Bloodbound

«Þat kann ek it fyrsta, er manngi veit, hjálp heitir þat, er manni hjálpa kann við sorgum ok sútum ok með öllum mælum.» «Я знаю первое, что неведомо никому: оно зовётся 'Помощь' и способно помочь человеку против бед и горестей.» (Hávamál 146)

***

Темнота. Безграничная и ледяная, растекается по венам, как замёрзшее море. Йон не чувствует своего тела. В груди пустота, вместо дыхания затянувшаяся пауза, вместо сердцебиения тишина. Он не помнит, как оказался здесь. Не помнит, был ли жив. Жжётся. Что-то жжётся в районе сердца, будто кремень высекает искры и разбрасывает по внутренностям, обжигая их. Тепло. Сначала лёгкое, как дыхание на зимнем ветру, а затем жадное, всепоглощающее, будто каждая кость полыхает. Йон пытается вдохнуть, но воздух режет лёгкие, обжигает их, как горящие угли. В голове вспышка, воспоминание о клыках медведя, разрывающих его грудь, о боли, о крови, о холоде смерти, что пробирает насквозь, но грудь не болит. Мужчина слышит хруст, срастание тканей, как собственная кожа шевелится, восстанавливаясь. Зрение возвращается. Она сидит верхом, волосы тяжёлой волной спадают на плечи, глаза горят и в них нет зрачков, только чернота и отблески огня. На губах запекается кровь, тёмная, как ночное небо, и улыбка, слишком широкая, слишком нечеловеческая. Руны пылают вокруг, будто огненные змеи, вползающие под кожу. Женщина запрокидывает голову, руки её взлетают вверх, и она разрезает собственные ладони ритуальным ножом. Кровь капает на мужскую грудь, стягивая кожные разрывы в горячие от магии шрамы. — Vakna, elskan mín… (Проснись, любимый мой…) Шипит женский голос. Она обводит ногтями его шею. Тембр то сладок, как мёд, то низкий, змеящийся, словно раскалённое железо, погружаемое в воду. Йон хочет отстраниться, сбросить женщину с себя, но не может. Его тело не принадлежит ему. Она сжимает его лицо пальцами, проводя по скулам, по губам. — Ég krefst lífs þíns… Og þú munt lifa gegnum mig. (Я требую твою жизнь… И ты будешь жить через меня.) Смеётся. Смеётся, запрокидывая голову, но звук будто не принадлежит человеку. Он вибрирует в воздухе, стекает по телу Йона, вплетается в его кровь, становится его частью. Раны на женский ладонях не затягиваются, наоборот, её кровь пропитывает кожу Сопара, связывая их. — Við erum eitt, elskan mín… Eitt í dauða og lífi. (Мы одно, любимый мой… Одно в смерти и жизни.) Сердце пытается выбить рёбра. Йон захлёбывается воздухом, рот раскрывается в беззвучном крике. Он не понимает, умирает ли снова или только что воскрес. Женщина наклоняется, её губы касаются его уха. — Þú ert minn. (Ты мой.) Вздох. Сопар выныривает из сна, словно человек, которого слишком долго держали под водой. Холодный воздух врывается в лёгкие, оставляя боль в груди. Он всхлипывает, захлёбывается, судорожно хватается за себя, за шкуру под пальцами, за грудь, которая только что горела огнём, разрывалась на куски, а теперь… Она цела. Дыхание сбивается, он моргает, вокруг тьма, едва разбавленная слабым светом угасающего костра. — Йон! — звучит шёпот Сэйгурда Гримра резкий, настороженный. Сильные и уже родные руки хватают его за плечи. Сопар чувствует, как партнёр ощупывает его, пальцами проходит по груди, по шее, по лицу, как будто пытается ощутить всё, что испытывает Йон. — Ты ледяной, — Гримр притягивает мужчину ближе, обхватывает ладонями его лицо, горячими от собственного тела. Йон дрожит. Не от холода, а от чего-то внутри, чего-то, что не утихает даже после пробуждения. Сэйгурд тяжело встает с постели, его белые волосы спадают с плеч, он достает из походной сумки ещё пару шкур и накидывает их по очереди на Сопара. — Лежи, — командует он тревожно. Йон молчит, вряд ли он может сказать хоть слово. Горло сдавливает паника. Он слышит, как Гримр копается в другой сумке, слышит, как что-то рассыпается, и вскоре в его ладонь ложится пучок горьких, сушёных трав. — Разжуй, — настаивает Гримр. — Это поможет. Сопар подносит траву ко рту, но пальцы дрожат. Он до сих пор ощущает вкус чужой крови на губах, ощущает женское тело, которое обжигало его как огонь. Гримр не говорит ни слова. Он садится рядом, просто находясь близко и позволяя Йону согреться. — Это был сон, — тихо говорит он. — Просто сон. Просто сон. Как же Йону хочется в это поверить… Но чем дальше они от деревни, тем страшнее и реальнее эти ночные видения. Шорох шкур сменяется тяжелым дыханием Гримра. Он прижимается всем телом к Йону, словно пытается вжать его в себя. Светлые волосы сплетаются с черными на подушках, а губы Сэйгурда нежно прижимаются к холодной дрожащей коже на шее, пытаясь поймать пульс. — Спи, — шёпот обдает мочку уха. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Йон закрывает глаза. Ещё немного тишины. Только дыхание и треск костра. Гримр кладёт ладонь на грудь Йона и от этого простого действия сердце начинает успокаиваться. Сон не приходит сразу, он накрывает сознание тёмным одеялом медленно, растягивая минуты человеческой близости в часы.

