"Голодный зверь"

Майк медленно открывает глаза. Веки кажутся тяжёлыми, почти липнущими к роговице, но несмотря на дискомфорт, Майк заставляет себя открыть глаза, осматривая всё мутным взглядом. Через прутья клетки он мог рассмотреть окружающую обстановку, напоминающую подвал. Окон не было, как и выхода — лишь деревянная лестница, уходящая вверх. В воздухе стоял неприятный, затхлый запах, который удушал, заставляя Майка начать дышать через рот. Сердечко в груди стало биться быстрее, когда сознание начало понимать, в каком положении он находится. В холодной, сырой клетке его тело ноет, а голова навязчиво гудит. Тишина стала душить, а стоящий воздух — сжигать лёгкие. Психика бьёт тревогу, не понимая, где он. Окружение не было знакомым, но в полумраке подвала Майк понимает главное — он в опасности. Но паникующие мысли прервал странный шум сверху. Прислушавшись, Майк заметил скрип досок и тяжёлые шаги, будто по ним прошёл много-тонный слон. Это заставило его поморщиться. Шаги приближались, и когда нервный Майк уже хотел отмахнуться от этого чувства, с громким, аж режущим уши скрипом старых петель, дверца наверху лестницы открылась. Худощавое тело Майка вздрогнуло. Он напрягся, вжимаясь в угол огромной клетки. Фигуру наверху рассмотреть он не смог, ощущалась она как огромная чёрная тень, не освещённая даже светом снаружи дома. Затем, в глухой тишине, послышался голос. Голос… Знакомый. — Проснулся? — голос звучал лениво, почти насмешливо. — Отлично. — Майк нахмурился, на лице застыло замешательство. Он пытался понять, кому мог принадлежать этот голос, но из попытки шариться в памяти его вырвало то, что фигура начала спускаться вниз. Доски лестницы заскрипели, звуча как болезненный плач. Тело Майка непроизвольно напряглось. Он замер, молча наблюдая, как из темноты лестничного прохода появляется… Он. Этот уставший, немного вечно хмурый взгляд, который Майк терпеть не мог. Эта старая фланелевая рубашка и грязные джинсы, вечно кепка на голове, закрывающая сальные волосы, о, а его запах… Нет, не просто запах — его зловонье. Всё в нём вызывало отвращение. Лицо Майка тут же изменилось. Страх и напряжение на лице сменились гримасой злобы, когда он зарычал. — Какого хуя? — вопрос звучал странно. Он смотрел в глаза Хэнка, и, скорее всего, если бы тот стоял чуть ближе, Майк бы плюнул ему в лицо. — Ты охуел. Ты знаешь, что ты охуел? — продолжал Майк. Его гневное выражение сменилось недоразумением и отвращением, когда он схватился за прутья клетки и дёрнул. Это было невербальное требование отпустить его, и когда клетка, разумеется, не поддалась, а Хэнк спокойно стоял рядом, наблюдая с тупым, безразличным выражением, Майк перешёл на крик, теряя терпение. — Я спрашиваю тебя, какого хуя, Хэнк?! — он вытянул ладонь через прутья, пытаясь дотянуться всей рукой до Хэнка, но лишь уцепился в ткань его джинсов, быстро потеряв хватку. Он был похож на зверька, пытающегося укусить, несмотря на то, что он уже в клетке. Хэнк тихо хмыкнул под нос, даже ухмыльнулся, забавляясь с этого больше, чем раздражаясь. Со второй попытки схватить Хэнка за ногу, что-то внутри переклинило. Огромная фигура дёрнулась с удивительной для её габарита скоростью. Майк едва успел пошевелиться, как эта лапа поймала его за запястье, крепко сжав. Сухожилия под кожей забегали, а громкий, привычно наглый тон Майка утих. Он дёрнул рукой один раз. Дёрнул второй, но лапа держалась крепко. Как тиски. Майк поднял взгляд на Хэнка, и в этих зелёных глазах Хэнк мог увидеть привычный для всех их страх. Они все смотрели на него так, прежде чем он начнёт. Майк услышал, как Хэнк сглотнул. От этого звука, который отдался от бетонных стен, лицо Майка скривилось. С тем же отвращением он наблюдал, как язык Хэнка, словно слизняк, выползает из его приоткрытого рта, смачивая кривые, пожелтевшие зубы, а вместе с ними и бледные губы. От этого зрелища скрутило желудок. Майку показалось, что он слышал вонь его рта даже с такого расстояния. Но, хоть Майк мог вечно размышлять о том, насколько мерзким был этот ублюдок, его мысли прервал открытый рот. Звериная пасть начала стремительно приближаться к зажатой руке. Майк даже не успел попытаться отдёрнуть руку, как кривые, клыко-подобные зубы вонзились в кожу, после чего Хэнк застыл. Не двигался. Майк ощущал, как внутри просыпается новая волна тревоги, как шок, непонимание, страх и в тоже время раздражение играют в нём, и как его тело, предательски, снова окаменело. Лишь сжатый, болезненный вздох сквозь стиснутые зубы, и последивший за ним скулёж. Худое тело заёрзало, в скудной попытке отодвинуться как можно дальше от Хэнка и глубже в клетку, не сводя глаз с зубов на коже. Майк хотел сказать что-то, хотя бы пробубнить, но слова не вырывались из его горла, сжимающегося от напряжения. Впрочем, говорить не понадобилось. Всё было сказано тогда, когда со жгущей болью зубы Хэнка начали тянуть зажатую в зубах кожу на себя, издав глубокий, внутренний рык. Теперь скулёж зверька напоминал завывание, когда тощее тело начало брыкаться более интенсивно в попытке сопротивляться, в попытке освободится от крепкой хватки жадных челюстей, ощущая как жгущая боль превращается в сжигающую, словно яд распространяясь по укусу. Брыкание не помогало. Не против такого, как Хэнк.

