only you

— Боюсь, их причины нам не понять. Людей, которые ранят других ради своих утех. Они делают всё, чтобы самоутвердиться, никогда не испытывая угрызений совести. Нодзаки, тебе интересно, о чём могут думать эти отбросы? Я не знаю, и, честно говоря, не горю особым желанием это узнавать. Беспричинное зло... Он остановил взгляд на Нодзаки, обнадеженно надеясь, что вспышка понимания отзовется в её глазах. Сегодня она выглядела особенно привлекательно; в этом коконе отчаянной грусти, как в тонком, но прочном шелке, её неодолимое обаяние лишь усиливалось. Это удивительное сочетание заставляло его сердце биться быстрее, но, как редко это было, он сам упрекал себя за подобные мысли. Если он хочет, чтобы она осталась с ним, он обязан хотя бы делать вид, что нормальный — не такой, как остальные. Он не тот, кто хочет причинить ей зло, а тот, кто стремится защитить. По правде говоря, ему даже не требовалось делать вид. Его желание было искренним, это было не просто стремление — это была любовь, пришедшая к нему в их первую встречу. Он любил Нодзаки, любил её любой: грустную, безразличную, мстительную, слабую, сильную. Но было ли его сочувствие по поводу смерти её родителей искренним? Нет, он был благодарен им за то, что они оставили ее одну, и теперь он может стать для нее единственным. Айба делал только то, что требовалось ему самому: оставался рядом, до последнего, ради того, чтобы доказать ей, что он единственный, кто никогда не уйдет. Это было его молчаливое обещание, его верная клятва, которую он держал в глубине своего сердца. В тот миг, когда тишина окутала их, как плотное одеяло, Айба был поглощен одной лишь мыслью — мыслью о Нодзаки. Мыслью, которая не оставляла места ни для жалости к ее родителям, чьи жизни уже все равно не вернуть, ни для скорби о потерянном. В сердце Айба лишь царила лишь пустота, вызванная исчезновением Нодзаки, которую он знал раньше. Она изменилась, и это изменение было очевидно. После того, как ее родители сгорели заживо, она отомстила почти всем виновникам, и теперь отголоски её ярости отражались в каждом ее движении. Айба делал вид, что все в порядке, делал вид, что не видел телах их одноклассников, убитых безжалостно руками его возлюбленной, а ведь он даже успел сфоткать это. Он осторожно провел рукой по ее темным волосам, словно этот жест мог вновь вернуть к жизни ту Нодзаки, которую он знал. Однако стоит ему чуть сильнее сжать ее волосы, она неожиданно вздрагивает. И, наконец, на ее неподвижном лице появляется проблеск эмоций. — Прости, — с трепетом произносит он, убирая руку, когда осознает, что мог причинить ей боль. — Я не хотел делать тебе больно. У меня просто бывает... а, не обращай на меня внимания, я опять, наверное, несу ерунду. Нодзаки подняла на него взгляд. «Пустая оболочка» — первое, что пришло Айбе в голову, когда он встретил взгляд Нодзаки. В ее глазах не было привычного блеска, лишь бездонная пропасть тишины, словно она стала безмолвным свидетелем своего собственного страдания. Она напоминала заброшенное кафе, где когда-то кипела жизнь, но теперь царило мертвое спокойствие, воздух пропитан заплесневелыми воспоминаниями. Что-то очень важное, словно непрошеная буря, забрало с собой все её «я». Это ощущение, как тот роковой смерч, обрушившийся на нее в день гибели родителей, выбило почву из-под ног, оставив лишь пустоту и жажду мести. Теперь в Нодзаки осталось лишь дуновение ветра — шепот воспоминаний, тихий и холодный, где когда-то витала человеческая жизнь. В ней не осталось ни тепла, ни жизни; оставался только покой, который приходит после всех бурь. Айбу охватило смятение, он сделал вдох, но выдохнуть не смог, словно в груди у него застряло всё, что он хотел сказать. Ему хотелось вновь разжечь в её душе искру надежды, вернуть веру в то, что рядом с ним она может снова быть счастливой. Он понимал, что это может быть