Auf dem Dach des Bundestags

Music: M. Monroe "I wanna be loved by you just you".

Да что же с ней такое?! В последнее время жизнь стала не мила: вроде бы хочется одного, через мгновение — абсолютно другого. Не поймёшь самого себя! Может, она заболела? Может, она просто мается дурью? Да, скорее всего последнее. Вместо работы девушка постоянно отвлекается то на телефон, то на беседы коллег. Чего уж там скрывать, обычная пустая стена и та кажется гораздо интереснее и увлекательнее работы! Казалось бы: вот ты уже готова хорошенько и продуктивно поработать. Открываешь новый документ в компьютере, берёшь чистый свежий лист. И ручка хорошо пишет, ибо новая, только что куплена. Ещё холодная, только что принесённая из книжного магазина, из коробки-органайзера с канцелярскими принадлежностями. В помещении слегка прохладно, солнышко осторожно гладит тебя по лицу, спине своими по-весеннему тёплыми лучами. Комп тихонько гудит, стараясь не мешать мыслительному процессу в твоей хорошенькой головушке. Всё вокруг тебя — сплошной Ordnung, всё разложено ровно, чётко и точно по полочкам — ничего лишнего! Словом, fleißig. А всё равно работа не идёт! Девушка стала слишком рассеянной, слишком забывчивой. И это не складывалось в общую картину идеальности офиса, в котором работала. Она будто выпала из какой-то безумной, неряшливой Страны Чудес, принося тотальный беспорядок и хаос в реальный мир. Либо занесло разрушительным ураганом из страны Оз. Ей здесь не место, это точно. Пока коллеги безупречно выполняют свою работу, она лишь создаёт видимость своего рабочего процесса. Вместо этого девушка перелетает с розовой, пушистой мечты на другую, как бабочка, рано очнувшаяся от зимнего сна. Это одновременно расстраивало и заставляло задуматься о своей пользе, важности в обществе. Мысли были самыми препротивными на сей счёт. Девушка ясно чувствовала свою бестолковость, даже безалаберность, но, увы, ничего не могла с этим поделать. Пока она вот так вот сидела, пригорюнившись и подперев рукой подбородок, безэмоционально смотря в монитор, остальные работники не сидели без дела. Они всё что-то делали, куда-то торопились, о чём-то говорили и даже договаривались. Пару раз из общего вороха тот или иной взгляд выхватывал одиноко сидящую фигурку девушки. Однако тут же терял интерес. Мало ли таких разгильдяев сидит по углах? *Так, ладно, соберись,* принялась успокаивать саму себя, *главное — начать, а дальше всё пойдёт как по маслу.* Нерешительно положила пальцы на холодные кнопки клавиатуры. Моргнула. И через мгновение те почти неслышно зашелестели. Работа пошла, поначалу не так гладко, как хотелось и ожидалось, однако всё же со скрипом, со стоном. Мозг только и успевал, что переключатся между компьютером и бумажками на столе. Ручка то падала с тихим клацаньем на стол, то её вновь подхватывала человеческая рука. Спустя время сей процесс начал приносить удовольствие. Тело полностью мягко погружалось в работу, следуя за размякшим от странных чувств разумом. Но хватило этой эйфории ненадолго. Через полчаса хрупкого душевного равновесия опять настал серьёзный экономический кризис. На этот раз девушка отвлеклась на чудесную солнечную погодку начала марта, задумчиво откинулись на спинку стула на колёсиках. Мимо большого панорамного окна пронеслась в воздушном вальсе пара птичек, весело и задорно щебеча. Мысли легко, будто по щелчку, перешли из одного русла в другое. Удивительно, однако кажется, что в начале весны птицы заливаются песней несколько иначе, чем в любое другое время года. Как-то по-особому празднично, торжественно. Словно поют неведомый никому кроме них самих такой знакомый по мелодичному звучанию гимн, восхлавляя вечные жизненные радости. Одной такой радостью как раз являлся перерыв на обед. Многие, по изящному взмаху волшебной палочки, заторопились к выходу, в обитель богов офисной кулинарии. В саму столовую девушка нечасто заглядывала. В последнее время так вообще стала избегать сего места. Куда больше её привлекала чаровница-кофемашина, владычица её хорошего настроения и целительница души. Каждый такой перерыв дама бодрым шагом шествовала к своей императрице за порцией живительного напитка. Вот и сейчас, поднявшись с насиженного места, девушка пошла по знакомому до рези в глазах маршруту. А, может быть, эту резь вызвало само солнце, что просто слишком ярко светило, внезапно решив, что недостаточно прилагает усилий для создания пригодных условий безделья и мечтаний на пустом месте. Постоянно щурясь, как полуслепой котёнок, который недавно научился различать предметы, она, уверенно затопала каблуками в направлении кофемашины, серьёзно размышляя над тем, какой бы сорт кофе сегодня ей вкусить. М-да, а ведь дама ещё умудрилась забыть свои драгоценные очки дома. Теперь всё вокруг ещё сильнее размывалось от солнечного света, добавляя этому миру нереалистичности. Будто это здание затерялось в лучах разных эпох, что в наглую сплелись