Хэнк — голодная зверюга, пуская слюни на бледную кожу, лишь заставлял уродливые зубы ещё плотнее сжиматься, удерживая на месте. Рыча, пыхтя, будто предупреждая меньшего мужчину, чтобы тот не боролся, но тот даже этого не слышал, мозг заглушал всё, даже собственные мысли, пока в ушах тарабанил стук сердца и тиннитус. Майк видел… Нет, ощущал, как челюсть Хэнка начала стискиваться настойчивее, от усилий лицевые мышцы задрожали, что было заметно даже через тучность щёк, как вены на шее и виски пульсировали, пока Хэнк начал скалиться, вынуждая болящую от усилий челюсть сжаться крепче, чем мог бы позволить себе обычный человек, отказываясь от человеческого — принимая хищное. Зубы неотступно вонзались глубже, так пробивая себе путь к желанному мясу, игнорируя крики агонии по мере того, как крепчало сжатие. Эти стоны вырывающиеся из рта Майка, как тот пытается бороться… Хэнк знал, что будет дальше. Знал, что тот скоро поймёт, что с ним — это бесполезно. Дабы доказать бесполезность сопротивления, тот, сосредоточившись, дёрнул головой ещё пару раз, испуская гортанный гул, когда кожа начала разрываться. Понемногу, потихоньку. Обычный укус стал превращаться небольшой разрыв, который с каждым новым дёрганьем становился всё глубже, и глубже, дикий плач смешивался с тихим трещанием тканей внутри, с характерным трещащим звуком, когда кровь начала сочиться и стекать по бледной коже, капая на грязный пол. К этому моменту, кислорода в лёгких Майка едва оставалось на крики. Конечно, он пытался закричать, но не вышло. Из груди вырвался лишь хлипкий, тягучий вопль, после чего тот затих… Этот вопль — даже не звучал болезненно, несмотря на неоспоримую агонию, скорее вопль испуга, а сам Майк выглядел так, словно был готов начать неумолимо рыдать в любую секунду, но тягучее напряжение, отсутствие кислорода в лёгких не мог, из-за чего корчил гримасы, дёргался, болевой шок бегал под кожей, пуская по нему новые разряды и судороги, когда ошарашенные глаза рассматривали только что свежо-сделанный надрыв, не моргая. Не мог моргать, не мог отвести взгляда, ибо если отведёт — Хэнк сделает что-то.