трудным путём, но, глядя на её измождённое лицо, он был готов пройти его, лишь бы увидеть возвращение той Нодзаки, которую он знал. — Айба-кун, — её голос слегка дрожит. — Почему ты не спрашиваешь о том, что случилось? Слова, наконец, сорвались с её уст, и в этот миг Мицуру Айба невольно улыбнулся. — Наконец-то ты заговорила, Нодзаки, — произнёс он, их взгляды встретились. В глазах Нодзаки теперь он заметил искорку решимости, но также тень боли, окутывающую её душу. — Я не говорю об этом, потому что тебе, вероятно, больно вспоминать это, — добавил он мягко, как художник, бережно наносящий последний штрих на почти завершённый холст. — Не думаю, что это то, что ты хочешь услышать, но я понимаю тебя, Нодзаки. Лучше, чем кто-либо. Нодзаки действительно вряд ли хотела это слышать. Она опустила взгляд, словно искала утешение на поверхности земли, и вновь замерла в молчании. Вокруг них разливалась тишина, наполнявшая воздух невыносимой тяжестью. Айба, не в силах нарушить это затишье, с тревогой следил за её темными волосами, которые развивались из-за сильного ветра. Она прятала лицо в ладонях, старательно маскируя слёзы. Айба вдруг ощутил прилив нежности, и в его сердце вспыхнуло желание — поцеловать её, скрасить её горечь. Почему-то именно сейчас это желание показалось ему правильным, как будто вселенная сама подсказывала ему это. — Я убила их, но не почувствовала себя лучше, — произнесла она неожиданно, и Айба, слушая ее, словно отключился от мира. — Даже если я убью всех, кто причастен к этому, я не верну то, что потеряла. Айба задумался, подбирая нужные слова. Он хотел бы сказать всё, что думает на самом деле: «Нодзаки, мне плевать на всех, кроме тебя. Если ты только скажешь мне — я убью каждого, кто обидел тебя», — такие слова вертелись у него на языке, но он понимал: это не то, что Нодзаки хочет слышать. — Не почувствуешь, — наконец согласился он, его голос был тихим. — Я думаю, это не то, что поможет тебе справиться со всем этим. Возможно, переезд поможет тебе? — Мы с дедушкой… — начала она, но он перебил её. — Стой-стой, — проговорил Айба, его взгляд остался сосредоточенным на её лице. — С дедушкой? Разве он не будет каждый раз напоминать тебе о том, что произошло? Нодзаки, казалось, не понимала, к чему он клонит, её глаза полны печали. — Мы же обещали друг другу, — продолжал он, уверенность нарастала в его голосе с каждой секундой. — Никакого дедушки. Только ты и я. Поедем вместе в Токио и начнем всё с нуля. Нодзаки, я научу тебя отпускать. — Слишком рано, Айба, — произнесла она, сжимая школьную сумку в руках. — Мой дедушка нуждается в поддержке, я не могу оставить его. — Конечно, можешь! Я помогу тебе, Нодзаки. — ответил он, и в его голосе прозвучала уверенность, от которой захватывало дух. Ему было безразлично, как она воспримет эту его настойчивость. *** Узнав о смерти дедушки, Нодзаки выбежала из больничной палаты. Она помчалась к Айбе, внутренне чувствуя, что он как-то причастен к этому горькому событию, хоть и до последнего отказывалась верить в это. — Покажи свои руки! — вскрикнула она, в глазах ее горел огонь отчаяния. — Прекрати убегать, Айба-кун, пожалуйста! В этот миг Айбу охватила странная смесь чувств. Он не испытывал раскаяния за содеянное, но его терзали опасения, что это может навсегда разрушить их отношения с Нодзаки. Мысли о оправданиях закружились в голове, когда она, с широко раскрытыми глазами, схватила его руки и с ужасом разглядывала следы крови и ссадины на них. — Это не то, что ты думаешь, — произнес он, сжимая ее холодные ладони. — Все из-за моей бабушки, Нодзаки, она хотела помешать нам быть вместе. Я лишь пытался... Нодзаки смотрела на него взглядом, полным разочарования и пустоты; она не предпринимала попыток вырваться из его объятий, когда он прижал ее к себе. Он надеялся, что со временем она поймет и смирится, что все это было необходимо