Первый и последний раз

МоддиЧат Пугода раздражал неимоверно. Бесил. Выводил из себя. Заставлял скрипеть зубами и умудряться несдержанно, завуалированно и витиевато его оскорблять — прямо-то не получится, как никак, коллега, всё-таки. Коллега, на которого Пугод дрочит по ночам. Ну, так просто вышло. Считайте, что это проклятие, наваждение, морок. Пугода просто приворожили, вот. Он в магию не верит, но иного объяснения происходящему подобрать не может. МоддиЧат появился в мире Пугода как-то резко и неожиданно. Он работал в компании где-то с полгода, но в отдел Пугода его перевели пару недель назад — и это был первый раз за всю карьеру Пугода, когда его должность «работник месяца» оказалась под угрозой. Из-за ёбаного МоддиЧата. — Как жизнь, салага? — почти миролюбиво спрашивает Пугод, столкнувшись в третий раз за день с ним у кулера. — Ни на что не жалуюсь, — безмятежно отзывается Модди и вливает в себя воду из пластикового стаканчика с такой жаждой, будто только что кому-то в туалете отсасывал. — А вот тебе стоило бы, котёнок. Продажи-то, — он с противным хрустом резко сжимает стаканчик, как бы иллюстрируя: — пух! Пугод едва не багровеет от злости — Модди непрозрачно намекает на то, что в борьбе за последний контракт победил явно не Пугод, а его продажи оставляют желать лучшего. Он экстренно придумывает ответ, но Модди хлопает его по плечу, подмигивает и вальяжно, излучая самодовольство даже своей спиной, удаляется. Спина у него, кстати, вполне себе ничего — ладно облепленная мышцами, широкая, и рубашку эту бы стянуть нахуй, чтобы обзор не загораживала… Пугод жмурится, прогоняя похабные картинки из головы, и, зло стиснув зубы, возвращается на своё рабочее место. МоддиЧат его раздражает, это верно — только это не мешает почему-то представлять его во время мастурбации. Это произошло как-то очень плавно, что ли, и такой подставы от своего воображения Пугод ну вот вообще не ожидал. На полноценные отношения времени постоянно не хватает — он с головой уходит в работу, и в нужном объёме внимание уделять партнёру не получается — по этой причине Санчез его и бросил где-то месяца три, кажется, назад, закончив двухлетние отношения. Это даже не ранило — скучает Пугод не по самому Санчезу, а по не-одиночеству. И по сексу, ладно. Секс с ним был хорош. Искать себе кого-то на одну ночь казалось чересчур неэффективным, что ли, и совсем не в духе Пугода, вот он и обходится простой мастурбацией. И всё чаще с работы он возвращается на взводе — и сбросить напряжение этим способом кажется вполне себе неплохим решением. Пугод обычно рисует какой-нибудь расплывчатый образ в голове — тонкие талии, ладные задницы, хрупкие плечи — и момент, когда вместо острых лопаток в голове засели вполне себе конкретная, мощная спина, увитые венами руки и волевой подбородок оказался позорно упущен. Не прошло и недели, как эфемерный образ засверкал грозой во взгляде и обрёл подозрительно смахивающий на МоддиЧата прищур. Он осел в голове, и хуй ты его оттуда выгонишь. «Не на того напал,» — любезно сообщил Модди-из-фантазий и разнузданно заухмылялся. От всего этого дела Пугод стал злиться на коллегу ещё сильнее — потому что потихоньку вместе с желанием его поддеть и отыграться за все «страдания» теперь копится отчётливая мечта вцепиться в эти чёртовы плечи и стереть эту самодовольную улыбку с лица, вгрызться в губы и заставить стонать и выгибаться. И куда это всё могло завести, Пугод не знал, искреннее не знал — он начинал делать глупость за глупостью, срывался над своей командой по пустякам и язвил на совещаниях без объективной причины — хотя тупость всех