воедино, дезориетнируя своей красотой и необычностью. Однако на горизонте возник силуэт, который мог ослепить покруче любого света и неземного ощущения. Подойдя ближе, этот некто выплыл из солнечной завесы, превращаясь в её работодателя. Расслаблено прикрытые глаза вспыхнули цветом чистейшего золота. Зелёный пиджак скорее всего очень нагрелся — от него прямо-таки разило теплом. Деловые брюки со стрелками, чёрные лаковые туфли — всё спокойно и уверенно говорило о достатке и чувстве стиля. Каштановые длинноватые волосы он постоянно пытался идеально зализать назад. Правда, не учёл структуру своих волос. Те были настолько жёсткими, что не поддавались укладке. Поэтому, по прошествии не такого уж долгого времени, причёска довольно шустро распадалась, образуя небрежные вихры по бокам. Некоторые прядки мягко падали на лицо, другие элегантно "стекали" по шее. Однако даже такая небрежность очень шла этому человеку к лицу. Буквально мило дополняла образ и очень гармонично смягчала чёткие черты лица. Движения резки, но естественно резки, что не мало важно! В общем и целом, весь силуэт до неприличного напоминал очень ценную фарфоровую фигурку, которую не слишком богатенький коллекционер поместил за стекло старого книжного шкафа, и теперь с трепетом ухаживает за нею, с нежностью смахивая пыль с любимой вещицы. Итак, начальство прошествовало мимо, вскользь взглянув на растерявшуюся подопечную. А у той в душе разыгралась такая буря, искра, пламя! Повторяю вопрос: что с ней такое?! Неужели её так взволновал мимолётный взгляд? Тем более, что они друг другу почти что чужие. Всё их общение сводится к деловым, серьёзным темам. Какая ещё тут симпатия могла возникнуть? Она увидела его и на следующий день. И это было логично, что люди могут часто встречаться в здании, где работают. Однако их следующая мимолётная встреча произошла уже в другом коридоре при отличающемся от первого освещении. Всё равно тот был великолепен, как, в принципе, и всегда. Девушка очень часто стала задумываться, что начальство принадлежит как раз к той привелигированной касте людей, которых несправедливо не замечает Голливуд. Да с такой сногсшибательной внешностью, да с такими манерами, с такой шикарно поставленной речью его давным-давно должен был весь штат сотрудников крупнейшей фабрики звёзд мира разобрать друг дружку на запчасти. И как только профессионалы могли упустить такой кадр? Значит это никакие не профессионалы, а кучка сопливых дилетантов. Хотя, а сам? Почему сам-то не нагрянет в один из известнейших городов Америки? Можно бесконечно рассуждать о неземной красоте ангела из плоти и крови, но, согласитесь, куда приятнее и безопаснее строить подобные теории и может даже пребывать в меланхоличном настроении подальше от объекта обожания. А то так можно и раскрыть себя. Остаток того дня девушка провела в странном душевном состоянии. Её с головой захлёстывали то эйфория, то отчаяние. До конца рабочего дня дама смогла "прийти в себя". Однако рассеянность окончательно не отпустила добычу из своих цепких лап. Оставшиеся рабочие часы она вяло шаталась из угла в угол, как живой труп. Ничего не клеилось, зато всё валилось из рук. Последние превратились в негнущиеся тяжёлые куски мяса, что были неспособны нормально шевелиться по клавиатуре, а уж тем более держать шариковую ручку без неуёмной дрожи. В грудной клетке поселилось с десяток голубей, что истерично били крыльями, задевали рёбра, клевали и даже безжалостно рвали сердце. Ей казалось, что она заболела, что в данный момент её, будто током, бьёт лихорадка. Важные деловые бумажки, наэлектризованные новыми чувствами, так и липли к рукавам, цеплялись за плечи, лезли в самое лицо, кружились стайкой влюблённых птиц перед девушкой. Было сложно сконцентрироваться на чём-то одном. Вначале дама смотрела в монитор. После глаза не выдерживали и плавно поднимались к окну, в котором неприступные серьёзные небоскрёбы, блестя золотистыми от дневного света стёклами, укоризненно смотрели на разгильдяйку, отлынивающую от идеального выполнения своих обязанностей. С трудом досидела до последней минуты. До этого время тянулось бесконечно долго, а побыть наедине со своими мыслями хотелось прямо сейчас. Чтобы не было никаких устремлённых на неё взглядов: ни любопытных, ни внимательных, ни осуждающих. Но как только девушка вышла из офиса, неуверенно держась за лямку сумки, потребность хорошенько всё взвесить унеслась, растаяв, с первым же налетевшим легкомысленным ветерком. Пока шла по улице, мартовские краски постепенно расцветали прекрасными бутонами вокруг. Ларьки ломились от всевозможных изящнейших цветов. По улицам полз их дурманящий аромат, заставлял забыть обо всём, кроме того факта, что уже началась весна. Особенно ярко выделялись розы. Но это было более каноничным событием, чем что-либо прочее. И всё-таки не обратить внимание на цветочное чудо посреди холодной голой земли не представлялось возможным.