для их счастья. — Я люблю тебя, Нодзаки, — начал он, нежно целуя ее руки, покрытые легкой дрожью. — Пожалуйста, не бросай меня. Громкий смех прервал их разговор. Айба, оторвав взгляд от Нодзаки, не испытывал особого удивления, увидев свою сумасшедшую одноклассницу, с нелепым азартом и ножом, нацеленным в сторону Нодзаки. На мгновение его сердце замерло: он готов был убить Руми, раз она посмела помешать ему и Нодзаки. — Я следила за вами, чтобы увидеть такую скучную драму? — произнесла она, хмуря брови. — Нодзаки, почему бы тебе просто не умереть? Ты ведь только что узнала, что все, кто тебя окружал, на самом деле поехавшие люди, не желающие тебе добра. Никто, даже твой милый Айба, и тем более не Таэко. И если бы не сумасшедшая, появившаяся тут, всё было бы иначе. Он увидел, как Нодзаки опустила взгляд на фотографии, лежавшие теперь на снегу, превращённые в беспощадное напоминание о том, что потеряно. На этих снимках — мертвецы, её родители, чьи улыбки когда-то приносили ей счастье. Девушка всхлипнула, её нервы не выдержали и в глазах заблестели слёзы. В сердце Айбы вспыхнуло ликующее пламя ярости: он не осознавал, что делает, когда, сжимающимся от боли и отчаяния, с силой вонзил нож в живот Руми. Её крик затих, оставив лишь глухой звук падения её тела на холодный снег, и теперь он и Нодзаки остались снова наедине. С его губ сорвался тихий шёпот: — Я могу объяснить... Объяснения были бесполезны. Дальше все было как в тумане. Нодзаки, охваченная безумной яростью, внезапно набросилась на него с ножом, лицо искажалось в истерическом гневе. Она сумела оставить на его коже холодный след — он на мгновение боль, но она почему-то быстро прошла. Он не успел обдумать, как ее можно было остановить иначе, лишь повалив на холодный, осыпанный инеем снег, нависая сверху. Он бил её по лицу, и говорил, что он не виноват, что он любит ее искренне и хотел как лучше. Все это было так знакомо, так ужасно знакомо… Эти мысли вернули его в детство — к тем эпизодам, когда отец, разъяренный и безжалостный, бил мать, демонстрируя свою извращённую "любовь". «Мама и папа хорошо ладят друг с другом, видишь, Айба, мама улыбается», — уверял отец. Каждый раз, когда отец поднимал руку на мать, в сердцах Айбы рождалась ненависть. Однажды, с жгучей решимостью, он вонзил нож в спину того, кто так жестоко демонстрировал свою власть. С тех пор его отец покинул семью, следом ушла и мать, которая позже начала ненавидеть Айбу еще сильнее, чем раньше. И рядом с матерью он невольно становился отражением своего отца, дублируя его поведение, он бил ее и говорил, что любит. Но он никогда не хотел относиться так к Нодзаки. Он хотел удержать ее, начать все с нуля и никогда не возвращаться в прошлое. Однако, оглядываясь назад, он понимал, что жить нормально они уже не смогут. Нодзаки — сломленная жизнью девушка, убийца, у которой не осталось ничего кроме жажды мести. А он, вероятно, больной садист, который видит красоту в насилие. — Нодзаки, тебе надо в больницу, — сказал он, поднявшись с ужасом и отвращением к собственным действиям. Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но она не реагировала. — Если ты пообещаешь уехать со мной, то я обязательно отнесу тебя в больницу. Он разорвал фотографии, которые сделал в пожаре, прямо на глазах Нодзаки, у которой по щекам катились слёзы, этот жест показался трагическим, безнравственным. Сам факт того, что он фотографировал ее мертвых родителей, а потом утешал ее, лишь делая вид, что ему жаль. Она теряла сознание, мир расплывался в красках боли и ужаса, и Айба, заворожённый её страданиями, лишь стоял, охваченный немым ужасом. Разве он бил ее настолько сильно, что она аж начала терять сознание? Или, быть может, это была только реакция на шок, на ту безумную реальность, которую ей предстояло пережить за эти минуты. — Ты будешь ненавидеть меня, — произнёс