Мое море

Летняя пора с гордостью заявляет о себе, придавая городу новые краски с восходом солнца. От моря освежающими потоками тянется ветер. Это делает день еще более приятным. Мимо лапшичной, где я работаю, сегодня прошло лишь несколько людей. Вероятно, мало кому захочется бродить под палящим солнцем. Вместе с моим наставником Ринго и его отцом, мы сумели обслужить пару постоянных посетителей, что крайне лестно отозвались о холодной лапше, приготовление которой Ринго освоил совсем недавно. Он сдержанно, но очень искренне улыбался, точно гордился собой. Я радовалась вместе с ним, гордилась и восхищалась. По крайней мере, однажды, благодаря тому, что он меня научил, я тоже смогу дарить пользу и радость людям: какая прелесть. Чуть позже полудня мы принялись наводить порядок в заведении. Каждый был занят своим делом - отец Ринго скрупулезно исследовал полученные деньги и различные документы, сам Ринго решил перебрать запасы продуктов, а мне поручили уборку. Я подметала пол, оставаясь в приятном умиротворении от тишины сегодняшнего дня, и мечтала о море. О том, как оно встретит меня, когда я вернусь в свой крохотный уютный домик на всеми забытом берегу. Движение волн хаотично, поэтому завораживает. Но так спокойно…В этом уголке Земли каждое мгновение, каждый глоток свежего воздуха предназначен лишь для меня. «И может, для Мизу?…» – пронеслась вдруг трепетная мысль. Я остановилась и на мгновение вернулась в реальность. «Нет» – отмахнулась я, продолжая работу. «Мы жили под одной крышей когда я была еще совсем малышкой, а она была юной и потерянной. Теперь же, стало очевидно, что она выбрала совершенно другой путь: в мыслях о мести и поиске сражений с теми, из-за кого она была вынуждена бороться за жизнь с самого рождения. Сворачивать с него она не собирается. Я каждое утро молюсь духам о ее безопасности. Пусть у нее будут силы победить и снова вернуться…ко мне. Она…всегда возвращается. Как бы ни был силен человек в одиночку - ему нужно место, нужны люди, к которым он может прийти, когда душа того требует» – от этих мыслей на моем лице появилась тоскливая улыбка. Я скучаю. Мои раздумья прервали уверенные шаги Ринго. Он хитро хихикал и лицо его сияло от радости. Приглядевшись, я заметила в руках парня письмо. В эту секунду внутри меня что-то ожило и вспыхнуло, словно зажгли фителек свечи Я подбежала к нему и с надеждой спросила: – Должно быть, это письмо от Мизу! Так ведь? Ринго довольно помычал и пригласил прочесть его за одним из столов. «Здравствуй, Ринго. Все идет своим чередом. Я надеюсь, что ты и твои близкие также в порядке. У меня есть дело в городе, я собираюсь приплыть уже через несколько дней. Прошу, передай моей Ханаэ, что я проведу здесь пару дней. Благодарю, что…присматриваешь за ней» – пишет Мизу. Пытаясь сдержать волнение, я поглаживаю уголки письма пальцами и чувствую, как к лицу приливает румянец. Ринго говорит спокойно, его тон ободряюще ласков: – Скорее всего, письмо дошло немного позже, чем было написано, так что я думаю, она будет здесь уже сегодня, подожди немного. *** Солнце скрылось, оставляя нас в приятных сумерках. Я зажигаю масляные лампы и вешаю фонари у входа, пока Ринго выполняет заказы, приходящие один за другим. Я очень отчетливо ощущаю спешку в действиях моих коллег и стараюсь придерживаться этого ритма: готовлю напитки, разношу еду и приветствую посетителей. Поправляя один из фонарей у входа, я немного забываюсь, всматриваюсь вдаль дороги, ведущей к закусочной, и замечаю знакомый силуэт. Все внутри замирает, а слух притупляется. В попытке прийти в себя, я непривычно медленно возвращаюсь к работе. Мне не хочется заглядывать в глаза посетителям и мило с ними беседовать. Моя улыбка