***

Даже дома, сидя на диване и поджав под себя ноги, девушка долго думала обо всём. О том, что её жизнь слишком странна. Глядя на догорающий солнечный день, что вкусно растёкся по горизонту, в голову забирались не самые приятные мысли. Это было больше похоже на бесконечную вереницу бесконечных угрызений совести, актов лютой ненависти к самой себе. Дама осознавала, что по сравнению со своим начальством похожа на неказистую горгулью, вылепленную наспех. Она ни грациозна, ни особенно красива. Так, будто грубо отёсаный кусок камня, бестолково смотрящий вдаль с карниза некого безымянного собора. И это её серьёзно печалило. Как подойти без спотыканий? Как заговорить без заиканий логически связанными предложениями? Как, в конце-концов смотреть без робости?! Тут взглянуть на него сложно, не то что нормально связно говорить. Поначалу всегда девушка до дрожи в желудке боится заговорить с ним, даже если это жизненно необходимо. После разговор идёт как на автопилоте: без изысков, без всего. Она превращается в робота без интересов, мыслей о высоком. Но эта симпатия также пагубно влияет на её давно сложившийся образ железной, неприступной леди, которая ни в коем случае не растечётся влюблённой разовой лужей по полу. Эти чувства разрушают её. И ей становится страшно. Неужели она частично лишится рассудка от этой любви, как многие герои романов всех времён и народов? Это очень страшно. Дама боится. Боится, что скажет не то, сделает что-то из ряда вон выходящее, боится стать посмешищем для него. Агрх, неужели нужно одновременно думать о стольких вещах, когда ты хочешь кому-то понравиться? Да, не зря говорят, что влюблённые люди — круглые безумцы. Ещё древние римляне это изучили. Ведь на латыни слова "влюблённый" и "безумец" звучат почти одинаково. Вся разница в одной лишь буковке. Внезапно девушка разозлилась. Уж что-что, а кардинально меняться ради кого-то никогда не стоит. Так она может только потерять и вторую часть разума. Ей хватало и того, что сердце нежно тарахтело исключительно оттого, что он бросал на неё мимолётные взгляды и иногда говорил на рабочую тему. Если и меняться ради него, то только с помощью саморазвития. Невозможно прожить жизнь не меняясь внутренне (опустим уже внешность, перебъётся). Вопрос только в том рано или поздно произойдут эти изменения. А расширять свой кругозор, становиться интересным собеседником ещё никому не навредило. Комната окончательно погрузилась во мрак. Укоризненная вереница ругательств на свой счёт почти сошла на нет. На западе слабо теплились угли уходящего дня. Но девушка не стала заострять на них своё внимание. Как и у мифического каменного существа, к ночи у дамы прорезалась неиссякаемая энергия. Завесила шторы и включила настольную лампу, что стояла на столике рядом с диваном. Свет от лампы мягко освещал уголок, где притулился диван. Старые книжные шкафы острыми пиками чернели на фоне стен. Девушка же, удобно устроив на коленях грамматику немецкого языка и парочку схожих по теме книжек, принялась заново вчитываться в знакомые строки, ища в них что-то новое, вспоминая старое, совершенствуя известное. Если она хочет ему понравиться, значит должна превосходно говорить с ним на его языке. О, если бы только она могла связно донести всё то, что чувствует! О, если бы он только услышал и понял, что она так жаждет ему сказать!