***

«Þat kann ek it sjaunda: ef ek sé at logi háva viðar vega, þá ek svá ríst ok í rúnum fák, at ek þann kunna kyrja, þann kalda eld, þann ek kann sjóða.»

«Я знаю седьмое: если увижу, как пламя пылает в зале, я так вырежу и окрашу руны, что смогу усмирить огонь и заставить его угаснуть.» (Hávamál 152)

Осень разлеглась на скандинавских землях. Земля укрыта золотыми и багряными листьями, что срываются с деревьев и кружатся в воздухе, подхваченные ветром. Ветер проносится сквозь лес, трогает щеки ледяными пальцами, играет с капюшоном Йона, шепчет слова, которые никто не может разобрать. Запах сырой земли, прелых яблок, далёких костров — всё здесь дышит переходом, медленным угасанием лета. Йон и Гримр движутся бок о бок. Они идут мягко, осторожно, будто чувствуют, что в этих местах лучше не шуметь. — Надо бы поохотиться, — почти шепчет Гримр. Йон растирает замёрзшие пальцы. — Зверь есть в этих землях? — Есть. Но нам нужен не просто зверь. Нам нужна еда, — Сэйгурд осматривает землю, приседает, проводит пальцами по примятой траве. — След свежий. Йон оглядывается по сторонам, осматривая деревья. Лес кажется застывшим, затаившим дыхание. — Думаешь, олень? — Или волк. — Если волк, то нам лучше не нарываться, — Йон сжимает топор. Гримр бросает на него быстрый взгляд, ухмыляясь. — Боишься? — Я осторожен, — улыбается Сопар, поправляя рукоять оружия. Они обмениваются взглядами и идут глубже в лес. Можно сказать, что мужчины не просто привыкли к этому, быть рядом, а так было всегда. С самого детства… Им пришлось многое пережить, чтобы пронести свои чувства через время. Сколько раз оскорбление «argr»* летело в спину то одного, то другого. В мире, где сила решает всё, а честь мужчины измеряется его властью над другими, их любовь была не просто тайной, а вызовом судьбе. Сколько раз Йон сжимал кулаки, когда слышал шёпот за спиной, сколько раз Гримр вставал между ним и теми, кто пытался бросить тень на его честь. Сколько раз кровь смывала слова, сказанные слишком громко, и сталь ставила точку в оскорблениях. Но даже среди боли и страха, среди хищных усмешек и испытующих взглядов, они находили друг друга. Когда мир пытался разорвать их, они становились ближе. Когда ночи становились холодными, они делились теплом. Когда один падал, второй поднимал. И вот теперь, когда они уходят из прошлого, двигаясь на юг, далеко от деревни, вдаль от предрассудков, они не просто бегут. Они выбирают жить, и друг друга. Пара сухих веток трещит под сапогами Гримра и мужчина замирает, вскидывая руку — это знак. Йон тут же останавливается, ловит взгляд своего соратника, а затем прослеживает путь карих глаз. Олень. Высокий, стройный, с густой шерстью и янтарными глазами, что на миг встречаются с его ясно-голубыми. — Ты или я? — Йон перехватывает топор. — Ты. Я устал делать за тебя всю работу, — шутит Сэйгурд. Йон усмехается, шаг вперёд и топор летит в направлении добычи. Точный удар. Олень вздрагивает, делает несколько шагов, затем валится в опавшую листву, сбивая с ветвей утреннюю росу. Сопар быстрым шагом подходит к оленю, он рывком выдёргивает топор. Кровь на снегу, пар от тёплого тела, острота удара — всё идеально. Чистый разрез. Гримр не отстает, он смотрит на соратника, затем на линию, которой Йон остановил жизнь оленя ровно там, где нужно. Мужчина знает, что это не просто удача. Йон прокручивает топор в руке, хитро улыбаясь. — Красиво? — Неплохо, — Гримр усмехается в ответ. — Неплохо? — Сопар вскидывает бровь, улыбка становится ещё шире. Он делает шаг ближе, горячий, быстрый, заводной, с искрой в глазах. Гримр знает этот взгляд, чувствует его всей кожей. Йон хватает белокурого воина за ворот, тянет ближе, но не напирает, просто ждёт. — Если бы ты так бил в бою, я бы беспокоился за себя, — Гримр цепляется взглядом за ясные глаза Йона. — С каких это пор ты за себя беспокоишься? — тихо смеётся Сопар, губы дрожат от сдержанного веселья. Гримр не отвечает. Просто ловит мужчину за затылок и тянет на себя. Поцелуй. Горячий, уверенный, такой же точный и выверенный, как удар Йона. Сопар тут же отвечает. Он делает это резче, глубже, как будто искра в сухом лесу превратилась в пожар и уже не может остановиться. Гримр чувствует, как тепло в груди растекается похлеще, чем медовуха. Чувствует, как этот человек, этот проклятый воин, этот