вокруг ещё та причина, тут его поведение вполне оправдано. Но тут случилось двадцать третье февраля. И корпоратив, с ним связанный — людям только дай причину для праздника. — Пугод, я тебя прошу, ну хоть один вечер нормально себя веди! — просит жалобно Обси с утра. Пугод закатывает глаза. — Я нормально себя веду, он сам ко мне цепляется! — Как дети малые! — в сердцах бросает Обсидиан. — Что ты, что Модди! — А ты не лезь в нашу тонкую душевную организацию, — оскорбляется Пугод за них обоих скопом. — Мы взрослые люди, как хотим, так и общаемся! — Ну-ну, — не верит ему Обси, но увещевания прекращает и вскоре прощается: на него в этот раз повесили организацию корпоратива. Обычно этим делом занимается Жираф, но в данный момент он на больничном — Кшиштоф заболел, избавив тем самым всех вокруг от общества своего незабвенного папани. Пугод эти сборища, на самом деле, недолюбливает — потому что сам не выпивает, а за пьяными людьми наблюдать занятие не самое приятное; но в этот раз он очень заинтересован в происходящем — потому что МоддиЧат раньше его не волновал, а теперь на поддатого соперника посмотреть интересно. Весь рабочий день проходит в приподнятом настроении — большинство предвкушает или раннее возвращение домой, или отличный праздник. Модди, кажется, по уши ушёл в работу — на глаза он не попадается, и это Пугода даже огорчает — даже поприставать не к кому и поупражняться в остроумии, оттого он даже начинает ожидать вечера. Солнце подкатывает к горизонту, когда весь штат собирается в большом зале для совещаний, где все столы отодвинуты в сторону и устроен фуршет. Обсидиан на правах организатора произносит первый тост — и «веселье» начинается. Пугод наливает себе апельсиновый сок и привычно устраивается в стороне, с прищуром наблюдая за всеми вокруг. Он никогда не был белой вороной и всегда легко вливался в коллектив — и был уверен, что и сейчас может найти себе компанию, но для начала хотелось пообщаться с МоддиЧатом. С МоддиЧатом, который возмутительно игнорирует его весь день. Тот находится в углу зала — цедит коньяк или виски — Пугод не умеет различать алкоголь только по внешнему виду — и задумчиво осматривает собравшийся народ, но мыслями он, кажется, совсем не здесь, а где-то далеко, за пределами комнаты. Пугод, завидев цель, привычно игнорирует все препятствия и чуть не впечатывается в Джаста, спешащего к своим друзьям с четырьмя бокалами в руках. Пока они друг перед другом извиняются и клятвенно заверяют, что не держат ни обиды, ни зла, момент оказывается упущен: Модди его замечает и куда-то уходит. Такое положение дел Пугода не устраивает — что его коллега задумал, а? И, недолго размышляя, он устремляется за ним следом, пытаясь догнать. Модди исчезает в угловом кабинете — тот славится тем, что постоянно пустует, зато обладает панорамными окнами, из которых видно закат. Пугод мнётся у двери добрые полминуты, прежде чем набраться смелости и войти — ну не дрочит же там МоддиЧат, правильно? — Пугод, — здоровается Модди, даже не звуча удивлённым. — Ждал меня, да? — усмехается Пугод, подходя ближе. Его коллега устроился прямо перед окнами, наблюдая за тем, как на зимний город опускаются сумерки, а золотой час потихоньку тает, растворяется золотой патокой. — Вообще-то нет, — признаётся МоддиЧат. — Я надеялся, что мне показалось и ты за мной не идёшь. Он всё ещё на него не смотрит, и это даже обидно. — О, ну если моя персона доставляет вам столько неудобств, я, конечно, могу уйти, — саркастически отзывается Пугод, вставая рядом и оставляя между ними где-то метр свободного пространства. — Да уж оставайся, раз жить без