"I wanna be loved by you just you,

Nobody else, but you~"

***

Music: E. Presley "Can't help falling in love with you".

Альбрехт видел, как дама рассеянно покидала офис. Из окна его кабинета открывался великолепный вид на вход здания. Ну дурашка! Опять не смог заговорить с ней! Эта нерешительность уже начинала действовать на нервы. Раздражает. Они виделись почти каждый день, здоровались. Иногда получался более-менее складный разговор. Но на сем всё. Каких-то особых взаимодействий не было и в помине. Он даже не подозревал, что девушка испытывает схожие чувства. Откинулся на спинку стула, но не развалился. Позвоночник остался прямым, как и полагает начальству. Закрыл глаза. На них слабо мигнул отблеск предвечерний желтизны. Постепенно реальный мир уходил всё дальше и дальше от него, забывался, будто невыносимый кошмар. Дыхание замедлилось, будто он проваливался в пропасть сновидений. Деловитое гудение компьютера затихало, уступая место навязчивым воспоминаниям.

***

Они встретились где-то семь лет назад. Ну, иль около этого. Нервная девчушка была иммигранткой. Совсем недавно оказавшись в Германии, она пребывала в крайнем смятении и абсолютной растерянности. Не знала, что ей делать, куда податься. Ладно, она знала, куда собирается идти, вот только всё равно было боязно находится в незнакомом месте. Сложно сориентироваться там, где не жил и не работал до этого раньше. А офис сам по себе напоминал огромный муравейник, в котором заблудиться — как нечего делать. И, естественно, что ей на первое время само начальство помогало ориентироваться. Так мило было наблюдать, как она усердно пыталась всё запомнить, напряжённо всматриваясь в тот иль иной план. Очень мило. Он всячески помогал ей с работой, с оформлением документов, всегда отвечал на все интересующие её вопросы. Возможно не сразу возникла эта хрупкая привязанность, которая после только крепла и росла с каждым новым днём. И сейчас она приносила одновременно и жгучую боль и бесконечную радость от встречи с объектом обожания.