еле заметна и, будто, не предназначена никому из окружающих. Настигшая меня тишина нарушается, когда я слышу, что в лапшичную кто-то вошел. Я поднимаю глаза и вижу долгожданную гостью. – Мизу! – уже подходит к ней Ринго. Ее лицо не выражает ярких эмоций, но для кого-то вроде меня, знавшей ее уже много лет, заметно, как теплеет ее взгляд. Она обнимает парня одной рукой и проходит дальше. Когда она приближается, мое волнение достигает пика и, вместо желанных объятий, я рефлекторно отшатываюсь. – Здравствуй, Мизу! – говорю я спустя несколько секунд молчания. Я стараюсь искренне улыбнуться и смущенно смеюсь, пытаясь сгладить неловкость. – Здравствуй, Ханаэ – ее улыбка добрая, нежная. Должно быть, все в порядке. Она снимает шляпу и даже очки, скрывающие, ненавистные японцам, голубые глаза. В маленьком родном городке можно, по крайней мере, на минуту снять «броню» и расслабиться. Мизу садится за свободный стол и делает заказ у Ринго. Уходя на кухню, он хлопает меня по плечу и весело произносит: – Твой рабочий день окончен, мы совсем скоро закрываемся. Прошу, поужинай. Я принесу и твою порцию лапши. Я благодарно улыбаюсь ему и сажусь рядом с Мизу. Я чувствую, как она изучает меня взглядом, пока я не могу отвести глаз от своих коленей. С мягким касанием она заправляет прядь моих волос за ухо и вкрадчиво произносит: – Как ты, Ханаэ? С нашей последней встречи ты…так повзрослела. – Год прошел – я прошептала грустно, не поднимая глаз. *** Небо стало совсем темным, но свет фонарей, развешанных по периметру моего дома, позволял нам с Мизу умиротворенно сидеть на песке и любоваться звездами, слушать колыбельную беспокойного моря. Я обнимаю колени одной рукой, а пальцами другой вожу по чужой руке, по сбитым костяшкам «самурая», по шрамам, заметно выступающим на огрубевшей коже - это производит на меня какой-то гипнотический эффект. Она сидит расставив ноги, опирается на ладони и, смотря наверх, начинает говорить так непринужденно и свободно: – Давно у меня не было ночи, посвященной звездам. Они всегда у меня над головой, но времени их разглядеть нет почти никогда. Я поднимаю голову, встречая глазами лишь ее профиль. Ее глаза блестят так искренне, словно выражают детский интерес. Замечая это, я расплываюсь в улыбке. Несмотря на то, что нам не суждено разделять вместе каждый день, в моменты редких встреч я всегда вижу ее именно такой, какой она была в годы своей невинной юности. В свои восемнадцать она уже была преисполнена идеей о мести и желала начать свой путь, однако тогда она еще не подозревала о том, какой ценой ей достанется каждый шаг. За несколько месяцев она получила столько ранений, сколько я еще не видела на ней никогда с тех пор. Как рассказывала тетушка Эми, она нашла ее обессиленную, упавшую без сознания на мосту, по которому прошло много людей, но никто даже не взглянул на ее дочь. Тогда, с большим трудом, как она говорила, она приволокла Мизу в свое пристанище и самолично остановила кровь из ран, привела девушку в нормальный вид. Тетушка очень любила эту историю, любила вспоминать свой героизм и самоотверженность. От своих мыслей я очнулась лишь тогда, когда обнаружила себя, прижавшуюся к Мизу, как бездомный котенок, крепко обхватывая ее руку, будто это не позволит ей уйти. Перевожу глаза на ее лицо и вижу, что она совершенно спокойна, ей это…даже нравится? Уголки ее губ самодовольно подняты. – Когда ты была ребенком, то всегда так прижималась ко мне - за приемами пищи, во сне, на прогулке, помнишь? - произносит Мизу с доброй ухмылкой. Я киваю, все так же прижимаясь к ее плечу. Она вдруг вздыхает, словно предается каким-то воспоминаниям. Я снова поднимаю голову в ожидании следующих слов, но она лишь аккуратно