меня не можешь, — ворчливо откликается Модди. Пугод оскорблённо хватает губами воздух, продолжая сверлить взглядом коллегу-соперника, но в итоге решает простить убогим их дурость и усилием воли переводит всё внимание на вид за окном. — Что-то случилось? — всё-таки спрашивает он самым участливым тоном, на который способен. — Просто настроения нет, — на удивление мирно отвечает Модди. — Тогда зачем на корпоратив остался? — вздёргивает бровь Пугод. — Портить людям праздник своей кислой миной? Модди, кажется, не собирается отвечать — по крайней мере, между ними воцаряется долгая, на пару минут, тишина. За это время солнце окончательно успевает спрятаться, и только косые лучи лениво раскрашивают потемневшее небо. — У меня сегодня день рождения, — вдруг произносит Модди тихим, отстранённым голосом. Пугод целиком поворачивается к нему, удивлённо распахивая глаза. — А… Тогда почему… Не отмечаешь, что ли? — Не отмечаю, — помолчав, соглашается Модди. — Дурацкий праздник. — Почему тебя никто не поздравлял? Мы даже деньги на подарок не собирали! — Я не хотел, чтобы кто-то об этом знал, — жмёт плечами Модди. — В целом не говорю об этом, если не требуется. Это не секрет, просто… — А мне зачем тогда сказал? — взволнованно спрашивает Пугод, ощущая, что сердце начинает биться быстрее, словно тоже переживает. Модди жмёт плечами, мол, и сам этим вопросом задаюсь, и от него отворачивается, снова глядя в окно. Пугод вздыхает и делает к нему шаг ближе, касаясь кончиками пальцев его руки будто бы случайно. — Тогда с днём рождения, Модди, — почему-то шёпотом говорит он. — Спасибо, — бросает именинник на него лукавый взгляд. Глаза скользят чуть ниже, останавливаются на чуть приоткрытых губах, и Пугод выдыхает жадно, самого себя стремясь убедить в том, что ничего не предвкушает. Сомневаясь, Модди говорит: — Слушай… — Да? — мягко отзывается Пугод и облизывает разом пересохшие губы. Чужая радужка отчётливо — даже в полутьме заметно — темнеет, сливаясь со зрачком. — Можно я в качестве подарка на день рождения сделаю одну глупость? — Валяй, — как можно более равнодушно разрешает Пугод и застывает, замирает в ожидании. Всё происходит очень медленно, тягуче — Модди поднимает голову, глядя на него снизу вверх, поднимается на носочки и руку осторожно на шею кладёт. От его тёплого прикосновения из-под кожи волнительными наростами вырастают мурашки, а по жилам к низу живота отчётливо стремится возбуждённое напряжение. Лицо Модди приближается — Пугод почти не шевелится, только немного наклоняется вбок, чтобы удобнее было — и вот уже подбородок мягко царапает его борода, а губы — наконец-то, блядский Боже! — накрывают чужие. Первое касание вызывает ответное движение — невинное, почти робкое, словно они — подростки во время первой влюблённости; второе становится жарче, горячее, и Пугод не выдерживает: хватает его за плечи, жмётся ближе, ныряет языком в чужой рот, и лёгкий вкус шоколадного коньяка пьянит, заставляет почти вгрызаться в него, а не целоваться. Модди усмехается прямо в поцелуй, хватает зубами кончик языка и легонько прикусывает, пока ладонями скользит с шеи пониже, сначала на лопатки, а потом и на талию, крепко сжимает, и под его чуткими пальцами кожа через рубашку почти гореть начинает. Пугод выдаёт какой-то жалобный полустон, трётся об него несдержанно больно уперевшимся в ширинку членом, с восторгом ощущая ответное возбуждение. — Я хочу тебе отсосать, — выпаливает он, отрываясь от чутких губ. — Прямо здесь?! — шокировано выпаливает Модди. — А что, боишься? — мурлычет Пугод, прикусывая мочку уха с красующейся там золотой серёжкой. Ныряет