Поцелуй Смерти

«Не может быть всё плохо досконально, 

Но и бесконечная доброта — ключ к концу, 

Все сказано как надо, 

На Земле ад и рай — известно мне и подлецу»

Очередное выступление на сцене закончилось триумфом Рене. Зрители аплодировали и не могли умолкнуть уже несколько минут. Весь состав, состоящий из десяти девушек, вернулся в гримерную. – Рене, и как тебе это удается? Мне иногда кажется, что ты танцуешь не десять лет, а все тридцать! – выдохнувшись, Полина упала на свой стул перед зеркалом. Рене в свою очередь лишь снова принялась курить сигарету: к табаку она была пристрастна. Черноволосая девушка с настолько бледной кожей, что один раз её не пустили в церковь, полюбовалась собой в зеркале и с натянутой улыбкой ответила коллеге. – У меня был хороший учитель. – Кстати, ты ни разу не рассказывала, кто тебя учил, что за волшебник такой, – Полина глупо посмеялась. – Я слабо его помню, это было будто сто лет назад... – она выпустила дым, понимая, что действительно с того дня прошел целый век. Ночь с 16 на 17 июля 1918 года, Российская империя, Екатеринбург.  Тогда они уже долгое время встречались, но Рене не понимала, кто на самом деле её спутник. Их связывали страстные и бушующие танцы, они кипели такой силой, какой не увидишь в самом бесстрашном человеке. А всё потому, что встречалась она с самой смертью. Ночной июль укутывал теплом и освещал своими яркими звездами. Девушка, идя, на первый взгляд в простом, но отменном белом платье, по царскому мосту, напевала какую-то песенку. – Рене! – послышалось издалека. – Дорогой! Они побежали друг к другу и крепко-крепко обнялись. Девушка смеялась и радовалась, как и её молодой человек, однако на лице его играла в своем роде довольно хитрая улыбка. В ней не было чего-то плохого, да и Рене её не сразу заметила, но она всегда знала наверняка: эта улыбка что-то значит.  – Рене! Любимая, дорогая Рене! У меня есть для тебя подарок! – уголки губ снова поднялись вверх. – Правда? Какой же? – с восторгом спросила она. – Уверен, он тебе понравится! Люди обыкновенно мечтают о таком! – Хах! – засмеялась она, – Вот это ты сказал, будто и сам не человек! – А кто знает? – он по-доброму саркастически улыбнулся, – Но не хочешь ли ты сначала подарить мне танец в эту бессмертную ночь? Рене демонстративно поклонилась. – Я к вашим услугам, сударь, – она ухмыльнулась. Когда Рене приняла прежнее положение, её партнер уже по-настоящему поклонился, протянув той руку. Девушка протянула свою в ответ, и «молодые» потянулись в танец. Она летела, он держал, она смеялась, он угрюмо молчал. Рене кружилась по мосту словно это последнее мгновение, их движения были яркими, динамичными, наполненные страстью. Он взял за талию и словно пушок поднял, прокрутив. Она, спустившись, прокружилась, а затем примкнула к нему. Раз-два-три, раз-два-три. Они, почти слившись, прошли по мосту. Отошли, снова вместе, вправо, влево, прыжок, так быстро! Так динамично! С Рене не сползала улыбка, ей не хотелось заканчивать танец. Но вот его финальные аккорды. Они кружились в такт вдоль моста. Атмосфера их союза словно с каждым шагом накалялась. Росло напряжение, словно полумесяц, смотрящий на них, закрыл прямо сейчас глаза. И вот, они почти у центра моста! Движения всё четче и вспыльчивее! Как будто кто-то разжигает костер! Они у центра! Финальный аккорд! Закружившись, они прыгнули в стороны, держась за руки! И костер любви... погас. – Что это сейчас было?! – со