упрямый, дерзкий, страстный Йон — его. Сопар отрывается первым, растягивая губы в искренней улыбке. — Теперь доволен? — Гримр облизывает губы и хмыкает. — Больше, чем неплохо, — снова смеётся Йон. Гримр мотает головой, но ничего не говорит, опускаясь перед тушей на одно колено. Йон наклоняется следом, собираясь осмотреть рану, но в глазах что-то вспыхивает. Руны. Холод внутри сменяется жаром. Перед глазами пещера. Женщина, нет ведьма. Её голос. Её руки, что рассекают собственные ладони. Кровь, стекающая на мужскую грудь. Пламя, что пронзает тело, заставляет его дышать, заставляет жить. Жжение. Йон резко выпрямляется, рука машинально тянется к груди. Она цела. Но жжение не уходит. Гримр тут же ощетинивается, замечая перемену, он поворачивается к Сопару, ловит его за плечо. — Йон? Тот моргает, но перед глазами всё ещё мелькают кадры из сна, которые сменяются раскрытой грудной клеткой оленя и, наконец, его собственной. — Ты в порядке? — голос Гримра звучит всё более озабоченно. Йон делает хриплый вдох, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует что-то горячее, чужое. — Гримр… Тот подступает ближе. — Что? Йон сглатывает, кивает в сторону туши, но перед глазами всё ещё кровь, всё ещё руны, всё ещё ведьма. — Мы так с тобой это и не обсуждали… Он переводит взгляд на Сэйгурда, на его карие глаза, в которых нарастает тревога. — Но как я тогда выжил? Гримр вскидывает бровь, ухмыляется, перекидывая тушу через плечо. — Месяц тебя поил, кормил, задницу тебе подтирал, а ты даже не помнишь? Вот она, блядь, благодарность. — Ни черта не помню, — тяжело выдыхает Йон, чувствуя некоторую вину за свой вопрос. — Ну так и не вспоминай. Всё равно тебе не понравится. Сопар прищуривается, фокусируя внимание на мёртвом олене. — Ты же не надорвёшься? — Я уже таскал на себе кое-кого потяжелее, — усмехается Сэйгурд, распределяя вес добычи. — Набери хвороста, пока я займусь этим. Если хочешь есть, конечно. Йон закатывает глаза, но, не споря, уходит к ближайшим деревьям, выискивая сухие ветки. Туша оленя давит на плечи Сэйгурда, кровь пропитывает ткань его одежды. Он делает несколько шагов, как всё меняется, утаскивая сознание в прошлое. Он в деревне, но на плечах не олень, а Йон. Кровь сочится из разорванной груди, пропитывает робу, пачкает кожу. Гримр видит, как жизнь ускользает из тела Сопара с каждой минутой. — Помогите! — его голос разносится по двору, но в ответ тишина. Жители не спешат сближаться. Старейшины стоят на крыльце, женщины шепчут друг другу, кто-то отводит взгляд. — Он не жилец, — кто-то произносит тихо, но слова звучат громко, слишком громко. — Его сердце уже наполовину в земле, — соглашается другой. — Гримр, не мучай его. Просто позволь уйти с честью. Сэйгурд скалится, сжимает пальцы сильнее. Они хотят, чтобы он просто… сдался? — Вы бы так сделали, если бы это был ваш брат? — голос срывается на рык, но ответа нет. Только колеблющиеся взгляды, только тихие вздохи, которые звучат как отказ. — Альдис, — дряхлый старик хрипит, оглядывая Гримура с ног до головы. — Что? — мужчина переводит на него взгляд, тяжело дыша. Гримр больше ничего не слышит. Разворачивается. Идёт. Шаг. Другой. Кажется, будто ноги тонут в сырой земле, но он не останавливается. Капли крови стекают с пальцев, оставляя тёмный след на тропе. Тело Йона слишком лёгкое. Слишком тихое. Он не помнит, как добирался до утёса. Помнит только голос, что встречает его там. — Hvílíkt örvænting, vígamaðr… (Какое отчаяние, воин…) И смех. Смех, что смешивается с воем ветра. Временный лагерь встречает шорохом тканей. Гримр роняет тушу и присаживается рядом с оленем. Он тянется за ножом, проводит пальцами по холодному, уже застывающему телу. Шкура натянута, плотная, но он знает, как сделать правильный надрез, где провести лезвием, чтобы не повредить мясо. Только вот пальцы дрожат, отчего Гримр щурится, сильнее сжимая рукоять ножа и пытаясь вернуть концентрацию. Кончиком лезвия он находит точку на груди оленя и нажимает, разрезая кожу. Яркая вспышка воспоминаний, снова уносит его назад. Не оленя он держит в руках, а Йона. С истошным криком Сэйгурд врывается в пещеру, таща на себе истекающее кровью тело: — Альдис! Но темнота поглощает каждый звук. Гримр шатается, едва не падает на колени, но держится. — Альдис! — его голос разносится по каменным стенам, отталкиваясь