И он сделал. С новыми, жадными порывами, зубы зверя начали яростно жевать, прокусывать плотную кожу, снова и снова вгрызаться в новые, пока целые участки, пожирая выступившую после стольких усилий он завоёвывал, он награждал себя, рычав, как голодающий зверь, вылизывая кровь и вгрызаясь в открывшуюся подкожную ткань, дико рызрывая её, словно пытался добраться до самих костей. Ту кожу с плотью, которую ему всё же удавалась оторвать, он заглатывал в свой рот, глотая, даже не жуя, наслаждаясь каждой секундой пиршества, после сразу возвращался к новой порции, совсем ненасытный. Комнату заполняли скользкие, хрустящие звуки пожирания, голод кружил голову, в этот момент — тут не было Майка, тут не было Хэнка. Тут был хищник, пожирающий добычу. Всего лишь зверь и его мясо. Майк быстро понял что кричать, вопить и плакать он не будет. Некуда. Некому. Его не услышат. Не спасут. Его сознание не боролось, в отличии от тела, которое продолжало пускать импульсы в мозг с требованиями о побеге, даже скорее мольбе об побеге, об сопротивлении, но никто не придёт. Майк оставался один, держась на месте, лишь судорожно вздрагивая, тихо. И всё же, зверью было недостаточно грызть руку. Хэнк наконец-то выпустил тонкое запястье из лапы, отчего Майк словно напряжённая струна упал на пол клетки, тяжело дыша, и казалось, снова оживившись. Его рука тут же сжала свежие разрывы, ощущая пульсацию, он не мог смотреть на это, стискивая в пальцах кожу к плоти, пытаясь остановить боль, которую его мозг в определённый момент перестал испытывать, как новая боль вновь вернулась, как затишье перед бурей, Майк снова начал орать, когда уже красные от влаги глаза снова слезоточить. Хэнк в свою же очередь, быстро убрал кровь, попавшую на рот и подбородок. Чтоб та не засохла, а то зуд будет. Он лишь мелком взглянул на Майка, ворочавшегося на полу, и, достав с кармана ключ, быстро открыл дверцу клетки. Добыча сжималась в клубок, его глаза бешено метались, но натыкались лишь на зверьё и его бешенный взгляд. Майк покачал головой, успев лишь слабо прошептать, — Н-нет… — голос срывался, когда тело ещё глубже забивалось в клетку, видя как огромные лапы тянутся, чтобы вытащить его, тот успел прокричать, — Пожалуйста! Я-я не хочу умирать! — но это было бесполезно. Массивная ладонь грубо поймала его, пальцы проникли между прядей, хватаясь за них, сжимая так, что Майку казалось, что тот хочет оторвать его скальпель от черепа. Дёрнув того на себя, меньший издал крик боли, прежде чем упасть лицом на пол. Он зажмурился, не разжимая хватку на свежей ране руки. Головная боль настигла его, гудение в ушах стало напоминать скрип… Или возможно, этот скрип был от стиснутых зубов. Всхлипнув, игнорируя боль, Майк поднял голову вверх, глядя в глаза Хэнка. Он собирался что-то сказать, когда увидел эти бешенные глаза… Больше в них ленивого спокойствия не было. Только дикий блеск, только голод, пока тот неспеша слизывал кровь попавшую на его ладонь, Майк подавил ещё один всхлип и продолжал, говоря чуть громче. — Н-ну, пожалуйста! Я-я… Мне жаль, Хэнк. Мне правда жаль, я… — ему стало тяжелее говорить, язык заплетался, а болезненные импульсы подкашивали его. Но позволять себе сдаться нельзя было.

— Прости, Хэнк, — он сумел прошептать, и на секунду, когда Хэнк замер, он будто увидел что-то в этих глазах. На секунду, Майку показалось, что тот собирается остановиться, примет его извинения и всё будет хорошо… Да, всё верно. Ведь у Хэнка не было поводов злиться на него, верно? От этих мыслей Майк нервно хихикнул. Через агонию, он заставил себя убрать руку с свежего разрыва. Горящая пульсация вновь вернулась к ранам, участки где не осталось плоти горели особенно сильно.