он, поднимая её. Она оказалась удивительно лёгкой, вероятно, последние дни после смерти родителей изнуряли её до предела. — Может, даже хорошо, что ты узнала такую сторону меня. Наша связь станет крепче. Теперь мне нечего скрывать. Взгляд Нодзаки, полный ненависти, уколол его сердце. Он был готов встретить её презрение, как тяжёлое бремя, которое тоже нужно будет нести. Потом она обязательно простит его, он сделает всё, чтобы она простила. Айба вызвал такси, которое, в свою очередь, увезло их в больницу. Всё вокруг словно укуталось в туман: полиция, расследование, закрытие школы раньше положенного срока. Обвинения стремительно нависали над Нодзаки, и бремя доказательств грозило тюремному заключению. Но каким-то образом, по совершенно непонятным ему причинам, ситуация быстро наладилась. Однако Нодзаки теперь была на учете в полиции и лежала в городской больнице с переломом. Айба приходил к ней часто. Каждый раз её взгляд был полон неприязни, а молчание обрушивалось на него, как тяжёлый камень. Он думал об этом с тоской: "Лучше бы она кричала на меня. Всё что угодно лучше, чем её молчание". Это молчание давило на его душу, как снег, обрушившийся на хрупкие ветки. Айба уже все решил за них двоих. В его мыслях зрела мечта: как только Нодзаки восстановится, они вместе покинут это проклятое место и отправятся в Токио, где начнется новая глава их жизни. Университет, новые горизонты, возможность начать всё с нуля. Он интуитивно понимал, что прошлое — это тяжёлый груз, от которого невозможно просто так избавиться, но в нём росла решимость никогда не допустить повторения тех ошибок, что оставили на сердце Нодзаки шрамы. Он дал себе обещание — попытаться стать нормальным для неё. Хотя сам едва понимал, в чём заключалась его ненормальность. Мысли о том, что Нодзаки страдает и чувствует себя одинокой, придавали ему сил. Он должен был стать тем, кто больше никогда не причинит ей боли. Только он сможет заменить ей всех. — Может, скажешь хоть что-то? — с надеждой спросил он, сидя перед её больничной кроватью. — Я сделал несколько фотографий, возможно, тебе понравится. Нодзаки смотрела на него с ужасом, думая, что этот момент может принести что-то ужасное, но он лишь показал ей фотографии цветов. Их было много — ярких, нежных, прекрасных. Среди них были и те, что, как он чувствовал, могли ей понравиться, хотя она никогда ему не говорила о своих предпочтениях. Но как-то, в его душе, щемящее предчувствие подсказало ему — она любит эти цветы. — Твоя сестра идет на поправку, — тихо произнес он, надеясь, что эти слова смогут хоть немного её обрадовать. — Вряд ли ты в курсе, но я думаю, что ты должна знать. Я не думаю, что она будет счастлива, если выживет. Инвалид, который потерял всё... Он наблюдал, как эмоции сражаются в её глазах — между надеждой и отчаянием, и она все еще молчала. — Конечно, у нее есть ты, — продолжил Айба, его голос звучал настойчиво. — И есть я. Если ты только захочешь, я помогу всем, чем смогу, но… — он замолчал, его глаза потемнели. — ...я думаю, что она все равно будет несчастна. Ее теперь не узнать, вся кожа обгоревшая. Я бы показал тебе, но… В его мыслях пронеслось: "Я бы показал тебе ее фотографии, но не хочу, чтобы ты снова испытала шок". С облегчением он выдохнул, осознав, что не произнес этих слов вслух. Он ведь пообещал стать нормальным. Он должен был оставить позади свою привычку фотографировать такое. — Я бы показал тебе в интернете людей, которые живут так, будучи инвалидами с поломанной психикой после пожара, — осторожно поправил он свою мысль. — Но, думаю, ты и сама прекрасно понимаешь, что в их жизни нет счастья. Нодзаки, казалось, застыла, переваривая его слова. Айба, терзаемый противоречиями, не мог уйти от ощущения, что его слова, как тяжелые камни, лягут на ее сердце, и она возненавидит его еще сильнее. Он задавался вопросом, что именно он хочет