страхом вскрикнула Рене, услышав звуки выстрелов, – Тут стреляют?! – Это мой подарок, – совершенно спокойно ответил её друг, мягко отпустив руку Рене. Выражение лица девушки говорило само за себя. – Рене... меня зовут Смерть. – Господи Боже! Что ты говоришь такое! – Смерть сама по себе бессмертна, и я хочу, чтобы ты была со мною вечно, – раздался еще один выстрел, Рене вздрогнула, – Вы, люди, по своей натуре глупы, и ты определенно мне сейчас не веришь. Сегодня я забрал жизни императорской семьи ради твоей одной. Мы скоро увидимся. Но Рене не поразила жертвенность молодого человека (пускай и совершенно грешная), её удивило, с какой легкостью он ей это говорил, будто сейчас объяснял, как правильно шить. В ту же секунду Смерть-человек пропал из виду прямо на глазах девушки. 17 июля 2018 года, Санкт-Петербург. Рене очнулась. Уж слишком сильно она погрузилась в воспоминания. Никого в гримерной не было, все ушли. – Странно... ААА! – неожиданно перед нею появилась Полина, – Ты нормальная вообще так резко появляться?! Что за поколение, ни нравов, ни совести! Bon sang! Полина захихикала. – Скучала по мне? – она ухмыльнулась, а после по щелчку пальцев превратилась в совершенно другого «человека». До боли знакомого. – Смерть! – Рене отбежала в другой конец гримерки, схватив что-то для самообороны, – Не приближайся ко мне хотя б на миль! – Тише-тише, Рене. Я же обещал, что мы встретимся, – и снова исчез! Дрожа, Рене сделала шаг вперед, и теперь она была не в гримерной! Девушка снова на том самом мосту! Луна была закрыта тучами, внутренний голос хотел кричать, а слезы литься как можно дольше. Где-то вдалеке было слышно карканье ворон, а вода так и манила к себе вниз. Она осмотрелась вокруг, пытаясь не терять самообладание. Рене не знала, в реальности ли сейчас, но точно знала одно – это всё козни Смерти! Она побежала вперед куда глаза глядят. Улицы были абсолютно пусты, и невидно ни одной души. – Я не попадусь тебе! Я не сдамся, чертов ублюдок! – за сотню лет девушка успела набрать новых слов. Что-то склизкое и мерзкое коснулось её плеча. Она от неожиданности вскричала, обернулась, но испугалась еще больше. Покосившееся лицо, изуродованная одежда, раны от выстрелов... – Ты! Это твоя вина! – закричал мертвец, схватив Рене за волосы. «Твоя вина! Твоя! Из-за тебя мы мертвы! Вся наша семья теперь утопленники! И ты пойдешь с нами!» – умершие Романовы собрались вокруг девушки. Они были другими. Страшными, опасными! Их голоса пробирали до мурашек и убивали изнутри. Их лица словно растопили в аду, глаза, черно-черные глаза пугали до побеления костей. Рене, не в силах встать, пыталась сопротивляться, пока бывший император тащил ту за волосы. – Но это же не из-за меня! Пустите меня! Пожалуйста! – она захлебывалась слезами. – Ты! Ты! Теперь мы будем топить твою жизнь! Рене, закрыв глаза, не почувствовала ни боли, ни мерзких рук. Теперь вокруг один снег. И лишь сидящая она в окровавленном платье. Слезы потекли рекой вниз. Сердце разрывалось от боли, страха и... холода. Рене кричала как могла, но вокруг, кроме снега ничего не было. Разве что вдали чья-то едущая куда-то повозка, которых она уже давно не видела... – Я убила на тебя столько времени и мучалась около века! Мразь! – она упала, окрашивая невинной снежок красным, – Сдохни, Смерть! Сдохни! Смерть, за что Господь тебе власть такую дал! – и Рене снова заплакала. Лишь снег в этой пустоши её слушал, и серое небо покрывало своей