Держа улыбку, дрожащую, искажённую болью и судорогам, этой неестественности, ужасающей ситуации, где Майк, по совсем, наверное, безумным причинам, о которых не хотелось даже думать, почему-то улыбался Хэнку. Тот в отчаянном жесте, протянул свою дрожащую, мокрую от свежей крови ладонь, предлагая её Хэнку. — Мир? — он смог сказать, голос звучал тише, но не шёпча. Будто желая звучать нежнее, выдыхая новый стон боли, пока он из последних сил старался держать свою дёрганую улыбку. Хэнк молчит. Замер и уставился на это выражение. Затем, на протянутую ладонь.

Затем, ничего не ответив, медленно опустился к меньшему, такому жалкому, такому дрожащему, и казалось принял его странное предложение, сжал ладонь в удивительно нежном жесте, ладонь, которая почти в двое меньше его собственной. На секунду в тёмных глазах зверья мелькнуло что-то человечное, даже живое — прежде чем Майк вновь судорожно захихикал, поняв, что теперь всё будет в порядке. Теперь он понял его. Принял и не съест. Ведь так?

Но надежды быстро развеялись, когда хватка массивной ладони начала крепчать. Быстро, из лёгкого сжатия, пальцы вновь стискивались вокруг, вызывая тягучую боль в фалангах и костяшках. Ухмылка Майка, которая уже и так держалось из последних сил тут же поникла, и не успел он даже попытаться вырвать руку с хватки, как Хэнк резко потянул его, дёргая за тонкую руку. С такой силой, что мог бы легко свернуть Майку плечо. Словно тот ничего не весил, лапа перевернула Майка с живота на спину, обнажая его перепуганное выражение и стеклянные глаза. Хэнк испустил тяжелый, задумчивый выдох, не сводя взгляда с этих глаз, прежде чем достать из кармана складной нож. С характерным клацаньем, лезвие выскочило из ножа, а грубые пальцы Хэнка начали вертеть его в ладони, сжав поудобнее, лезвием в сторону Майка. Майк тут же оживился и прохрипел, голос был осипшим. — Нет… Ты не будешь… — но не успел он закончить, как Хэнк издал громкое 'тш' заставляя меньшего замереть. Неужели теперь он даже умолять не мог?

Майк с ужасом наблюдал как приближается лезвие ножа к нему и не стал медлить, поняв что слова не помогут, начал пытаться отползти, но огромная рука тут же пресекла и это, хватая его за бедро, сжав плоть плотно, до синяков. Майку оставалось лишь поморщится от боли и разочарования, терпеливо, с растущим ужасом наблюдать как остриё скользит к его шее, останавливаясь прямо у тонких сухожилий… Он не видел лица Хэнка, но мог сказать наверняка, как тот потешался над ним, пока шло время, которое казалось вечностью. Садист ебучий.

Прежде чем внезапно, резким рывком, от которого Майк аж подпрыгнул на месте, ублюдок не зацепил нож за подол его рубашки, дёрнув лезвие на себя так, что ткань под острым углом начала стремительно разрываться. Майк зажмурился, боясь что лезвие заденет кожу, задерживая дыхание, не дышав и не смотря, пока Хэнк не убрал нож прочь, лишь тогда дыхание меньшего вернулось к нему, сбиваясь до панических вдохов, пока грудь вздымалась и опускалась, тучные пальцы содрали остатки рубашки, обнажая тощий живот.

Тогда, зверьё остановился, рассматривая новую картину перед собой, словно размышляя. Майк подвалил этот момент и снова попытался заговорить, хотя понимал, что это бессмысленно. — Если т-ты… — он сглотнул, делая рваный вдох, пытаясь не заикаться, — Если ты… в обиде на меня, т-то мог просто сказать, я бы, — но Майк не успел закончить.

Резко лезвие ножа грубо вонзилось в кожу. Где-то в грудь, между рёбрами. Майк издал громкий крик, боль до мозга ещё не дошла, и скорее это был крик ужаса, чем боли. Грудь вздымалась ещё быстрее, сердце колотилось как у кролика, когда застывшие глаза с ужасом наблюдали как остриё входит всё глубже, проталкиваясь в кожу. Это было всего парку секунд но Майк ощущал это как вечность.