языком в отверстие колечка, цепляет украшение зубами и игриво на себя тянет, вызывает громкий выдох. — Нет, но… — Модди хватает ртом воздух, зато Пугод времени даром не теряет: толкает его к столу и на колени решительно опускается. — Ты уверен, что… — Уверен, — отбривает Пугод и трётся щекой о его брюки, глядя снизу вверх и с оглушительным удовольствием отмечая, каким ошеломленным взглядом одаривает его МоддиЧат. Тот самый МоддиЧат, с которым он лается каждый перерыв. Тот самый МоддиЧат, которому Пугод сейчас собирается отсосать. — С ума сойти, — шепчет Модди и руками опирается на стол, не понимая, наверное, куда их девать. Пугод ладони с удовольствием размещает на его бёдрах, скользит с нажимом выше, до ягодиц, и улыбается, сжимает их, видя, что Модди краснеет — на его лице пятнами расплывается румянец, заметный даже в подобном полумраке. Пальцами Пугод цепляется за пояс брюк и глядит на Модди снизу вверх. — Сними рубашку, — просит он. — Хочу видеть твои плечи. — Зачем? — стыдливым шёпотом уточняет Модди, и Пугод задыхается вдруг нахлынувшим возбуждением. Кто бы мог подумать, что ему будет нравиться чужое смущение? — Потому что у тебя красивые плечи, — буднично сообщает Пугод и позерски, как в порно, подцепляет зубами ширинку и в отчётливой тишине между ними тянет её вниз. — Пиздец, — комментирует Модди, но послушно, отрывисто начинает расстёгивать рубашку. Пугод следит за ним жадно, наощупь стаскивая брюки вниз, стягивая их к ступням и оставляя прямо так. — Хороший мальчик, Модди, — наугад мурлычет он, горячим воздухом намеренно опаляя ствол чётко обтянутого тканью члена и явно дёрнувшегося от его слов. Рубашка оказывается на столе, и Пугод жадно осматривает обнажённый торс, мимолётно жалея, что сейчас не может чужие плечи погладить, и решает, что молчать будет преступлением: — Ты бы знал, сколько раз я представлял, как прикоснусь к ним, как сожму твои мышцы! Модди прерывисто выдыхает, губы облизывает громко и взглядом зацепляется прямо за Пугода. — А твоя спина? Это же просто пиздец, — доверительно сообщает он и широко лижет гладкую ткань нижнего белья. — Ты точно не древнегреческий бог? Я бы поверил! — Прекрати, — бормочет Модди и приглушённо стонет, когда Пугод целует головку, удивлённо отмечая на губах солоноватый привкус — Модди настолько возбуждён, что бельё намокло. — Такой нуждающийся, — комментирует он. — Течёшь, хотя я ещё даже не начал, Мо-о-одди! Он тянет его имя, намеренно выискивает слабые места, наугад ощупывает то, что в Модди пробуждает желание, то, что заставляет его дёргаться и заливаться румянцем, и руками продолжает блуждать по телу везде, куда дотянется, чтобы щупать и будоражить. — Рассказать, что я представляю, когда на тебя дрочу, Мо-о-одди? — с ласковой усмешкой интересуется Пугод, касается губами самого низа живота и звонко, мокро целует. — Расскажи, — хрипит Модди, и взгляд отмечает, как сильно тот вцепляется в столешницу. Это даже льстит. — Я представляю, как укладываю тебя на стол, — вкрадчиво начинает Пугод, пальцами пробираясь под резинку белья. — Прямо во время совещания, чтобы все видели, как ты подо мной стонешь, — обрисовывает картину он на одном дыхании, мягко, по-садистки медленно стягивая трусы вниз, к брюкам, и, прервав рассказ, целует несдержанно тазовые косточки — сначала одну, после другую. — Только вообрази, Модди, что все эти пресные морды смотрели бы, как я тебя трахаю, как ты течёшь, как кончаешь, даже не касаясь себя, — он коротко, прочувственно посасывает головку, вызывая проникновенный всхлип сверху. — Ты бы краснел, правда? Краснел, смущался и всё равно наслаждался