от них звоном отчаяния. Свет костра, маленький, слабый, вспыхивает где-то вглубине. И она выходит из тени. Обнажённая, кожа словно покрыта не одеждой, а глиной, краской, узорами, впаянными в плоть. Чёрные волосы тянутся по земле, длинные, спутанные, местами заплетённые в тонкие космы. Женщина движется медленно, ступает так, будто сама тьма колышется вместе с ней. Ногти… Нет, когти удлиняют её тонкие пальцы. Они длинные, острые, изогнутые, как у зверя. — Hvílíkt örvænting, vígamaðr… (Какое отчаяние, воин…) — Альдис останавливается перед Сэйгурдом, голова чуть наклонена, взгляд скользит по Йону, потом по лицу белокурого викинга. — Ты зовёшь меня? Гримр держится как может, чтобы не рухнуть перед ведьмой в бессилии. Кровь капает с его пальцев, но он не отпускает Йона. — Он умирает. Альдис щурится. — Разве ты не слышишь, Гримр? — её голос льётся, сладкий и вязкий, но в нём есть насмешка. Она делает шаг вперёд, наклоняется, кончиком когтя проводит по щеке Йона, по его губам, замедляется на его груди, где запекается кровь. — Смерть уже зовёт его, — Она выпрямляется, смотрит на Сэйгурда сверху вниз, наслаждаясь его горем, смакуя невыплаканные слёзы. — Ты же не думаешь, что я верну его просто так? Гримр скрипит зубами. — Я отдам всё. — О, Гримр… — Альдис наклоняет голову, её губы медленно растягиваются в улыбке. Она поднимает руку, её когти пробегают по истощённой мужской щеке, но не царапают, а ласкают. — Какое отчаяние. И она раскатывается в дьявольском смехе. Сэйгурд моргает, возвращаясь в настоящее. Нож всё ещё лежит в руке. Олень всё ещё перед ним, но пальцы сжаты так крепко, что суставы ноют. Мужчина вздыхает и встряхивает головой, стараясь выбросить воспоминания. Он проводит ножом по туше, рассекает кожу, ведёт лезвие глубже, раздвигая плоть. Тепло уже ушло, но кровь ещё сочится, медленно, вязко, стекая по стали. Он привычно находит место, где должен перерезать сухожилие, но, когда нажимает — олень дёргается. Гримр замирает. Мышца сокращается. Судорожно. Нога дёргается, хлещет по земле, сустав напрягается, будто зверь пытается встать, но он мертв. Гримр моргает. Холод пробегает по позвоночнику. И в одно мгновение он больше не в лесу. Он снова в той клятой пещере… Огонь ещё потрескивает в чаше. Кровь уже подсыхает на камнях. Руны перестают светиться. Ритуал окончен. Тишина. Йон лежит неподвижно, когда Гримр затаив дыхание входит в ритуальный зал. Его пальцы сжимают Сопара за плечи, но тот холоден, как мрамор. Не шевелится и не дышит. Гримр не отводит взгляда, не моргает, словно может удержать его здесь одной лишь силой воли. Йон дёргается. Рывком, будто что-то тянет его обратно. Сэйгурд даже не понимает, что задерживает дыхание. Ещё рывок. Мужское тело напрягается, выгибается, как будто его выдирают из лап самой смерти. Воздух врывается в лёгкие. Судорожный вдох: резкий, хриплый, как первый глоток после утопления. Пальцы вонзаются в воздух. Дрожат и трясутся, словно в лихорадке. Грудь поднимается, резко, судорожно, как у оленя, когда лезвие входит в плоть. Йон оживает. Он жив. Гримр не дышит. Мужчина открывает ясно голубые глаза. На миг он здесь, но прежде чем сказать хоть слово, его веки дрожат, взгляд мутнеет и он снова проваливается куда-то, но это уже не объятия смерти, а сон. Сэйнург разжимает зубы. Он жив. Слава Одину Йон жив. Воин закрывает глаза, давая себе миг пустоты, тишины, облегчения. — Теперь плати… — холодный и острый, как сталь голос убивает умиротворение. Гримр вскидывает голову. Альдис наблюдает за ним. Её глаза тёмные, глубокие, как омут, в который смотришь слишком долго. — Я хочу его. — Что? — Сэйгурд сжимает челюсти. Ведьма улыбается. Медленно, словно уже победила. Её волосы шуршат по земле, как ползущие змеи, когда она подходит ближе. — Ты сам сказал, что отдашь всё за его жизнь, — когти скользят по коже Йона. — А это значит, что я могу забрать его себе… Сердце Гримра бьётся громче, сильнее. — Нет, — бросает он резко. Ведьма не удивлена. Она тихо смеётся, склоняя голову в сторону. Её улыбка становится мягче, но от этого только страшнее. — Ты уже согласился, Гримр, — голос вкрадчивый, липкий, как мёд с ядом. — Когда вошёл в мою пещеру. Когда произнёс моё имя… Гримр не слушает. Сталь поёт, выходя из ножен. Блеск лезвия отражается в её тёмных глазах. — Отойди от него. Альдис не