встает и говорит: – Мне нужно зайти в воду, помыться. Я растерянно киваю и отворачиваюсь, позволяя ей спокойно оголиться. Через пару минут я слышу всплеск воды и робко поворачиваю голову. Я улавливаю взглядом высокую подтянутую фигуру, заходящую глубже в море, и жутко краснею. Однако отвернуться я уже не в силах, наблюдаю за каждым ее движением. «Красиво» - вдруг звучит мой шепот, и в голове проносятся мысли о ее утонченности и необыкновенности. В конце-концов, она - единственная полукровка, которую я когда-либо встречала, и все ее черты - искусство. Привычка наблюдать за ней сохранилась у меня с малых лет. Ее постоянная сосредоточенность меня завораживала. И чем больше я смотрела на нее, тем больше замечала деталей: ее мимика, жесты, язык тела - именно эти незаметные, на первый взгляд, мелочи и отличали ее от всех, с кем я взаимодействовала на протяжении всей жизни. Не знаю, особенность ли это европейской крови или ее, как личности, но каждую ее черту я храню в памяти. И в сердце. *** Заходя в дом, я осторожно тушу каждый из фонариков, а в комнате включаю масляную лампу: вычурную, украшенную так, словно она усыпана цветами. Мизу оборачивается, заметив ее, и говорит: – Разглядев ее, я вспомнила о тебе, Ханаэ. Надеюсь, она оказалась столь же полезной, сколько красивой. Я улыбаюсь, разглядывая как в лампе разгорается робкое пламя, и вкрадчиво отвечаю: – Да, я пользуюсь ей с тех пор, как ты отправила. Эти полгода с ней все так же в порядке. Готово два спальных места, расположенных близко друг к другу. Я подхожу к Мизу, преисполненная каким-то невинным смущением и желаю ей доброй ночи. Она улыбается и особенно нежно гладит по волосам, уделяя пару минут на то, чтобы осторожно поиграть с ними. – Доброй ночи. Мои глаза слипаются от ощущения усталости за весь день, о котором я и не думала, пока была на ногах. Может, в полусонном бреду я шепчу что-то вроде «Можно я подержу тебя за руку?», потому через мгновение чувствую поглаживания по руке и обессилено держусь лишь за указательный палец Мизу, проваливаясь в сон. *** Я открываю глаза, чувствуя как прохладный ветер приятно обдувает мое лицо. Должно быть, Мизу открыла окно. Я приподнимаюсь на руках, чтобы оглядеться. Мизу нет. Что-то больно колит в сердце, но я лишь глубоко вдыхаю, выдыхаю и принимаюсь убирать спальные места, складывая все в шкаф. Убирая вещи, предназначенные для Мизу, я невольно замираю перед шкафом в осознании, что храню два комплекта для сна, несмотря на то, что живу совершенно одна. Зачем? Чтобы раз в вечность принять Мизу в моем доме. Я всегда жду ее, даже когда понимаю, что она ушла уже очень далеко от этого места. В глазах все размывается и слезы как-то робко капают на покрывала, которые я держу в руках. Однажды она уйдет так далеко, что уже не сможет найти дороги сюда. Я не могу жить ожиданием. Я убираю белье в шкаф и утираю слезы, пытаясь успокоиться. Мне требуется какое-то время сидеть без чувств и без движения, перед тем как я снова почувствую себя живым человеком. Затем я неловко встаю на ноги и выглядываю в окно. Вдалеке я замечаю Мизу, идущую со стороны шумной городской улицы, и сосредотачиваюсь на приготовлении завтрака. Мизу выглядит живой и радостной, вероятно от того, что подышала свежим воздухом, встретилась с Ринго и сделала свои важные дела, о которых упоминала в письме. Я пожимаю плечами в ответ на свои догадки и подаю наши тарелки с овощным супом. Я нежно улыбаюсь ей в знак приветствия, мы складываем руки для тихой благодарственной молитвы и лишь после начинаем есть. Закончив с едой, Мизу вдруг спрашивает: – Хочешь к морю, Ханаэ? Я поднимаю на нее глаза и тихо отвечаю: – Хочу. Она подает мне руку и, выйдя из дома, мы начинаем нашу