бы тем, как двигается в тебе мой член, — Пугод дотрагивается до его живота, давит, продолжая свою речь: — Я был бы прямо вот тут, глубоко в тебе. И ты бы послушно, как хороший мальчик, принимал бы меня, правда, Мо-о-одди? — мурлычет он, опаляя ствол тёплым дыханием. — Господи, — неприкрыто стонет он в ответ, и даже по груди расползаются тёмные пятна стыда. Пугод соврёт, если скажет, что это ему не нравится; он соврёт, если скажет, что не заведён сейчас до предела. Он оглаживает крепкие, упругие ягодицы, сжимает их собственнически, вальяжно, и комментирует: — У тебя ахуенная задница, Модди. На неё смотрят все, — широко ухмыляется он, замечая, как дёргается член перед его лицом. — Я уверен, каждый хоть раз думал о том, как бы тебя выебать, — шепчет он и лижет уздечку, ласкает мошонку. — Как жаль, что никому из них этой красоты не достанется, правда? — Заткнись, — неубедительно просит уж совсем алый Модди. Он выглядит, как кинк, как самый лучший фетиш, и Пугод смеётся, воздухом щекочет чувствительную плоть. — А ты заткни меня, Модди, — подмигивает Пугод и облизывает головку, не жалея слюны; размазывает её рукой ритмичными, медленными движениями, не прекращая говорить: — Заткни меня своим членом, своим красивым, вкусным членом, — он мягко перекатывает в руках яички, ласкает. — Ты знаешь, какой ты на вкус, Модди? Нет? — Пугод хмыкает еле слышно и изо всех сил сдерживается, чтобы не насадиться ртом на багровую от его манипуляций и предельного возбуждения головку. — А я расскажу: ты солоноватый, но это пиздец как заводит, Модди. — Пиздец, — эхом доносится сверху, и Пугод всё-таки решает, что хватит их обоих мучить — он, пройдясь языком по стволу, перестаёт кружить и играться и берёт член в рот, пропуская сразу половину, втягивая щёки и стараясь изо всех сил, чтобы Модди понравилось. Гортанный, тяжёлый стон оседает на плечах, побуждая толкнуться вперёд, ещё глубже впуская в себя ствол. В голове проносится мысль, что дверь никто не закрыл, и буквально кто угодно может сейчас войти в кабинет; зайти и увидеть, как Модди стонет, запрокинув голову, как подаётся бёдрами, стараясь получить ещё больше ласки. Пугод хватает его ладонь, не прекращая отсасывать, и толкает в сторону своей головы — тот понимает его намерения и опускает руку на макушку, и от того, как правильно она там ощущается, Пугод едва не кончает. Его волосы сжимают — до лёгких отголосков боли, сладкой, почти нежной — Модди не позволяет себе пользоваться Пугодом, он только принимает всё, что тот ему даёт, и это подкупает, это вдруг цепляет, заставляет усердно действовать и двигаться ртом по возбуждённому стволу. — Я… Скоро, — предупреждает Модди, путаясь пальцами в его прядях, то ли пытаясь от себя отстранить, то ли, наоборот, насадить глубже — но Пугод ему не позволяет взять на себя контроль, лишь замедляет темп, пока свободной рукой торопливо расстёгивает собственные брюки и дрочит себе, размазывая предсемя по члену. — Пугод… — где-то на грани с выкриком выдаёт Модди — или так просто кажется, потому что кроме пошлых, хлюпающих звуков от того, как старательно Пугод отсасывает, он не слышит ничего. Модди кончает, дёргая его на себя за волосы, и Пугод глотает всё, ни капли не упускает, и торопливо водит ладонью по стволу, ловя отголоски чужого оргазма и жадно впитывая образ непривычного, нового Модди. Пугод пачкает и свои, и чужие брюки, пара капель наверняка попадает ещё и на пол, но на это наплевать — сейчас на всё, кроме одного, абсолютно наплевать. — Это было… — ошеломлённо произносит Модди хриплым, оттого ещё более приятным голосом. — Ахуенно? Знаю, — самодовольно