двигается. Смеётся. — Ты хочешь забрать его? Сбежать? Гримр подхватывает Йона на руки. Жар его тела призрачный, но он есть. Альдис не сопротивляется, она наблюдает. Будто смотрит на нечто неизбежное. Всё ещё угрожая мечом, Сейгурд выбегает из пещеры, унося с собой бессознательное тело Сопара, но холодным дуновением ветра, голос ведьмы догоняет его. — Gáfnamaðr… (Глупец…) — слово врезается в сознание, впивается под кожу. — Allir vegir hans liggja til mín… (Все его дороги ведут ко мне…) Хруст веток. Гримр моргает, продолжая разделывать оленя, будто ничего его не мучает. Воздух вечером становится холоднее, гуще. Йон возвращается к привалу, в руках охапка хвороста и пара поленей. Он поднимает взгляд, замечает, как Гримр смотрит на него. — Ты в порядке? Сэйгурд молчит. Потом медленно кивает, отводя взгляд в сторону. — Разводи костёр. Скоро стемнеет. Йон кивает, бросает ветки на землю, начинает укладывать их, выбирая сухие. Гримр смотрит на пламя, которое вскоре разгорится. Огонь. Кровь. И тот самый голос, что шепчет в его голове. «Все его дороги ведут ко мне.»

***

«Þat kann ek it sjautjánda, at mik mun seint firrask it manunga manns; þau læv ek ór lóða ok ór líki mínu, ok senda á víðvega.»

«Я знаю семнадцатое: оно удержит, чтобы любовь ко мне не угасала.» (Hávamál 162)

В темноте пещеры Йон ощущает тепло и движение. Веки тяжёлые, мысли спутаны. Он не может понять, где находится, но тело реагирует быстрее разума. Грудь поднимается и опускается в сбивчивом ритме, кожа горит, словно под ней течёт расплавленный мёд. Что-то шуршит, шелестит, как змеиное гнездо. — Vakna… (Проснись…) — голос низкий и завораживающий, проникает прямо под кожу. Пальцы тонкие и прохладные скользят по мужской груди. Они мягко, но властно проводят линии на его коже, словно мастер пытается оставить узоры на глине. Йон хочет заговорить, но слова тонут в горле. Он чувствует чужое тепло над собой, ощущает давление бёдер, обхватывающих его. — Vakna, elskan… (Проснись, дорогой…) Дыхание касается его губ, сладкий запах трав и крови щекочет ноздри. Сопар моргает. Веки поднимаются, и перед ним её лицо. Бледная, почти прозрачная кожа. Губы, изогнутые в насмешливой улыбке. Длинные волосы, похожие на жидкую тьму, падают по плечам и спине, спутанные и влажные, как будто пронесённые сквозь бурю. Альдис. Она качает головой, наблюдая за ним, точно за добычей. — Ты такой красивый, когда дышишь. Голос проникает в сознание, как змеиный яд. Йон хочет сказать ей, что не помнит, как оказался здесь. Он должен был быть в лагере. Должен был спать рядом с Гримром. Должен был… Но её пальцы скользят вниз, оставляя за собой жар. Тёплые бёдра смыкаются вокруг него, и Йон чувствует, как мир сотрясается. Существуют лишь их тела, их рваные дыхания, темнота, пульсирующая вместе с ними. Альдис касается его лица, когти мягко царапают щетину. — Теперь ты мой, — шепчет она, прикусывая его нижнюю губу. Йон не понимает, сон это или реальность. Всё слишком ярко, слишком чувственно, слишком живо. Движения ведьмы медленные, тягучие, она будто впитывает его в себя, заставляя терять связь с землёй. Её кожа прохладная, но внутри она горячая, как раскалённый металл. Мужчина стонет, не в силах сдержать себя. — Да будет так, так и есть, — глаза Альдис вспыхивают в темноте. Тонкие пальцы тянутся вниз, ногти скользят по мужскому животу, чуть впиваясь в кожу. Она требует его, подчёркивая это каждым движением, каждым стоном, каждым плавным изгибом тела. Йон забывает, где он. Всё внимание на ведьме, на том, как она движется над ним, как сжимает его внутри себя, как откидывает голову, позволяя тёмным волосам рассыпаться по спине. Ледяные губы прижимаются к его шее, а влажный язык обжигает гожу. — Ты чувствуешь? — она касается его груди ладонью, где когда-то была смертельная рана. — Я дала тебе жизнь… и я забираю себе тебя. Йон всхлипывает, когда волна удовольствия накрывает его, разрывает изнутри, вырывает воздух из лёгких. Он горит. Пульс стучит в висках, в пальцах, в самой сути. Плотное, невыносимое наслаждение вспыхивает во всех мускулах, и он больше не сдерживает крика. Его тело дрожит, выгибается. Экстаз рвёт его на части, оставляя оголённым, брошенным в пустоту. Он кончает и имя ведьмы разбивается о губы, почти молитвой. Только тогда всё меняется. Темнота становится реальной. Влажный, тяжёлый