И резко, Хэнк не церемонясь потянул нож в сторону себя. Заточенный нож прорезал кожу, дерму вместе с жировой прослойкой, доходя до мышц, и ведя нож на себя, на Майке рос этот порез, тянувшийся до самого живота, под звуки тяжелого дыхания и жалкого, болезненного скулежа, который превращался в крик по мере того, как Хэнк резал дальше. Когда ублюдок решил, что порез достаточно большой, он вытащил его, молча, почти с трепетом наблюдая, как только что свежая рана начинает бурлить кровью, растягиваясь и открывая внутренний мир меньшего мужчины. Нож вновь лёг на его грудь, оставляя два глубоких, безжалостных разреза… Без причины. Без необходимости. Просто так. Просто чтобы увидеть, как тот будет корчиться и захлёбываться собственной болью.

Хэнк лениво смотрел, как нервы на лице Майка вздрагивают и дёргаются. Как он весь пульсировал, шарахался, как пиявка, на которую посыпали соль. Как в этих всех судорогах по его подбородку начала стекать слюна, отчего меньший стал стабо захлёбываться и булькать… Будь это каким-то сюжетом фильма, какой-нибудь боевик, Майк в нём закашлялся бы кровью, а затем всё ровно вытерпел бы всю боль, умерев с лицом героя. Но это реальность. Всего лишь жизнь. А в жизни, такие как он умирают именно так. Обычно ещё обосравшись и обоссавшись, думал Хэнк, прежде чем отбросить складной нож в стену. Он ему больше не понадобится.

Этот дохляк уже всё ровно сдох. А если сдох, значит можно начинать жрать, как тому подобает быть сожранным таким хуесосам, как Майк.

Хэнк принялся жадно, голодно срывать плоть с левой руки. Так же, как он сделал с правой. Ему нравилась как кожа хрустела, скользила под зубами, плотная и твёрдая, как хрящи. Но к сожалению — Хэнку не досталось нужных зубов. Хэнк, к сожалению — не хищник. Потому, вместо того, чтобы спокойно сожрать мышцы и обглодать кости, ему остаётся лишь оставлять уродливые ошмётки и следы укусов. Подобным не набьёшь желудок, а значит время переходить к основному. Не зря же до смерти изрезал, верно?

Потянувшись, Хэнк всунул свои грязные лапы в проделанную дыру, начиная ковыряться там. Комнату заполнили хлюпающие, скользкие звуки, когда зверьё выискивал, чтобы оторвать и сожрать. Отрывая куски мышц, клочки кровоточащей дермы, всё, что было достаточно плотным для жевания и всё, что было достаточно сочнем, чтобы хрустеть и скользить во рту. Хэнк даже не жевал. Просто глотал, и это был его личный транс. Его персональный мир чревоугодия, где страсть к людскому мясу была лишь частью жизни, не имела за собой никакого метафорического смысла, кроме как в очередной раз набить пузо. Хотя, с Майком, кажется какая-то метафора была. Этот хуесос всегда был груб.

Хэнк облизал пальцы, всунув из в рот и сжав губами, глядя в пустоту, вспоминая, с чего всё началось. С того как он пришёл в новую компанию, когда его уволили в очередной раз за то, что он грубил клиентом. Какая-то шарашкина кантора, куда принимали всех, кто умел водить, говорить и делать то, что говорят. Зарплата была неплохой, коллектив состоял из таких же оболтусов, как и Хэнк, без образования и навыков. Крутить трубы и менять сифон все могут… Пока Хэнк размышлял, он снова запихнул руку в отрытый разрез, соскабливая остатки сырой плоти, чтобы было что жевать, пока он вспоминал.

В прочем, даже среди своих, Хэнк был чужой. Не все хотят общаться с огромным, двухметровым жирдяем, воняющий как мёртвый скунс. И всё было бы прекрасно, если бы все дальше игнорировали его, но Майк… Ух, ох уж этот Майк, сукин ты сын. От злобы Хэнк ещё яростнее стал выискивать что-то, что можно запихнуть в рот.