откликается Пугод, цепляется за чужой торс и вскакивает на ноги, с сытой улыбкой оглядывая своего… коллегу? — Эм… — Модди, стоящий близко-близко и всё ещё тяжело после оргазма дышащий, выглядит просто очаровательно смущённым. — Спасибо? — Какая прелесть, — умиляется Пугод. — Что же ты раньше не сказал, что тебе отсосать нужно, чтобы ты паинькой стал! — Эй! Не рассчитывай на то, что… На что бы ты там не рассчитывал! — грозно хмурится МоддиЧат. Пугод прыскает и делает шаг вперёд, чтобы оказаться к нему вплотную и наконец-то огладить пальцами сильные, крепкие плечи. — Скажешь, что я зря рассчитываю на свидание? — провокационно спрашивает Пугод, прищуриваясь от удовольствия. Модди теряется было на секунду — а потом расплывается в хитрой улыбке и хищно хватает его за талию, вынуждая застыть от захлестнувшего грудь восторга. — Ну что ты, котёнок, — шепчет он ему прямо в ухо, вынуждая покрыться мурашками предвкушения. — Я ещё хочу взять реванш. Как насчёт вытрахать из тебя всю дурь, м? — Ну попробуй, — не пугается Пугод и вплетает ладонь в его хвост. — Почти уверен, что ничегошеньки у тебя и не получится! — Да ну? — бархатно смеётся Модди, и у Пугода блядский кинк на его голос, когда он так говорит, царапая ушную раковину невозможно соблазнительным тембром. — Готов поспорить? Что поставишь? — Твою задницу, — ухмыляется Пугод и замирает, когда в коридоре становятся слышны громкие голоса. Он действует быстрее, чем думает — дёргает Модди на себя и опускается на пол, прячась за столом. Очень вовремя — дверь распахивается. — И тут никого нет! — сообщает голос Джаста. — Я вам говорю, они по очереди слиняли и всё! Просто перекинь задание, и играем дальше! — И ни с кем не попрощались? Бред! — отвечает ему, кажется, Заквиель. — Я сейчас позвоню Пугоду! Пугод, услышав это дело, торопливо ищет свой телефон и выключает его прежде, чем слышит расстроенное «Не берёт, странно!» Шаги вместе с голосами удаляются, и он облегчённо выдыхает, наконец-то обращая внимание на задыхающегося от смеха Модди. — Знаешь, это лучшее день рождения за последние десять лет, — с фырканьем сообщает он. — Серьёзно? — приподнимает брови Пугод. — А что с предыдущими было не так? — Ну, во-первых, мне никто в подарок минет не делал, — закатывает глаза Модди, и Пугод вдруг залипает на его открытый, уязвимый взгляд, на улыбку светлую и искреннюю. — А во-вторых… Ну, я отмечал один. Точнее, не отмечал один. Да неважно… — Нет, важно, — ровным тоном возражает Пугод и аккуратно берёт его руку в свою, вдруг понимая, почему Модди недолюбливал день своего рождения. — Никто не заслуживает одиночества. Тем более ты! — А что я? — силится перевести всё в шутку Модди, но Пугод не ведётся. — Ты умный, — он загибает чужой мизинец. — Красивый, очень красивый, — это уже безымянный палец. — У тебя хорошее чувство юмора, ты целеустремлённый и ответственный, — за ними следуют средний, указательный и большой. — А ещё ты мне нравишься, — Пугод зачем-то накрывает его сжатый кулак свободной ладонью и по-детски добавляет: — Вот! — Ты мне тоже нравишься, — шёпотом признаётся Модди. — Ты, конечно, та ещё заноза в заднице, но всё равно нравишься. — Не могу не сказать то же самое о тебе, — парирует с улыбкой Пугод. Время застывает в желейную массу, и самое естественное, что сейчас можно было бы сделать — прижаться к губам друг друга, целуясь так отчаянно и нежно, будто в последний раз. Тогда они ещё не знали, что это действительно будет последний раз. Последний раз, когда Модди встречал свой день рождения в одиночестве, и первый, когда назвал этот день праздником, а вы о чём подумали?