воздух оседает в лёгких, как пепел. Каменные стены давят, холодные, чужие, мёртвые. Запах трав больше не дурманит, он смешивается с чем-то металлическим. Кровь. Йон дышит тяжело, в лихорадочном оглушении. Руки зарываются в шкуру под собой, но не находят тепла. Где он? Он в её логове. Это не сон. Йон выхватывает себя из пустоты, словно кто-то вытолкнул его обратно в тело. Холодный воздух сжимает грудь, а в висках отдаётся гул, будто внутри бьют ритуальные барабаны. Он дышит, но не может вздохнуть полностью, будто что-то тяжёлое давит на него, удерживает. Он шевелиться, но ощущает стянутые ремни на запястьях и лодыжках. Кожа жёсткая, с тиснёными рунами, потёртая, но крепкая. Йон дёргает сильнее, но путы не поддаются. Он ощущает, как они врезаются в кожу, оставляя на запястьях следы. Камень. Холодный, влажный, он окружает его со всех сторон. Пещера. Здесь нет согретого костра, нет укрывающей темноты палатки. Здесь всё иное. Воздух густой, тянущийся, как смола, наполненный едва слышными шёпотами. — Теперь, ты, наконец-то проснулся, — голос разливается в тишине, скользит по телу, обволакивает, оставляет невидимые следы на коже. Йон резко поворачивает голову и видит её. Женщину из своих снов. Она сидит рядом, спокойная, будто хищница, которая уже загнала добычу. Длинные волосы каскадом стекают по плечам, спутанные, чёрные, как воронье крыло. Глаза светятся, отражая колеблющееся пламя, но глубже в них — тьма, бездонная и затягивающая. — Что ты сделала? — хрипит Йон сорванный голосом. Альдис улыбается. Лениво, как кошка, она наклоняется ближе, давая голубым глазам возможность изучить её узкие запястья, бледную кожу, едва прикрытую чёрными знаками. Руны вьются по её рукам, проступая, словно живые. — Забрала то, что принадлежит мне… Йон тянет за ремни, пытается вырваться, но грубая кожа только глубже врезается в запястья. Гнев и тревога поднимаются в груди. — Ты врёшь. Гримр бы никогда… — О нет, elskan min (дорогой мой), — женские губы дрожат в лукавой усмешке. Пальцы касаются щетины, скользят вниз, по шее, по ключице. Она изучает его, смакуя. Йон отстраняется, насколько позволяют ремни. — Ты пришёл ко мне сам. Слова пронизывают его, но он отказывается в них верить. — Ложь. Альдис проводит когтями по мужской груди, точно там, где раньше была смертельная рана. — Ты слышал зов, он вёл тебя сюда, — шёпот тянется к нему, обволакивает, проникает в сознание, как змеиный яд. Йон резко втягивает воздух. — Я бы… Нет! Никогда! — Никогда? — она приподнимает бровь, ухмыляется. — Но ты здесь. Ты был во сне, но разве это был только сон? В её голосе звучит насмешка, но Йон вспоминает. Вспоминает её руки горячие и ласкающие. Вспоминает, как она двигалась вместе с ним, как изгибалась в ритуальном танце, как шептала его имя. Слишком реально. Он моргает, но видения не исчезают. — Твои стоны, твои руки на моём теле… ты ведь всё ещё помнишь, не так ли? Йон сжимает пальцы в кулаки. Ведьма видит его борьбу, видит разрушение в его глазах, и она довольна. — Наши жизни теперь связаны. Моё сердце в тебе, а твоё — во мне. Она касается его шеи, вырисовывая перевёрнутую руну «Ансуз» и лишая мужчину дара речи. Рука медленно сползает вниз, точно проверяет, насколько глубоко он осознал её слова. Мужчина не отвечает. Он чувствует пульсацию там, где когда-то была смертельная рана. — Если моё тело умрёт, твоё тоже погибнет, — Альдис хитро улыбается. Губы касаются его виска, дыхание горячее, томное. — Так что беги, если хочешь. Попробуй, — пальцы скользят по коже, касаются мышц живота, точно измеряют его сопротивление. — Но куда бы ты ни пошёл… — она касается его губ, дыханя смешиваются. — Ты всегда будешь возвращаться… Гул. Глухой, вибрирующий, как приближающаяся буря. Стук копыт. Ровный, тяжёлый, пронзающий пространство. Йон вздрагивает, дёргается, но пальцы ведьмы сильнее сжимают его, не позволяя отстраниться. Тяжёлое дыхание лошади. Грубый голос, низкий, яростный. Он звучит снаружи, но уже наполняет собой всю пещеру. Альдис всё ещё улыбается, но теперь в этой улыбке больше не удовольствия, а предвкушения. Она не успевает закончить фразу, как Гримр врывается в пещеру, почти сбивая с ног стоящие у входа глиняные сосуды. Пламя факелов отбрасывает пляшущие тени на стены, а в воздухе стоит сладковато-тяжёлый запах ритуальных трав, воска и… чего-то