заботой. Надо вставать, идти, выбираться, бежать! Как? Куда? Она и встать-то не могла! Дыхание погасло, и чувства тоже, глаза были вновь прикрыты... Её тело стало спускаться под сугробы. Вниз и вниз, пока она не поняла, что происходит. «Стоп! Что?! Нет!» – Рене старалась за что-то ухватиться, но здесь хрупкий снег её подвёл. Мрачное небо, хуже всяких страшных таблеток, становилось всё дальше от девушки. Крик, и она падает. Долго-долго летит, пока не приземляется на что-то мягкое. «Похоже, вот он, конец» – вокруг блуждала темнота, еще чернее, ежели улочки Екатеринбурга. Она смирилась. Устала. Но, казалось, этого стоило ожидать на сотом году жизни. И ей захотелось смерти. Прямо сейчас, в эту секунду. Вдалеке показался лучик света. Рене стала подниматься на ноги, на что у нее ушло несколько попыток и весь словарный запас ругательных слов, который у нее был. Девушка, хромая, пошла к свету. Там стояла корзинка, а в ней маленькое дитя. Девушка, уже ничего не осознавая, невольно взяла девочку в руки. Такую невинную, с безумно светлыми волосами. – Милая, правда? – раздался эхом голос Смерти. Девушка устало прикрыла глаза (кажется, это повторяющаяся раз за разом ошибка), находясь в полной власти некогда ей нечужого «человека». Она тихо отвечает ему: – Да. – А знаешь ли ты, как её зовут? Девушка взглянула на малышку, оглянула её белокурые волосы, голубые глазки, золотое платьице, что было на ней надето. Рене равнодушно произносит: – Не знаю, но, надеюсь, у этого ангела сложится счастливая жизнь. – Как ты думаешь, что случится, если я сейчас появлюсь и подойду к ней? Девушка и не успела ничего подумать, Смерть-человек в ту же секунду оказался возле нее. Он взглянул на ребенка. Девочка в это самое мгновение закричала, забилась ногами и руками, её глаза потемнели, а волосы стали чернее ночи. – Имя этой малышки обозначает «заново рожденная», – Смерть ухмыльнулся, видя, как бессмертная начинает догадываться, немо прося не продолжать, – Это не просто ребенок. Это и есть Жизнь. И имя ей Рене Виталь. Малышка исчезла из рук вместе с корзиною. Девушка медленно отходила от Смерти, не веря ничему. – Рене... – Нет... Нет... Это всё просто сон... Нет! – слезы начали скатываться по щекам, а руки до такой степени сжимались, что оставляли на ладонях следы ногтей. Голова Рене была опущена вниз, а ноги её почти не держали. – Никакой любви не было. – Нет... – Ты рождена не для того, чтобы быть человеком. – Нет... – Из-за нас ты не знала, кем являешься, – в непонятном месте появилось больше света и больше «людей» вышли из потайных углов. Семеро. Пришло семеро. – Я не буду их всех тебе представлять, но это человеческие грехи. Рене охватывала истерика. Она едва ли могла говорить, а не биться в судорогах. Девушка упала на колени, передергиваясь. – За... Зачем?! Почему?! Что я вам сделала?! – Жизнь с трудом смотрела на стоящие перед ней грехи и её «бывшего». – Ты хочешь знать? Тогда... – Смерть хотел прокрутить пальцем, дабы вновь погрузить Рене в альтернативную реальность, но Гнев вскрикнул. – Да просто отдай ей наш дневник! – грех достал изо пазухи потрепанную книжку и уже без злости положил возле Рене. Смерть с недоумением смотрел на Гнев, – Че ты так на меня смотришь?! Ты нас заставлял вести этот дранный дневник. Больно ты сентиментален для смерти! – Неправда, – Смерть перевел взгляд на Жизнь, – Я отправляю тебя обратно в человеческий мир на пару дней. Скоро мы снова встретимся. И темнота.

