстинктивного поиска опоры. Он даже услышал, как тот слегка вздохнул, губы чуть разомкнулись в полуосознанном движении, будто он уже наполовину во сне. Заведующий тихо хихикнул, склонил голову к его уху, чуть скользнул носом по щеке, затем по виску.       — Барби, ты что, засыпаешь?       Чимин чуть дрогнул, попытался поднять голову, но не смог. Только медленно приоткрыл глаза, в которых всё ещё было слишком много тумана.       — Нет, — хрипло выдохнул он, но получилось неубедительно. Хосок усмехнулся, чуть отстраняясь, всё ещё держа его за талию.       — Малыш, я, конечно, польщён, что довёл тебя до такого состояния, но…       — Заткнитесь.       Чон громко рассмеялся.       — Во-первых, ты ещё не готов, Барби, — он лениво, с тёплой улыбкой провёл ладонью по его затылку. — Во-вторых, пока сам не попросишь, я не пересеку черту.       Чимин слабо прищурился, но не успел ничего сказать, потому что заведующий легко прикоснулся носом к его виску и усмехнулся.       — В-третьих, ты хочешь спать. И если я сейчас не уложу тебя, ты просто повиснешь на мне, как коала, и отрубишься прямо здесь.       Чимин не ответил, только слабо дёрнулся в его руках, но не отстранился, а Хосок чуть сильнее сжал его талию, плавно помогая ему сползти со стола, чтобы тот не рухнул, как тряпичная кукла.       — Пойдём, малыш, спать. Я лягу рядом, если хочешь, можешь обнять, но нам хотя бы пару часов поспать.       — Ты… — Чимин моргнул, глядя на него, будто сражаясь с собственной сонливостью.       — Я?       — Ты слишком… — он не договорил, потому что в следующий момент Хосок просто подхватил его на руки и, не дожидаясь возражений, уверенно понёс в спальню.       Хосок без труда подхватил Барби на руки, ощущая, как тот совершенно не сопротивляется, только мягко прижимается к нему, словно уже наполовину во сне. Чимин издал слабый вздох, но не возражал, не пытался вырваться — лишь чуть сильнее прижался лбом к его плечу, позволяя себе принять это тепло.       — Ты даже не споришь, Барби, — усмехнулся Хосок, уверенно шагая по коридору в сторону спальни.       — Я устал, — пробормотал Чимин, зарывшись носом в его шею, голос звучал уже тише, немного глуше, будто он действительно начинал засыпать.       — Да ну? А я думал, ты просто хочешь ещё.       Барби тихо, сонно зарычал, но даже не попытался отстраниться, только глубже вдохнул, а Хосок почувствовал его дыхание у себя на коже. Блять. Он сглотнул, но не стал останавливаться, сильнее сжал руки на чужой талии, медленно заходя в спальню. В комнате было темно, лишь лёгкий свет из окна размывал тени, делая всё мягче, спокойнее. Хосок аккуратно опустил Барби на кровать, почувствовав, как тот мгновенно расслабился, потянувшись в попытке устроиться удобнее.       — Барби, да ты и правда маленький котёнок.       Чимин только сонно фыркнул, но, кажется, был уже слишком на грани сна, чтобы спорить.       — Ну что, малыш, лезть ко мне с поцелуями в следующий раз будешь, когда выспишься?       Барби приоткрыл один глаз, посмотрел на него с лёгким раздражением, но в этом раздражении не было злости. Только что-то другое.       — Ложитесь уже, — пробормотал он, сжав пальцы на краю одеяла.       Хосок не стал дразнить его дальше. Он быстро снял футболку, отбросил её в сторону, легонько тряхнул волосами и лег рядом, не касаясь, не навязываясь. Но стоило ему устроиться на подушке, как Барби сам двинулся ближе. Медленно, неуверенно, но в итоге его рука легла на чужую грудь, а нос зарывался в тёплую кожу у ключицы, будто он сам не осознавал, что делает.       — Тепло, — глухо пробормотал он, почти бессознательно. Хосок чуть напрягся, но быстро расслабился, усмехнувшись.       — Ну всё, Барби, я официально твоя грелка.       Чимин не ответил. Он уже засыпал, а Хосок смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то странно сжимается. Он не привык к таким моментам. Не привык, чтобы кто-то вот так доверялся. Но ему почему-то нравилось.