древнего, чужого. На ложе из мехов, освещённом колдовским светом, лежит Йон. Его кожа влажная от жара, губы приоткрыты, грудь вздымается тяжело, будто он только что вынырнул из глубины, где не было воздуха. Рядом с ним Альдис. Обнажённая, она сидит на краю ложа, её длинные чёрные волосы стекают змеиными кольцами. На её губах всё ещё тлеет улыбка удовлетворённого хищника. — Ты… — голос Гримра рвётся из груди низким рычанием. Его пальцы сжимаются на рукояти двуручного меча. Сердце бьётся где-то в горле, кровь стучит в висках. Он видит на Йоне следы её прикосновений, красные полосы от ногтей на его бёдрах, капли крови на груди, руны, выведенные чем-то тёмным, что впитывается в кожу. Ведьма поднимает голову. Лицо её безмятежно, но в глазах полыхает насмешка. — Ты опоздал, Гримр, — произносит она, лениво склонив голову набок, точно разглядывая любопытного зверька. — Я уже забрала своё. — Я отрежу тебе голову, ведьма. — Сэйгурд делает шаг вперёд, сжимая меч так, что суставы в пальцах хрустят. — Ты не сделаешь этого, — хохочет Альдис, наклоняясь к Йону и проводя когтями по дрожащей коже. Тот вздрагивает, но не может произнести ни звука, скованный руной «Ансуз». — Я освобожу его от тебя, грязная ведьма. Гримр рычит, слова срываются с губ, наполненные яростью. Мужчина крепче сжимает меч. Он сделает это. Ему плевать, кто она. Плевать, что она. Он разорвёт её, вырвет Йона из её мерзких лап, разрежет её на части, сотрёт её из этого мира и, если потребуется, из загробного. — Йон! — мужской голос дрожит. Сэйгурд ловит взгляд любимого, цепляется за него, будто боится, что если отвернётся хоть на секунду, то потеряет его навсегда. — Ты слышишь меня? Ты со мной? Тишина. Йон открывает рот, но не может произнести ни звука. Его голос похоронен внутри. Сердце Гримра пропускает удар. Йон хочет ответить. Он пытается. Но ничего. Лишь тяжёлое дыхание, расширенные зрачки, беззвучный крик, застывший в глотке. И тогда ведьма смеётся ещё громе, словно этот момент доставляет чистейшее удовольствие. — Бедный воин… — когти легко скользят по шее Йона, обводя руну, играясь с изгибами. — Ты даже не представляешь, насколько я щедра… Гримр дрожит. — Знаешь, что самое прекрасное? — она делает шаг вперёд, не боясь клинка, потому что смерть для неё ничего не значит. — Если ты попробуешь убить меня… — длинные пальцы легко касаются своей шеи, точно там, где бьётся пульс. — Я потеряю лишь своё тело. — Ты лжёшь, — выкрикивает Гримр. — Хочешь проверить? — Альдис не сводит с него глаз, в её улыбке плещется древнее знание, бездна столетий, в которых она снова и снова видела одно и то же. Гримр рычит, вздымая меч, но ведьма смеётся. И он бросается вперёд. Клинок рассекает воздух, пламя в факелах вспыхивает от силы удара. Альдис не уворачивается, она встречает атаку с лёгкостью, что принадлежит лишь тем, кто знает, что не может быть побеждён. Её когтистые пальцы ловят его запястье, и в ту же секунду пещера содрогается от неведомой силы. Гримр чувствует, как в жилах вспыхивает ледяной огонь. Она сильна. Она быстрее, чем он мог представить. Она смеётся, ускользая от его ударов, точно тень. Но Гримр не сдаётся. Он ударяет снова и снова, отсекая воздух, отбивая её выпады, преследуя её тёмную, скользящую фигуру. Она кружит вокруг него, точь-в-точь как летучая мышь. — Ты не спасёшь его, воин, — её голос точно шелест ветра, шёпот теней. —Он умер ещё тогда, у тебя на плечах… Гримр бросается вперёд, загоняет ведьму к стене и в этот миг Альдис совершает ошибку. Он наносит удар — прямой, сильный. Клинок входит в женское тело и Альдис издаёт странный, хриплый звук. Длинные пальцы дрожат, когти врезаются в воздух. Тёмные глаза распахиваются шире. Но прежде чем Гримр успевает выдохнуть, Йон, до сих пор лежавший неподвижно, вдруг дёргается. Его тело выгибается дугой, он захватывает ртом воздух. Гримр слышит его барахтанья на ритуальном ложе. И вместе с этим — хриплый, почти довольный смех ведьмы. — Ты не изменишь его судьбу… Гримр медленно поднимает голову, когда Альдис падает на колени, тяжело дыша. Кровь тёмными потоками течёт по её телу, пропитывая землю, но ему плевать на страдания ведьмы, он торопится к Йону. Сильные руки рвут кожаные ремни, что удерживают Сопара, стискивают запястья, проверяют пульс. Йон лихорадочно дёргается, тело вздрагивает, мышцы