                                                       ***

«Смерть, семь грехов и три святоши»

Запись №1. Смерть. Честно сказать, я не помню, какой сейчас человеческий год, но сегодня умерла Жизнь. И всё по нашей с грехами вине! Это сборище безмозглых чудовищ всегда бегало за мной, как хвостик, ничего не смысля отроду! Зависть нашла у Жизни список душ, которых надо спасти, прибежала к остальным грехам, вскрикнув: «Давайте поиздеваемся над этой кучкой неудачников!». Тогда семеро ввалились ко мне в покои. Все они кричали что- то неразборчивое, бессмысленное, и только Гордыню я смог понять. Наверное, это самый разумный грех. Самым ничтожным я назвал бы Чревоугодие, бесящим – Зависть, противным – Похоть; в общем-то они все твари. Мы с Жизнью поссорились на тот момент. Не могли определиться насчет двух душ: я нашептал, кажется, немке, прикончить какого-то недоумка, управляющего людьми и, боже черт возьми, игрушечными солдатиками!Жизнь вопила, что я сбил ход истории, и теперь всё пойдет совершенно по- другому. Я уверял: он плешивый гад, что я на месте немки мучал бы его веками! Жизнь знала, что у приезжей из Пруссии есть потенциал для правления (кажется, я находил бумаги с планами Жизни, и трон этой девушке был прописан), но что-то нарушилось. На почве гнева (и почему грехи способны владеть выше их стоящих?) я согласился поиздеваться над парой сотней душ. Каждый, возле кого мы ввосьмером проходили, мучался и умирал! Но Высший закон о вольности эмиссаров мы, само собой, нарушили. И очень зря... Сотня смертей ужасно сказалась на Жизни, ей стало настолько плохо, что даже три святоши (до чего противные!) не могли ничего сделать. И я тоже не мог! Как так случилось, что Высший Эмиссар умирает по вине... не хочу раболепствовать. И было непонятно... Столько войн случилось среди ничтожных людишек, но тут погибает Жизнь из-за жалкой сотни душ?! – Почему? – я впервые плакал, не подозревая, что умею. – Высший закон, – сказала, покашливая, она, – Был придуман непросто так. Сколько раз я тебя просила без моего ведома тайком людей не убивать? – Много, – я опустил голову, сидя на коленях возле ее кровати. – Тише, тише, – Жизнь говорила голосом, похожим на доброту, и поглаживала мою макушку нежной рукой; кажется, я слишком очеловечился за последние тысячи лет, – Я не злюсь. Да как ты, черт возьми, не злишься?! Я слежу за грехами, я! И я повелся на их дурацкие выходки! Что за святость?! Я должен гореть где-нибудь в придуманном людьми аду с Люцифером. Чертовы святоши! Все! Ненавижу доброту, когда она так несправедлива. – Ты помнишь, что случается с людьми, когда они погибают? – Да, – тихо ответил я, не осмеливаясь поднять глаз. – Они перерождаются, – видно не было, но держу пари: она улыбнулась. Жизнь убрала руку и стала копаться где-то под подушкой. Я наконец-то поднял голову. Она достала старинную книжку, которой будто больше тысячи лет. – Когда твоя сила настигнет меня, прочитай эту книгу от начала и до конца. Уверяю: мы еще встретимся, но пока меня нет, главным будешь ты. – Почему не три святоши? – дрожа, я взял книгу, – Я же всё уничтожу в твоем мире! – Три святоши, – она устало посмеялась, – Добродетели слишком зависят от меня. К сожалению, мир, полный одним добром – ключ к его концу. Ты единственный из эмиссаров, кто сможет найти хоть какую-нибудь грань. Больше не могу от этой всей сентиментальности, но вчера Жизнь издала последний вздох, сегодня я открою эту книгу... Запись №2. Гордыня. Смерть заставил всех нас вести этот дранный дневник. Он сидит в своих покоях, не вылезая, и не отрывается от какого-то чтива. Новый «главный» (и меня очень раздражает, что Жизнь оставила власть ему), сам того не ведая, дал слишком много воли грехам. Уныние так завладело им, что мне неофициально приходится за всеми шестерыми следить. Не сказать, что гибель Жизни сильно меня расстроила, но многое поменялось. Если не всё. Даже люди... В каждом уголке мира они стали самыми настоящими грешниками. Унывают, завидуют, поддаются плотским страстям, и, чего