донести до нее? Бросить сестру? Или, быть может, он готовит ее к худшему — к мысли о том, что ее сестра может не выдержать испытаний и просто уйти следом за ее родителями. Но даже в этом ужасном состоянии Нодзаки оставалась неоспоримо прекрасной. — Айба-кун. Это имя, произнесенное слишком устало, заставило его вздрогнуть. Внутри него затаились самые мрачные предчувствия, он готовился к тому, что услышит проклятия, полные разочарования и боли. Но вместо этого, в воздухе повисла лишь измученная улыбка Нодзаки, словно осеннее солнце, пробивающееся сквозь тяжелые облака. — У меня действительно больше не осталось никого. Эти слова, произнесенные тихо, с горьким привкусом утраты, словно находили отклик в сердце Айбы. Они были зеркалом его собственных чувств, как будто он много раз повторял их в своей голове. Никого, кроме него, она не имела — и в этом заключалась их тайная связь. Он понимал, что был единственным, кто мог заполнить пустоту в ее душе, и это осознание приносило ему странное облегчение. Они были друг для друга спасением и опорой, как двое потерянных кораблей, нашедших друг друга в бескрайних водах одиночества. Он был готов к тому, чтобы дать ей время всё осознать. Думал, что по началу она будет его ненавидеть и отрицать их связь, но Нодзаки порадовала его тем, что поняла всё гораздо раньше. — У тебя есть я, — произнес он, его голос был полон уверенности. — Не думай, что у тебя никого не осталось. Мы можем просто не вспоминать о прошлом, и все будет нормально. Нодзаки вновь замолчала, погруженная в размышления. Он сжал ее ладонь, его губы мягко коснулись ее руки, и в этот миг между ними возникла невидимая нить. Ему казалось, что нить между ними определенно была нерушимой. Ясно одно: несмотря на все, что произошло, он обещал защитить ее. *** Когда Нодзаки выписали из больницы, легкий весенний ветер шевельнул ее волосы, но не успел развеять тяжелые тучи, что нависали над ее душой. Айба, глядя на неё, ощущал, как сама атмосфера вокруг них пропитана чем-то гнетущим. Он часто думал о том, чтобы предложить ей оставить всё позади: не только этот город, но и в целом страну. Уехать туда, где их никто не знал; в страну, где можно было бы забыть о всех страхах и переживаниях. Но когда он ловил её взгляды, полные тени, понимал, что она вряд ли захочет поехать куда-то с ним. Они жили в одной квартире, когда переехали в Токио. Нодзаки согласилась на переезд, но в её взгляде была лишь пустота, будто бы она лишь смирилась со всем. Было ли счастье рядом с ним? Сомнения терзали Айбу. Если бы он отпустил её, смогла бы она вздохнуть с облегчением? Он снова сомневался. Как она может быть счастлива, оставаясь одна, потеряв абсолютно всех? Её сестра находилась в больнице Токио, где врачи были известны своим профессионализмом. Исцеление начиналось, и Нодзаки часто навещала её, а Айба старался быть рядом, тоже навещал ее в больнице. Постепенно Нодзаки снова начала говорить, делясь мыслями о учебе, настоящем и будущем, избегая обсуждения того, что осталось позади. Сейчас, сидя в кафе, они тоже разговаривали. Нодзаки произнесла: — Ты не считаешь, что это своего рода предательство? Звучание её голоса заставило его на мгновение замереть. — Предательство? — повторил он, не сразу осознав, к чему она клонит. — Ну да, — добавила она. — Когда предаешь свои убеждения и всех, кто остался позади. — Ты вообще о чем? О том, что переехала, забыла обо всем, что было, и начала с нуля? — Да. — просто ответила Нодзаки, а её глаза остались холодными, как обледенелое озеро. Айба покачал головой. — Кто сказал, что ты обязана помнить о тех, кто остался в прошлом? Разве было бы лучше, если бы мы вспоминали плохое? Что плохого ты сделала? Планета взорвалась? Человечество вымерло? Или, может, революция грянула из-за твоих действий? Должен признаться, никто не назвал бы твою нынешнюю жизнь «предательством». Наши