Пожирание

Он никогда не был нужен Небесам. Это понимание было настолько давним, что едва ли стоило о нём думать. Сравнительно новое прозрение – оно приходило, как дюйм за дюймом ползущих по нему червей во время долгого, чёрного сна, не осознающего ничего, кроме собственного распада, – жестоко и диссонансно осознанное, что, возможно, он не был нужен и Дьяволу. Это изменение стоит обдумать, однако он быстро вносит его в своё положение. Простейший шаг, в самом деле, – отвернуться от тех, кто отвернулся от тебя. Простейший шаг – ответить тишиной на тишину. Увядать, гнить. Ждать… . Орлок почти вздрагивает, когда проскальзывает в дом. Так же сильно, как в первый раз, её зов ещё отдаётся эхом, пронизывает его дух. По сути, зов даже становится тем сильнее, чем дальше его тень проникает внутрь. Если б только он имел собственный пульс, чтобы загнать… Дверь её спальни – последняя материальная преграда. Защёлка покоряется его воле – и вот она предстала перед ним. Его несчастье, его чаровница. Открытое заявление, что он ей отвратителен, несущественно. Так поступали многие; этим она не отличается. Её отличает то, что разбудило его, что движет им, что исторгло из него ливни тлена, – что она хочет его, несмотря ни на что. И она наконец-то призналась в этом. Орлок видит это в её взгляде, в её позе. Его голод, и так невозможно острый, становится непосильным. Однако он задаёт свой вопрос. Её ответ творит заново их договор. И на этот раз, в эту ночь, она не отклоняется от него, когда он наклоняется к ней. Её прежние слова истинны: он не может любить. Но есть другое чувство, которое в глубине себя может ощутить Орлок, которое она заслуживает, чтобы он показал – благоговение. Он вкладывает это в поцелуй, и невероятно – её ответ так же глубок. Он поднимает руку, чтобы коснуться её лица, как страстно желал две ночи тому назад. Она тёплая, такая тёплая… Как только они разделяются, всё, что он может, это смотреть на неё. Что-то идёт по-другому, именно сейчас, именно пока он изо всех сил пытается дышать. (Он не может любить. Не может.) Аромат сирени силён, когда он ложится с ней, дабы продолжить закрепление их брака. Такое утешение доселе, медальон теперь кажется ничтожным, несравнимым. Её руки скользят по его коже без колебаний, и он вознаграждает это, уделяя внимание её шее, скользя ртом вниз по дорожке её пульса, по плечу, упиваясь одним только её запахом. И тем не менее, когда его лицо оказывается между её грудей, Орлок признаётся себе в проблеске страха. Ему нужно это, нужна она. Что если, несмотря на своё очарование, её кровь окажется точно такой же, как у любого другого? Что если и от неё он останется жаждущим, сколько бы ни пил? С другой стороны… а если нет? Знает ли он, как дальше существовать без голода? Чтобы выяснить это, он кусает, и над ним раздаётся крик. Одним словом – это блаженство. Едва наполнив рот, Орлок исчезает, его смывает волной облегчения, которого он не знал веками. Каждый глоток – бальзам для его пересохшего горла; успокаивающее тепло, что заполняет болезненную пустоту за рёбрами. Постоянная боль отходит на задний план, жалкой слабости в конечностях, что приходит раз за разом, больше нет. И всё это время она обнимает его, даже сейчас, и снова дарит ему ободряющие стоны. Ошеломлённый, он почти забывает о контроле, чтобы не осушить её полностью. В конце концов ему приходит в голову отстраниться, чтобы проверить состояние света сквозь оконное стекло, но как только он поднимает голову, она шепчет – сразу и просьба, и упрёк. Он не может отказать ей. От прикосновения её руки он возвращается к своему пожиранию, возвращается к своему поклонению. Пока рассвет не вздымается над горизонтом, чтобы выжечь и сразить его.