греха таить (прекрасное людское выражение), благодаря мне многие теперь под моею властью. Я слишком расписалась. У меня дела. Запись №3. Зависть. Гордыня кинула в меня (в лицо!) этот уродский дневник и ушла красоваться перед зеркалом, нахваливая свою рыжую шевелюру. Надоела! Все надоели! Я счастлива, что Жизни больше нет, я счастлива, что страдает Смерть, Я В КОЕМ ВЕКЕ СЧАСТЛИВА. Да, я завидую! Роскошной внешности Гордыни, уму Смерти, бывшей власти Жизни! Изо дня в день я думаю, насколько никчемным грехом являюсь. Они все смеются надо мной, а я хочу быть на их месте. Хочу довольствоваться всем и ни о чем не думать, как Чревоугодие, пользоваться другими настолько умело, как Алчность. Жить, как живет Смерть! Умри, Смерть, умри! Аргх! Я лишь мечтаю, что в один прекрасный день все их успехи пойдут крахом, три чертовы святоши издадут последний вздох, лежа у меня в ногах, Смерть повесят на глазах у всего мира и потом долго- долго будут издеваться над его прахом! Должна закончить запись, я случайно порезала бумагой запястье... опять. Запись №4. Алчность. Какой ужасный дневник... Зависть снова специально порезалась, чтобы привлечь наше внимание, и теперь книжка в мелочных каплях крови. Ничтожнее этого греха будет разве что Чревоугодие. У меня нет времени на записи. Мы сегодня с Гордыней собираемся выйти в человеческий мир. Она, чтобы снова за чей-то счет утвердиться, а я потратить её деньги (свои мне слишком жаль на прогулки с ней). Деньги – это ЛУЧШЕЕ, что могли придумать люди. Это инструмент власти в их мире. Мне необязательно даже тратить силы, чтобы они подчинились. Стоит лишь показать, что я богата – и люди у моих ног! Хах, я самый сильный грех, кто бы что не говорил! Запись №5. Чревоугодие. Я Надежда, пишу вместо Чревоугодия. У него жирные пальцы после булочек, и он не может взять в руки перо. Ему сказать нечего. Запись №6. Надежда. Я надеюсь на лучшее. Запись №7. Вера. Я верю в хороший исход. Запись №8. Любовь. Я стала ненавидеть. Запись №9. Похоть. Смеху моему нет предела! Я стала сильнее, чем Любовь! Вы только подумайте! Святая Любовь, которую не принимали в добродетели, которая БЫЛА ТАКИМ ЖЕ ГРЕХОМ, КАК И МЫ, сегодня не имеет никакой власти на Земле! Это самый уязвимый грех-добродетель. Все сейчас поддаются моим утехам, ха-ха-ха! Пускай Любовь унывает! Пускай сидит и гневается! Еще немного, и её голову вскружим мы все, НЕ БУДЕТ ТОГДА НИКАКОЙ ЛЮБВИ! Все люди будут в моей власти, и плотские утехи перестанут глупо называться странной любовью. Ненавижу её до чертиков. Люди так и не научились разделять нас, и раз не научились, остаться должна только одна из двух. Запись №10. Уныние. Моя рука дрожит... я не в силах вынести эту потерю. Мне не нужна власть, я не хочу ничего. Вообще ничего... никогда. В чем смысл моего существования? Гнев кличет меня нытиком, вот и всего-то... Почему меня сделали грехом? Почему я вечно обречен на страдания? Другие грехи способны на человеческие эмоции, но только не я... я так ничтожен. Когда же я найду своё спасение... Запись №11. Гнев. Я самый могущественный грех, и, я уверен, после моих объяснений вы даже отрицать не станете. Все остальные грехи (кроме Уныния, но об этом позже) способны на гнев. Гордыню можно легко ущемить, оскорбляя её каждый день по три раза, у Алчности достаточно отобрать людские сокровища, Чревоугодие – лишить еды; Любовь поставить рядом с Похотью – они уже красные от злости! С Завистью и вовсе легко... Только Уныние, Надежда и Вера мне не поддаются. Про святош молчу, но Уныние, черт возьми! Ничего его не выводит! Этот дурацкий нытик скорее выбешивает меня, чем я его! Я издевался над ним, как только мог, даже прибегал к человеческим мукам! ОН ТОЛЬКО И ПРОСИТ О СМЕРТИ! НЕСЧАСТНЫЙ, НИЧТОЖНЫЙ ГРЕХ, ИМЕЮЩИЙ ВЛАСТЬ, НО НЕ ИСПОЛЬЗУЮЩИЙ ЕЁ. ГЛУПЕЦ, ПАРШИВЕЦ, ЖАЛКОЕ ОТРОДЬЕ УМЕРШЕЙ ЖИЗНИ... Мне часто говорили о силе Любви и Смерти. Оба сидят и ноют, прям как Уныние. Возможно, ему и не надо стремиться к власти, чтобы управлять другими... но в этом я точно не уверен.