Никому он не мешал, кроме Майка. Всегда эти неуместные, язвительные комментарии. Не только к самому Хэнку, но и к остальным. Самый мелкий, и самый противный. Эта блоха, с телом двенадцати-летки, кто даже до груди бы Хэнк не достал, если бы попытался, позволял себе такое. Пока все боялись Хэнка, мелкий язвил. Тупо-головый.

Однажды на обеде, когда все собрались на улице, дабы съесть свои сэндвицы или другое упаковочное дерьмо, Майк был там. Жрал один, как всегда, на крайней лавочке. Всё ровно бы к нему никто не подсел. Как и к Хэнку, если бы он попытался сесть с кем-то. Подойдя ближе, он сел рядом с Майком, открывая контейнер с едой. Майк бросил на него косой взгляд, но ничего не сказал. По крайней мере, не в первые пару минут. Когда Хэнк достал из контейнера бутерброды, он открыл свою пасть и начал молча жевать… Майк, возможно, думал что если будет игнорировать, тот сам свалит, но Хэнк не сдвинулся. Будто специально из себя выводил.

В конце концов, Майк наконец-то сказал, как всегда, его тон был ядовитым, — Не знаю, что может жрать такой жирдяй, как ты, но воняет это как собачье дерьмо. — этот вечно ядовитый, обиженный на мир тон… Хэнк моргнул, медленно повернул голову на голос, глядя прямо в эти зелёные глаза. Он продолжал молчать, не сводя зрительного контакта, надеясь, что Майк, хотя бы, сделает вид что страшно, но нет. Таращился в ответ, хмурясь и ожидая ответа. Смелый какой. Тогда, через пару секунд, закончив жевать, он сглотнул, после чего спокойно ответил. — Это называется мясные бутеры. — его вечно скучный, монотонный голос нервировал, и он мог видеть, как Майк бесится.

Тогда меньший резко встал со своего места, будто пытаясь казаться больше, чем он есть, набрал в рот харчу с носа, с этим хрюкающим звуком, харкнул прямо в контейнер Хэнка с бутербродами. Слюна, смешавшаяся с соплями, попала прямо на хлеб, мгновенно спитываясь в него. Хэнк лениво поднял взгляд с испорченного обеда, тихо наблюдая, как Майк уходит, ничего не сказав. Сделав вид, что не отреагировал… Пока что.

А теперь, глянь-ка. Теперь, ты сдох. Помер, как собака порезанная.

Всё ещё думаешь, было хорошей идеей харкнуть мне в еду, а, червяк?

Всё ещё думаешь, это всё того стоило?

Хэнк проговаривал себе под нос, ехидно и довольно ухмыляясь, вылизывая морду от крови, пока пожирал чужую плоть с чувством триумфа. С чувством победы. Но внезапно… Остановился. Ощущая не себе взгляд, Хэнк поднял глаза на лицо Майка. На его зелёные, стеклянные глаза, с которых всё ещё стекали слёзы, скатываясь по коже. Смотрел, как зрачки бегают по его лицу, по его губам, по его, наверное, грязному от крови подбородку… Затем снова поддерживая зрительный контакт. Таращился. Как тогда. Прямо в душу, словно ожидая… ответ.

От этого, каннибал на остановился. Замер, начиная таращиться в ответ. Ухмылка пропала, на лице застыло нечитаемое выражение. Меньший же, в свою очередь, видя что тот остановился, медленно повернул голову. Двигался. Дышал, хотя должен был уже умереть. Обязан был, после такого не живут, но этот смотрит. Дышит и живет. Будто на зло. Хэнк издал гул в груди, прищурившись. Внутри у него кипели странные чувства. — Ты чё. — голос прозвучал напористо, почти с насмешкой, — Живой? — в этом тоне проснулся интерес.

— Да. — слабо прохрипел Майк. Да… Просто пробубнил это 'да', как будил ситуация не была полным абсурдом. Словно то, что он дышал, продолжал дышать ради того, чтобы раздражать, бросать вызов, была совершенно обыденной. И возможно, если бы Хэнк не был самим собой, он бы удивился, даже испугался. Любой, как минимум, напрягся бы, но… Хэнк был Хэнком. Вместо этого, он лишь ухмыльнулся.

Хорошо, червяк… Я принимаю вызов.