прогулку вдоль берега. Сегодня облака тоскливо серые, не позволяющие ни одному солнечному лучу потянуться к земле, воздух холодный ровно настолько, чтобы возвращать к жизни, а море ленивое, бесцветное, волнующееся, словно в ожидании чего-то. – Мизу… – шепчу я. – М? – она заглядывает мне в глаза. – У тебя ничего не болит? Она ласково улыбается и, в попытке уверить меня, сжимает крепче мою руку и отвечает: – Ни одна рана не ноет. Не беспокойся, Ханаэ. Я грустно прижимаюсь к ее плечу и чувствую, как слова застревают в горле. Что бы я сейчас не сказала, она все равно пойдет по головам, ставя на кон свою собственную жизнь. Внутри так горько от подступающих слез, которые я не могу выпустить. Но тяжелая тишина прирывается, когда девушка снова придается воспоминаниям от моих прикосновений. – Ты помнишь тот день, когда попала домой? Я качаю головой, с любопытством заглядывая ей в глаза. Она удивленно вскидывает брови, но после лишь треплет меня по волосам и начинает свой рассказ: – К тому моменту я уже месяц жила здесь, помогая матери по хозяйству. Это был весенний вечер, смеркалось, а я возвращалась с рынка с продуктами… – она вдруг замолкает с удрученным выражением лица –Я заметила, что мужчина шатающиеся походкой идет на маленькую девочку в каком-то промозглом переулке. Ты съежилась так, что и ребенка в тебе разглядеть было сложно, но не мне –она нахмурилась – Я колебалась лишь минуту, а затем подбежала, притворившись старшим братом, что искал тебя. Это обесчеловеченное нечто недовольно покачнулось и пошло в обратном направлении, а тебя я за ручку отвела в этот самый дом, который сейчас ты называешь своим. Ты тогда выглядела слишком хрупкой, исхудалой, почти прозрачной. Тебе, может, лет семь было. Не помнишь, вероятно, потому, что и не жила тогда вовсе. Что тут запоминать? - она грустно вздыхает, обращая взгляд к морю. – Почему ты решилась на это? Почему просто не прошла мимо? - неосознанно стыдливо прошептала я – Потому что…когда-то я была такой же беззащитной девочкой, которой всегда холодно, голодно и страшно. Я видела бесчеловечность И я знаю, какого это - бояться каждого прохожего, потому что не знаешь, подадут они тебе руку или пнут. Увидев тебя, мое сердце рвалось из груди, желая защитить, Ханаэ. – Я помню твою историю, дорогая - вдруг вырвалось у меня столь непривычное выражение - но ведь даже пережив ужас, не каждый способен на сострадание и далеко не у каждого хватает сил на спасение чужих душ, когда своя вдоволь истерзана. Я останавливаюсь, нежно обхватывая чужие ладони и, стоя лицом к лицу, произношу с непривычной мне уверенностью в голосе: – Ты знаешь, я восхищаюсь тобой, Мизу. Я… Я замолкаю на полуслове, все же не решаясь сказать вслух что-то очень важное, и отступаю, позволяя Мизу снова направить нас умиротворенно бродить по песку у самой воды. – Расскажешь еще что-нибудь? – воркую я почти по-детски - Например, как так получилось, что я осталась жить с тобой и тетушкой Эми? Мизу набирает воздуха в грудь и начинает рассказ, воспрянув духом: – Мать была очень недовольна появлению лишнего рта и желала поскорее устроить тебя в приют или…сразу в притон. Ей, кажется, было плевать. Но места не нашлось. Один приют на весь город - и в том никто не ждал нового воспитанника. Эми была раздосадована и совершенно потеряна в своих тревогах. Я, конечно, могла ее понять, но вместо того, чтобы лишний раз ссориться с ней, я работала, много, чтобы мы могли позволить себе принять нового члена семьи - последние слова Мизу выделяет с особой нежностью. Я вдруг чувствую, что хочу прижаться губами к ее щеке. В детстве так я выражала высшую степень благодарности и доверия к моей названной старшей сестре. Но сейчас…это, наверное, неуместно…Я