***

Что ж, не стану вас томить, читатели, дальнейшими записями грехов и троих добродетелей. Многие страницы изорваны, испачканы едой и кровью – самой Рене было не очень приятно их читать. Не то что бы её пугало состояние дневника, но его содержание – очень даже, и особенно конец. Представьте, каково жить в одной лжи много лет? И в такие моменты безумно неясно: смерть или горькая правда. Рене выбора не дали, но ту всегда ждал день встречи с одним из её породителей... В ночном небе Екатеринбурга летали вороны, а ядовитые капли дождя надоедливо падали на целую группу «людей». Все они были одеты в длинные плащи с капюшонами и походили на какую-нибудь секту. – Чревоугодие, быстрее, быстрее! – поторапливал Смерть толстяка, переваливающегося с ноги на ногу. – Иду я, иду, булку только доем... – Никакой булки! – Смерть сильно ударил Чревоугодие по руке, посмотрев таким взглядом, что ноги греха вмиг выровнялись, и он пошел быстрее. Святоши и семеро молчали. Сегодняшняя ночь всё должна изменить. Полнолуние освещало их путь, а на небе не было ни облачка. Помещение, в которое они шли, было уже совсем близко. Смерть так давно готовился. Сегодня он исправит все свои ошибки! Наступит новая эра! Придет новая жизнь... Группа подошла к одной из дверей улицы, казалось, что она просто в стене, но по ту сторону находилась лестница вниз. – Спускайтесь, только тихо, и Чревоугодие придержите, – Смерть стал пропускать всех вперед, а после и зашел сам. Дверь со скрипом закрылась, а он спускался по этой лестнице в последний раз... В голове был мандраж, все мысли спутались, за это время Смерть сильно изменился. Очень сильно. Он смог больше понять покойную Жизнь, стал мудрее и умнее, хотя всё ещё оставался по-своему глупым. Помещение оказалось просторным подвалом, где были каменные стены и потолок, но вместо пола – земля. Зависть зажгла на каждой стене по три факела. Все переживали и нервничали, кроме Уныния, который ныл всю дорогу только с одним вопросом: «Ну какой в этом смысл?». – Все готовы? – спросил Смерть. Добродетели и грехи (не все) кивнули и встали кругом в помещении. Смерть достал палку и начал рисовать какие-то изображения на земле. Стали создаваться линии и символы, а в центре была оставлена корзина с каким-то содержимым. Смерть тоже встал в круг. Слева от него стояла Любовь, а справа – Гнев. Впереди находилась Гордыня, окруженная еще двумя святошами. По бокам друг напротив друга Уныние и Чревоугодие, Зависть и Алчность. Напротив Похоти находилась Любовь. – Тогда начнем... – голос Смерти дрогнул. Каждый изо пазухи достал по сфере, и помещение озарилось разными цветами. У кого-то они были совсем тусклые, у кого-то – яркие. Каждый из присутствующих поднял свою сферу вверх. – Повторяйте за мной, – крикнул Смерть, – Воскрешенье вымоляем.  – Воскрешенье вымоляем! – Просим вернуться к нам. – Просим вернуться к нам! – Без тебя, Жизнь, изнемогаем. – Без тебя, Жизнь, изнемогаем! – Являйся нам как в светлых снах! – все повторили, и сферы загорелись цветами. Земля задрожала, из ниоткуда подул ветер, а по телам стали бежать мурашки. Сердце учащенно билось, а глаза дергались от изумления. Свет сферы направили в ту самую корзинку, где была светло-желтая сфера... частичка покойной Жизни. Впервые она вновь загорелась! Ноги стали подкашивать, а процесс уже был запущен. Частички грехов и добродетелей слились с оставшейся магией Жизни. Вместе они поднялись вверх и ослепили глаза присутствующих. – Да! Да! Давай! – кричал Смерть, пока Любовь с недоверием на него глядела, – Родись же! Свет полыхал, задувая некоторые факелы. Тучи закрыли луну, а на Екатеринбург налетела гроза. По щекам Веры пошли слезы, а