напрягаются под кожей, подобные струнам. Гримр видит, как сухие губы раскрываются в беззвучном крике. Йон хочет что-то сказать, но изо рта вырывается лишь сдавленный хрип. Гримр моргает, переводя взгляд на руну на шее. Чёткие тёмные линии, выведенные на бледной коже. Мужчина не знает, что она означает, но чувствует — это она забрала у Сопара голос. Пальцы сами тянутся к шее, касаются ритуального знака. И тут же подушечки пронзает резкая боль, как будто ладонь соприкоснулась с раскалённым железом. Сэйгурд стискивает зубы, но не отдёргивает руку. Боль пульсирует в подушечках пальцев, поднимается по рукам, обжигает кости, но он не отступит. Сквозь резь в глазах он видит, как руна дрожит. Как очертания становятся неровными. Как символ рассыпается, будто стираемый с бумаги. Йон всхлипывает, захватывает воздух и, наконец, издаёт первый, слабый, но настоящий звук. Мужчина дышит, его глаза затуманены, но он здесь, с Гримром. Однако вместе с возвращённым голосом приходит и другое ощущение. Он чувствует, как что-то разрывается внутри, как тяжесть давит на грудь, как уже знакомая смерть забирается под кожу. — Она… связала… меня… с собой… — голос Сопара слаб. Он произносит это с дрожью и его руки находят запястья любимого мужчины. Гримр вздрагивает, отстраняется, но Йон не отпускает его. Он не даёт ему уйти. — Нет… — шепчет белокурый воин, покачивая головой. В глазах отчаяние, в груди трепыхается боль, что рвёт его изнутри. — Я могу… я… помогу ей… Он разворачивается, будто собирается броситься к ведьме, но Йон удерживает его крепче, пальцы слабые, но цепкие. — Сэйгурд… Гримр останавливается. Йон улыбается ему. Устало. Тепло. — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Я хочу запомнить твои янтарные глаза, чтобы найти их там… — мужчина снова всхлипывает, губы дрожат, но он держится. Его ладонь тянется к лицу Сэйгурда, пальцы проводят по скулам, по жёстким линиям его челюсти, запоминают каждый изгиб. — Við munum hittast aftur í Valhöll… (Мы встретимся вновь в Вальгалле…) Гримр сглатывает. Он не может, не хочет это слышать. — Не говори так… Йон улыбается шире. — Við erum eitt hjarta, einn hugur… (Мы одно сердце, одна душа…) Гримр ловит его руку, прижимает её к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. — Я не могу без тебя… Йон смотрит в его глаза, и в последний раз губами повторяет два слова. — Einn hugur… (Одна душа…) Пальцы Йона слабеют. Дыхание замедляется. Холод вползает в его тело. Гримр не выпускает его из рук, но Йон уходит. Безвольные руки соскальзывают вниз. Гримр сдавливает любимые пальцы своими, не позволяя им разжаться. — Нет… нет, нет, Йон, не смей… Не смей! — голос срывается, становится сиплым, чужим. — Говори! Говори со мной! На губах ведьмы застывает улыбка, а из-под её спутанных волос, из тёмных прядей, что покрывают её лицо, медленно выползает змея. Чёрная, гладкая, блестящая, она скользит по земле, извивается, пробираясь в тень, покидая мёртвое тело своей хозяйки. В поисках нового дома. Гримр смотрит, как змея исчезает, но не видит её. Не слышит. Потому что мир больше не имеет значения. Он наклоняется и целует Йона в лоб, в висок, в губы, шепчет ему что-то, но уже не надеется, что тот услышит. Они забрали его. Боги. Судьба. Ведьма... Но они не заберут его одного. Гримр медленно поднимается, откидывая назад волосы. Он смотрит на ложе ведьмы, где всё это началось. Где, даруя жизнь, она омыла Йона кровью. А кровь, как известно, можно смыть только кровью. Гримр берёт свой же меч и забирается на ложе, где остывает тело Йона. Последний вздох. Губы шевелятся, ложась тихо, почти неслышно. — Við munum hittast aftur í Valhöll (Мы встретимся вновь в Вальгалле). Я иду за тобой. Сталь разрывает кожу, входит глубоко, находит своё место там, где уже нет жизни. Боль острая, жгучая, но она ничто по сравнению с тем, что уже мертво внутри. Гримр не вздрагивает, не сопротивляется – он принимает её так же, как принял бы нежное касание Йона. Кровь хлещет, заливает каменное ложе ведьмы. Там, где была скреплена связь – порочная, неизбежная, разрушившая их обоих. Кровь Йона. Кровь Гримра. Теперь они связаны. Не рунной магией, не проклятием ведьмы, но самой сутью жизни и смерти. Пламя факелов дрожит, борется, но вскоре гаснет, один за другим, оставляя лишь холодную темноту. Гримр уходит вслед за любимым.