лишь сосредоточиваю взгляд на линии ее челюсти, пока она не поворачивает свое лицо ко мне с абсолютно счастливым, даже игривым выражением. Ах, моя милая Мизу. Она выросла безупречно черствой, всегда готовой к битве, но хранит столько трепета к девочке, для которой когда-то не пожалела своего сердца. Мизу осторожно тянет мою руку вниз и лишь когда я ловлю ее взгляд, я, наконец, могу ясно расслышать, что она говорит. – Давай присядем здесь? Ты, верно, устала. Мы садимся так, что вода едва может коснуться наших ног. Чем ближе море, тем больше волшебства момента теплится внутри нас. Мизу заботливо приглашает расположиться на ее коленях. Я ложусь, смотря вверх, прямо на ее лицо, и что-то вдруг снова нагоняет на меня тоску, когда я спрашиваю: – Что заставило тебя уйти, Мизу? Она вздыхает не то чтобы грустно, скорее, устало, как вздыхают взрослые, перед тем как поделиться с ребенком тяжелым известием. – Я всегда знала, что уйду. Меня не испугала боль, которую я почувствовала, когда рухнула без сил, без надежды на спасение. По правде говоря, осознание того, что каждый сам за себя, лишь разожгло во мне рвение сражаться ради мести. Однако я пыталась привыкнуть к размеренной жизни, пока поддавалась некоторым сомнениям… – Но твоя мама… При этих словах ее плечи дрогнули, словно раскрывая, что именно было причиной сомнений и тревог. – Мама желала выдать меня замуж, но когда появилась ты, планы пошатнулись и потеряли свою силу. Она злилась. Она никогда не хотела тянуть на себе слишком много. Она даже грозилась донести обо мне людям, желающим моей смерти, и получить награду за мою находку. Тогда я и поняла, что этой жизни пришел конец. Я разворачиваюсь на бок, обнимая Мизу за талию и прижимаюсь к ее животу, а она лишь невесомо касается пальцами моей щеки. – Все, что стало мне важно - усердные тренировки и твое благополучие. Однако, еще одна непорочная душа смогла уцепиться за меня в то время. – Ринго? – радостно спрашиваю я. – Да – ухмыляется Мизу – он как-то раз заметил меня, оттачивающей приемы, и его интереса было не унять. Без остановки говорил о том, что представляет меня великим самураем и желает быть учеником кого-то столь же сильного, как я. Глазел на меня во время тренировок, готовил для меня лапшу, помогал ухаживать за ранами, ноющими еще с того момента, как меня спасла мать. Он был очень находчив, отзывчив и даже к тебе очень дружелюбен. Говорил, что ты очаровашка. Поэтому…когда мать предпочла скитаться в поисках лучшей для себя жизни, я положилась на Ринго и попросила принять тебя в его лапшичной. Мизу слегка щипает мою щеку, будто снова видит во мне ту семилетнюю девочку. Я хмурюсь и смеюсь: – Я уже взрослая, Мизу! Она понимающе улыбается, удерживая зрительный контакт долгие несколько секунд. Перед тем, как она отводит взгляд, я замечаю, что что-то в нем меняется. В ее глазах отражается что-то грустное и губы больше не выражают улыбки. – Уже взрослая… – размеренно произносит она, заглядывая вдаль морской глади - Мне нужно в Лондон. Я чувствую себя неуютно, но голос все еще звучит непринужденно: – Это далеко? – Очень. Я разглядываю ее, в тревожном ожидании следующих слов. – Это дальше, чем ты можешь себе представить; дальше, чем я смогу описать. – Мизу говорит твердо, не смотря на меня, словно предугадывает мою реакцию. Я поднимаюсь с ее колен и вжимаюсь в ее плечи руками, несвойственной мне, тяжелой хваткой и каждый новый вдох дается тяжело. Я заглядываю в ее глаза и спрашиваю, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе. – Ты не вернешься? В лице Мизу мало эмоций, но ее волнение очень заметно в том, что вместо слов, она растерянно шевелит губами, неспособная издать ни звука. Это похоже