на лице Гордыни сияло лишь недоумение. Один только эмиссар был счастлив, и имя ему – Смерть. Из сфер стал доноситься детский плач, и они стали медленно спускаться вниз. Ребеночек оказался в корзинке. Смерть подбежал к плачущему созданию: – Жизнь! Родилась Жизнь! – он взял на руки малышку. Грехи не могли радоваться, но в то же время все они понимали: без Жизни существовать им безумно трудно. Добродетели тут же одарили её поцелуями веры, надежды и любви, но и Смерть не мог опустить такой возможности. Он крепко поднес малышку к себе. – Я нарекаю тебя Рене, – Смерть поцеловал её в лоб, а Жизнь заулыбалась, – Ты будешь счастлива... Не знаю, ты станешь новой Жизнью или ты и есть та самая... но ты будешь счастлива когда-нибудь. Обещаю. – Смерть! Эмиссары не нарекаются именами! – возразила Гордыня.  Но внезапно светлые волосы почернели, кожа стала безумно бледной, а малышка... малышка всё ещё ярко улыбалась. Грехи и добродетели смотрели на это в изумлении. Кто-то со страхом, кто-то с улыбкой, кто-то с безразличием – поцелуй Смерти определенно оставил свой след. – Послушайте все сюда! Мы были созданы по прихоти Жизни, и никто из нас младенцем не был! Она рождена человеком... Даже если было бы по-другому, я бы все равно дал ей имя! А теперь, чего встали?! Поклонитесь! Она будущий главный эмиссар! Три святоши и все грехи склонились перед Жизнью, пока Смерть поднял её вверх. Рене росла у сороколетней нянечки, и Смерть всегда стоял за окошком. Радовался её успехам, горевал вместе с ней, мстил её обидчикам. И вообще, слишком очеловечился. Он не знал понятия «счастье» и видел его очень отдаленно. Не понимал, чего бы хотела девочка, родившаяся в слиянии силы семи грехов, трех добродетелей и Смерти, но старался сделать для нее всё, даже через ее боль (за что постоянно себя бранил). Глупый копил силы, убивал людей ради бессмертия Рене, занялся грехами, смог решить многие проблемы, а девочка росла и росла... Они случайно встретились, совершенно. Семнадцатилетняя, наивная и глупая девочка слишком полюбила Смерть. Тот не мог отступить, расстаться или что-то еще... от поцелуев он всегда отворачивался, а вот танцам учил Рене регулярно. Многое в их взаимоотношениях девушка придумала, и от этого было еще больней. Не вздумайте, что я оправдываю эмиссара! Смерть сделал больно и очень больно Рене, но и тот сам от этого страдал. Всё это было изложено в дневнике, который только что прочитала девушка. Опустошение. Больше ничего. Ни слов и даже слез. – Прости, – послышалось сзади. – Смерть... – Рене встала со стула и взглянула на него, говоря с дрожью в голосе, – Я не хочу быть в эмиссарах. Нет, не смотри на меня такими удивленными глазами. Я хотела жить обычной жизнью, танцевать, любить, ненавидеть, верить, унывать. А потом я стала бессмертной... – Твоя мама... Да, я считаю Жизнь твоей мамой. Она была такой же. У вас странные понятия, как там, счастья... – Смерть. Он даже вскочил от её строгости. – Либо убей меня, либо оставь меня в человеческом мире. – Но почему?! – Я хочу жить! Смерть! Жить! У меня была жизнь загадок и страха, я сменила внешность и документы неизвестно сколько раз, ведь если тут узнают, что я бессмертна, за мной обязательно будет надзор! И ты прекрасно знаешь это! После восьмидесяти лет я счастлива не была! – её крик был слышен соседям из другой квартиры. Он подошел к ней ближе, недоумевая, не понимая, но немного улавливая суть. – Мне это не нравится, но... мы справимся. Грехи уже привыкли к отсутствию Жизни, к тому же, ты человек... но, если передумаешь, просто позови. Смерть поцеловал её в лоб, как и много лет назад. Среди злых страдает только добрый, даже если это святая Жизнь.