одноклассники заслужили то, что ты сделала с ними. Звучит жестоко, но они были ещё более жестокими. Их судьба — результат их собственных действий. Предательство явно не то слово. Нодзаки задумчиво спросила: — А ты сам как бы это назвал? — Плохим настроением, — коротко и уверенно ответил он. — Просто иногда неважно себя чувствуешь и начинаешь вспоминать всякое. Это нормально; прошло ещё мало времени, чтобы полностью всё забыть. Но надо пытаться не зацикливаться. — Да?.. Интересно, а куда мне деваться, такой — потерявшей саму себя? Он посмотрел на неё с нежностью. — Милости прошу. Я приму тебя даже если это будешь ты, которую ты сама и бросила. — Я же серьезно, — произнесла она с упрямством, в её голосе звучала нотка безысходности. — Я иногда думаю о том, что на самом деле произошло. Странный момент нашей жизни. Звучит парадоксально, но мне кажется, что дело в городе. Сам подумай, когда мы переехали, почти сразу же всё пошло хорошо. — Если тебе так проще себя простить, то можешь думать, что дело в городе. По крайней мере, жизнь действительно стала лучше в Токио. — произнес он с легкой иронией. Нодзаки сделала глоток кофе. — Раз уж мы вспомнили об этом, — вдруг произнесла она, — Жалеешь ли ты о том, что сам сделал? Сердце Айбы пропустило удар, и он осознал, что в её вопросе кроется нечто большее, чем просто любопытство. Он злился, когда она напоминала ему о прошлом, но он не мог пренебречь её словами. Каждый раз, когда Нодзаки касалась этих тем, он всегда старательно переводил тему разговора в другое русло. Сегодня, однако, откровенность овладела им. — Сложный вопрос, — произнёс он. — Нынешний я такого бы не сделал. Как будто в том городе остался другой я, и я не могу ответить за него, жалеет он или нет. — У меня такое же чувство, — тихо отозвалась Нодзаки. — Как будто бы в том городе осталась другая я. В этот момент, что-то тронуло Айбу. Он провел рукой по её волосам, легко взъерошив их, и улыбнулся. — Что ты делаешь? Ты испортил мне прическу, — укоризненно произнесла она, поправляя волосы. — Кое-что в тебе всё-таки неизменно: такой же несерьёзный. — Как жаль, что даже Токио это не изменил, — с лёгким смехом оправдался он, его голос не был лишён тепла. — А ты все такая же серьёзная. Но я люблю это. Хобби, которое когда-то заставляло его сердце биться быстрее, теперь осталось позади. Он больше не проводил часы за поиском идеального кадра, не искал случайные моменты, чтобы запечатлеть их в нежном свете. Бросил не только фотографировать что-то шокирующее, но и фотографировать в целом. Его время теперь занимала учеба, Нодзаки, а еще написание книг. За пару месяцев он завершил целую книгу, но, несмотря на настойчивые уговоры Нодзаки, он не показывал ей ни строчки из написанного. Каждый раз, когда она вопросительно поднимала брови и спрашивала его об этом, Айба просто отказывался. "Тебе не понравится," — говорил он. — "Я пока что пишу плохо. Когда напишу что-то достойное, покажу, я обещаю." И сейчас он решился. — Кстати, — произнес он, отложив в сторону чашку с кофе, — Когда вернемся домой, я, наверное, все же покажу тебе то, что написал. — Какая честь, — произнесла Нодзаки. — Там какой-нибудь ужастик, верно? — Почему ужастик? — Ну это было бы в твоем стиле. Ужастик или что-то с глубокой философией. — Вообще-то это роман, — уточнил он. — Главная героиня вдохновлена самой лучшей девушкой во всем мире. — Да ты романтик, Айба-кун. — в шутливом тоне произнесла она. — Кое-что остается неизменным. — Полагаю, да. Айба не знал, что на самом деле чувствует Нодзаки. Он лишь понимал, что теперь, когда за плечами осталась старая жизнь, у них есть шанс начать всё с чистого листа. Эта мысль окутала его надеждой, как теплый плед в холодный вечер. Возможно, нить, соединяющая их, была не только ужасным воспоминанием прошлых дней, но и мостом к новому началу, готовому раскрыться перед ними.