***

Однако это всё что мог сказать Альбрехт. Создавалось ощущение, что развитие их отношений прекратилось, замерло. Это пугало. И не слабо. А что делать с этим, как исправлять ситуацию — непонятно. Тонуть в отчаянии может любой, но не в данной ситуации. И уж точно не ему, Альбрехту метаться из угла в угол, стыдливо поджав хвост. Было бы неплохо придумать чёткий план действий. Резким движением схватил календарь. Следом — телефон. Открыл нужный файл. Сверился с календарём. Глаза превратились в узкие щёлки, сощурились, как у раздосадованного хищника. Хотя если развивать дальше сию тему, то, как всем давно хорошо известно, влюблённый волк уже не хищник, а так, тявкалка из-под куста. Из-за чего же Альбрехт так расстроился? Он пропустил шикарный повод узнать друг друга, так сказать, поближе. А именно день рождения своей иммигратки. С четырнадцатым февраля начальство тем более пролетело, как фанера над Парижем. Оставалась одна ближайшая яркая дата в наборе циферок — восьмое марта. Не подумайте, что он и те года игнорировал сие торжество! Вовсе нет! Каждое седьмое марта (восьмое же выходной день) Альбрехт находил энную сумму на букеты для прекрасных дам, которые работают в его конторе. Однако то был чисто символический презент, ничего вульгарного и панибратского. Теперь он бы хотел изменить это в отношении одного работника. Но как это сделать красиво и не оттолкнуть любимого человека от себя? Альбрехт, вновь вырываясь из оцепеневшего состояния, глянул стену, где висели часы. До конца рабочего дня оставалось совсем ничего. Но сегодня он не собирается заседать до последнего. Ничего страшного, если начальство один разок пораньше уйдёт. У него, между прочим, важная миссия. Срывая с себя прочную броню из деловых бумажек, Альбрехт поправил пиджак, стряхнул пыль и на полном серьёзе принял собирать манатки. Папка за папкой, ручка за ручкой педантично летели в портфель. Так и собрался. В последний раз окинул опустевший кабинет. Последний накрыли сумерки, что стремительно сгущались, будто стремясь навсегда скрыть эти позорные мысли, которые начальство так любезно натрясло. Стараясь лишний раз не попадаться на глаза служащим, прошествовал к выходу. И всё равно его заметили. Пару человек задало какие-то бессмысленные вопросы: "Ой, что случилось?" и "А Вас ещё будете в офисе?" и так далее. Отмахнувшись от них всех, как от назойливых мошек, Альбрехт чуть ли не вприпрыжку сбежал с холодных серых ступенек, изо всех стараясь не показывать, что его не по-детски штырит от льющейся через край головокружительной радости.

***

Обычно даме, которая тебе нравится, говорят, что она очень даже хороша. Иль как-то так. Но так обычно делают комплименты люди с бедным словарным запасом, либо те, у которых начисто срывает все более-менее умные мысли, когда они видят предмет обожания. Похоже, что та же история приключилась и с Альбрехтом. Однако в его случае он в принципе не мог открыть рот и изречь нечто непристойное в конторном обществе. Наедине с собой — да, он был абсолютно и точно уверен на все сто процентов, что она красива. О, точно! Есть же ещё своеобразное продолжение: "прекрасней, чем Афродита". А та, на минуточку, богиня любви и красоты, что уже о многом говорит. Но стоит также принять во внимание тот факт, что любимой древнегреческой богиней иммигрантки является Афина, богиня мудрости. Эту информацию он подчерпнул из услышанного краем уха разговора девушки и её коллег-подружек. Если тщательнее пошерстить мозгами, то вскоре осознаешь, что эта земная дама стоит всех этих высокомерных богинь Пантеона. Те перегрызли бы друг другу глотки за право стать такой же, как она. И данные размышлизмы за барабанием по рулю чёрного Volkswagen'а были вполне уместным явлением. Главное не позволять чувствам окончательно взять вверх. А так можно и в аварию влипнуть. Пусть даже и в пробке, что творчески ленивой улиткой тянулась по освещённой жёлтыми фонарями дороге, уютно втиснувшейся между двумя рядами посонных домов. Такая обстановка, ничего не скажешь, располагала к расслаблению сереньких извилин и удовлетворительному полуприкрыванию ресницами глаз. Achtung! Не спать! Он на дороге! И у него миссия первостепенной важности! Вновь напряжённо смотрел вперёд и по сторонам, рассеянно трепля взъерошенные прядки. Альбрехт искал что-то, что могло бы помочь ему решить, как же всё-таки достойно выразить всё, что расцвело в его грудной клетке. Однако у улиц было иное мнение на сей счёт. Они рассерженно запахивались в плащи из ночной мглы, судорожно дышали светом своих фонарей, пряча людей и ларьки к себе за пазуху. И даже в такой темени он рассмотрел одну вещь, которая всем своим величественным видом говорила: "Вот она, я". Аккуратно припарковавшись, зачарованно вылез из авто. Как на автопилоте пошёл вперёд, не особо соображая, что и кто вообще перед ним мельтешит. И естественно от такого зрелища любой бы не смог отвести глаза! По сравнению с мелкой фигуркой, что зябко куталась в чёрное пальто, Бундестаг казался вторым Версалем. В ночи пылало золотыми и серебряными огнями здание, разгоняя мрак обыденной жизни. Они мигали, искрились, пытались затмить друг друга. Стеклянный купол отчаянно соревновался с обычными огоньками. Всё приковывало в этом необъятном здании. Колонны уходили вверх, стоя на страже входа. Для многих серость стен казалась непривлекательной и некоторые считали, что с такой окраской Бундестаг становится мрачным, совершенно неприступным. Но в том-то и была заключена вся прелесть! Эта неприглядная серость только добавляла шарма зданию. Ещё чего только стоили романтично развивающиеся на ветру чёрно-красно-жёлтые флаги, будто оберегая здание сверху и по бокам, полагая, что исполинские стены не совсем надлежащим образом выполняют свою работу. Вот он, Бундестаг — его спасение. ИХ спасение. Альбрехт задумчиво смерил здание пристальным взглядом, как бы оценивая, насколько его задумка будет удачной. Оглянулся вокруг. Редкие прохожие не обращали ни на него, ни на второй Версаль никакого внимания. Вновь перевёл взгляд на пропитанное историей здание. Что-то прикинув в уме, окончательно повернулся к Бундестагу спиной и направился к брошенной машине. Скоро к важным вопросам, что ежедневно тут решаются, затесается и не менее важный вопрос двух метающихся в неопределённости людей.