на то, как мы прощались в самый первый раз. Мне было четырнадцать и я была так растеряна, так напугана разрушающими переменами. Я выпустила целое море из своих глаз, когда так же, сидя у воды, повисла на шее Мизу. Я чувствовала, как, раздирая меня изнутри, наружу рвется боль. Я плакала и цеплялась за нее все крепче с каждой секундой, а она успокаивающе гладила меня по спине дрожащими руками. Это было больно. Тогда я думала, что она больше не хочет меня видеть, что она сбегает от меня, что она, так же, как Эми, оставляет меня, чтобы жить по-настоящему счастливую жизнь. Как же это было больно. Но она писала письма, попадающие в руки Ринго, а он, с заботой, очень осторожно и бережно показывал их мне. И в каждом из них была строчка для меня. В первый раз она вернулась спустя полгода и долго говорила о том, как ей важно вернуться именно ко мне. Так я смогла свыкнуться с новой жизнью и преисполнилась ожиданием моего самого близкого на всем свете человека. Это нечто сакральное, неописуемое, наполненное самой искренней и безграничной надеждой. Сейчас мне девятнадцать и я снова растеряна. Далекая земля - Лондон. Я даже не знаю, что это. Выживет ли она в этих нескончаемых сражениях? Справится ли она, сможет ли она вернуться, сможет ли напомнить о себе? Захочет ли она сохранить хоть что-то, что связывает нас? Я не знаю, не знаю, не знаю!… Я хватаюсь за края своего кимоно с такой силой, что у меня белеют костяшки пальцев; смотрю на них, до упора прижимая подбородок к солнечному сплетению; стискиваю зубы, изо всех сил сдерживая рыдания; и скупые, страшно крупные слезинки капают на песок, оставляя за собой темные следы. А тело мое содрогается в невидимой истерике. – Прости, Ханаэ - ее тихий голос дрогнул. Я резко качаю головой, так и не поднимая ее, судорожно вдыхаю и говорю, с трудом выговаривая слова: – Для…тебя…э-это…важно. Я…я з-знаю. Я глубоко дышу, пытаясь успокоиться, а затем поднимаю на нее заплаканное лицо и шепчу дрожащим голосом: – Просто мне очень страшно…Мизу. Мизу! – я перехожу от шепота к чему-то громче, но все такому же уязвимому и дрожащему – Я люблю тебя! Она осторожно зачесывает мои волосы назад пальцами, так ласково и нежно, открывая мое лицо; обхватывает руками мои щеки, гладит их пальцами и, наконец, целует в лоб, удерживая свои губы на моей коже целую минуту. Отдалившись, она произносит очень вкрадчиво, заверяюще: – Даже если однажды я растворюсь в воздухе, подгоняя своим духом ветер, растаю в воде, потревожив волны, не напишу больше ни слова, оставшись лишь воспоминанием, знай, что я всегда, даже перед самой смертью, буду стремиться к тебе, мой цветочек…моя Ханаэ – приблизившись к моему лицу, она говорит ласково - Я люблю тебя. Я теряю все силы прижимаясь к ней в теплых, уютных объятиях. В это мгновение забываются и все тревоги. Пусть они растворяются в воздухе и улетают далеко-далеко, а не моя дорогая Мизу. *** Прощаемся мы у входа в лапшичную. Ринго очень театрально пожимает ей руку, как бы стараясь поделиться с ней своими силами, ведь он тоже знает, какая дорога предстоит девушке. Обнимая ее на прощание, я прижимаюсь и шепчу на ухо: – Обязательно возвращайся или забери меня с собой! – я говорю это почти на инерции, не задумываясь, но не жалею. Она гладит меня по спине и отвечает: – Я обязательно дам тебе знать, когда снова смогу быть рядом. Но помни, пожалуйста, что ты не обязана жить, дожидаясь меня. Ты не просто часть моей истории. Ты заслуживаешь создать свою и быть счастливой. Просто потому, что ты - это ты. Мизу трепетно прижимается губами к моей голове, но после уходит так далеко, что, в конце-концов, совсем исчезает из виду. А я снова нахожу смысл своей жизни, возвращаясь к привычным делам.