Take my hand, take my whole life too.

For I can't help falling in love with you...

***

The Caretaker: "Into each others eyes".

Альбрехт частенько бывал в Бундестаге по всяким важным поручениям. Он уже собирался устроить встречу со своей иммигранткой на крыше госздания как обычный турист, а не почётное лицо, но тут подвернулся шикарный случай. Седьмого числа должна была проводиться очень важная конференция, вроде бы как о самых насущных вопросах Германии и мира. Естественно, такое важное начальство просто обязано было явиться на заседание. Но как насчёт неё? Настоящий джентльмен не позволит даме своего сердца вариться в душном зале среди полулысых полужирных полудурков. Придётся ей подъехать попозже, ибо одной куковать на крыше — самая хреновая идея во всём мире. Начало марта, можно и простыть, стоя на холодном ветру. Пусть лучше побудет в тепле. Так надёжнее.

***

Настал момент Икс. Долгая конференция наконец-то испустила дух и завершилась. Можно было с ума сойти, пока выслушаешь этих чопорных дядечек и тётечек, что наивно верили в правильность своих гениальных предложений. И не сказать, что Альбрехт силился вслушиваться в эти бессвязные потоки бреда. Куда больше его заботила его персональная речь, уготованную для своей иммигрантки. Конечно, ему тоже пришлось залезть на трибуну и вещать об упадке и чудовищном положении автомобильной индустрии, вопить об ужасах экономикт. Но мысли были заняты совершенно другим. Они сильными порывами ветра носились над Берлином, кружились над крышей Бундестага, поджидая рокового часа. Рано иль поздно этот самый час пробил. Нельзя медлить. Народ Девятым валом заторопился к выходу. Разом забылись все обещания, договорённости, важность данной встречи в принципе. Зато в сознание заседающих прочно ввинтились заурядные человеческие потребности: где поесть, куда сходить вечерком, как лучше всего побездельничать и так далее, и тому подобное. Среди всей этой серой массы начальство пробиралось по лестнице наверх. В основном все спускались с верхних этажей, в то время как Альбрехт спешил наверх, к даме своего сердца. Он отмахивался от людишек, как от назойливой мошкары. В руке уже предварительно покоился букет из невинных, ослепительно сияющих белизной роскошных роз. Лестничные пролёты он практически перешагивал. И вот перед глазами замаячила дверь на крышу. Охрана, завидев запыхавшееся, взъерошенное высокопоставленное лицо с идеально аккуратным букетищем, посторонилась, пропуская его без всякого предъявления документов. Выбравшись на крышу Бундестага, принялся ошалело осматриваться по сторонам, ища девушку. И точно — та уже давно была здесь. Она сходила с ума от неведения, почему начальство накануне, чуть запинаясь, сообщило, что её присутствие на конференции не требуется. Нужно только будет позже подойти на площадку на крыше. Возник серьёзный вопрос, который Альбрехт хочет с ней обсудить. Безусловно, девушка не понимала, зачем ему сдалась эта крыша. Почему именно здесь? И что же такого важного ей собираются сказать? Засунув руки в карманы драпового пальто, девчушка неспешно прогуливалась рядом с краем, с замиранием сердца ожидая той минуты. Минуты, когда ей предстоит заговорить с ним. Тщательно продумать все свои реплики! Чтобы всё до мельчайших деталей было идеально! Чтобы она не выглядела в очередной раз неуверенной дурочкой. Пока мысли такого рода шевелились в черепной коробке у дамы, Альбрехт стоял, не в силах пошевелиться. Как зачарованный. Неотрывно смотрел на изящную фигурку, как волосы хаотично развеваются на холодном ветру, как она слегка кусает губы от волнения, как ступня, обутая в прочный ботинок, нервно выбивает дробь. Она его пока что не заметила. Пересилив себя, направился к девушке, на ходу поправляя непослушные и такие забавные вихры. Негромко окликнул. Посетителей было не так уж и много, посему ей не составило особого труда услышать его неуверенный и мелодичный голос, слегка дребезжащий как стекло, по которому проводят мокрым дрожащим пальцем. Да и имя-то у неё особое, не такое, как к других немцев, заграничное, так сказать. И так приятно было слышать собственное имя из его уст. А уж ему тем более приятно было произносить каждый звук этого волшебного имени. Глаза расширились от бескрайнего удивления. Сердце сжалось, а после пустилось в сумасшедший вальс по всей грудной клетке. — Это кому-то нужно отнести? — с заметной поспешностью вопросила. Она не верила, что это могло предназначаться ей и только ей. — Нет-нет, — голос хрипел от переизбытка чувств (самых нежных и трепетных, прошу заметить!), — этот букет Вам и только Вам. И вновь влюблённые органы этих двоих одновременно совершили сладкие кульбиты. — Мне? — стремительно краснея, проговорила. Альбрехт кивнул с расцветающей розовостью на бледноватых щеках. — Danke schön! — не веря своему счастью иммигрантка искренне поблагодарила начальство. Так мило приняла беленькие цветочки, что заискрились с новой силой на дневном весеннем свету. Ни одна тучка не посмела в этом момент растянуться в небе, пока девчушка с благоговением осторожно перебирала нежные лепестки. Так мило затрепыхали ресницы, так мило разгладилось встревоженное личико. — Alles ist für mein Schatz. Осторожно увёл от края пропасти. От таких сильных эмоций и свалиться туда недолго. Дрожащими руками девушка держала милый букет. Временами крепче прижимала подарок к груди. Губы беззвучно шевелились в растерянной, однако счастливой полуулыбке, не в силах что-либо ещё произнести. Но он понимал её без всяких слов. Прекрасно понимал, неважно, на каком языке она бы начала говорить: на его родном немецком, на её родном языке, на английском, на французском, на китайском, хинди иль латыни. Да хоть на языке жестов! Они поймут друг друга при любых языковых обстоятельствах. В данном случае, эти "обстоятельства" вообще не было нужны. Люди, искренне и по-настоящему любящие друг друга, заботящиеся о своей драгоценной половинке уразумеют всё. Достаточно остановиться на пару мгновений, замереть в неумолимом ходе времени и проникновенно посмотреть друг другу в глаза, позволить взглядам пересечься. Чтобы кроткий блеск смущённых янтарных глаз, что так близки, отразился в собственных, как в зеркале. Ну, а так же было бы неплохо найти свой собственный, лучащийся солнечным светом Бундестаг, свой собственный подходящий день. И самое главное — найти такого же подходящего человечка, ради которого и десять Бундестагов с десятью пышными букетами самых разных цветов захочется подарить. Да что там какие-то сарайчики с колоннами, увешанные тряпками и пучки засохших трав! Человечка — милого, доброго друга, сведущего и порядочного, умного и во всех делах ответственного, которого со всей уверенностию всего своего необъятного естества вы можете назвать: "mein Schatz"...

"mein Herz"...

"mein Sternchen"...

"mein Lieber"*...

Lieber...

И всё-таки, весьма красиво и трогательно звучат эти простейшие слова!