Над пропастью во лжи

      Кенма решительно нажал на звонок, задержав палец так секунд на пять, чтоб наверняка. За дверью долбила музыка, поэтому вероятность быть услышанным была крайне мала, но он не собирался отступать. Он так решил. Он так устал… Он так хотел расслабиться.       Дверь наконец распахнулась, и за ней показался уже довольно поддатый и такой радостный Тора. При виде Кенмы он как будто даже немного протрезвел, а улыбку на лице сменило искреннее удивление.       — Кенма? А ты же вроде говорил, что не придёшь.       — Я передумал.       — Но Куроо здесь нет, — зачем-то добавил тот, чем вызвал волну злости и раздражения в груди блондина. Он что, всего лишь приложение? Он вообще-то самостоятельная личность, особенно с тех самых пор, как Куроо его жестоко предал и выпустился из старшей школы, потом поступил в универ и погряз в своих студенческих делах. Он знал, что тот не пойдёт на вечеринку к Торе, хоть и был сейчас в городе, просто подготовка к сессии оказалась важнее. Важнее вечеринки, важнее времяпрепровождения с Кенмой, так что он не пошёл. В этом и был весь смысл: отдохнуть без Куроо, отдохнуть от Куроо. Правда вот отдохнуть от его нефизического постоянного присутствия в Кенминой голове было сложно, но и на это у парня был свой план. Грандиозный план на этот вечер.       — И что? Войти-то можно?       — А, да, конечно! — растерялся тот. — Проходи.       Его появлению больше всех, кажется, обрадовался Лев — как всегда. Кенма вот не особо горел желанием его видеть или вести беседы, поэтому перешел сразу к главному.       — Есть выпить?       — Ну, у нас есть газировка, сок, чай, — почесал затылок Тора, изрядно напрягая мозги, потому как он не готовил бар для непьющих людей, а Кенма как раз был из таких. Ровно до сегодняшнего дня.       — Чай я и дома могу попить. Алкоголь есть?       — Ну… э-э… да.       — Супер. Это что? — спросил Кенма, указывая на пирамиду из железных баночек разного цвета.       — Чихаю, — ответил Лев.       — Будь здоров, — кинул Кенма.       — Чухай это, придурок, чу-хай, — рявкнул Яку откуда-то из угла. И откуда тут взяться студенту?       — А он крепкий? — спросил Козуме.       — Градусов семь-девять.       — Не годится. Саке есть?       Кажется, все присутствующие напряженно переглянулись.       — А у тебя… всё нормально? — первым голос подал Лев.       — Всё просто отлично. — Кенма выдрал бутылку из рук ошарашенного Такеторы, нашел глазами самый отдаленный пуф, завалился туда и обратился к присутствующим: — Ну что вы зависли, веселитесь дальше, нечего на меня глазеть!       Первый глоток оказался отвратительным. Пришлось приложить максимум усилий, чтобы это проглотить. Хоть в напитке и было градусов пятнадцать, но по ощущениям — все сорок! И как вообще люди это пьют?       Кенма подумал, что вся его затея провалится, но решил попробовать еще разок и снова глотнул из бутылки. Было так же мерзко, но уже немного меньше. Если мерзость уменьшается по мере потребления — у него есть все шансы. Главное — постепенно достигнуть кондиции, когда наконец-то станет похуй.       Решение напиться не было спонтанным. Скорее вынужденным и довольно отчаянным, потому как достиг предела уже давным-давно, вышел за него, а потом перешагнул еще разок, и вроде бы даже выжил, но как будто и не жил. Существовал с душой и сердцем, натянутыми по струнке, и все попытки расслабиться шли по пизде. Струна натягивалась с каждым днем сильнее, держась только лишь на силе духа, характере и редких разговорах по душам с Акааши, которых хватало ровно на один день, зато на следующий горло затягивало еще сильнее. Кенма ощущал это натяжение почти физической болью, пока однажды не решил, что нужно срочно что-то делать, ведь надрыв был неизбежен и уже маячил над головой.       Кенма наивно надеялся, что выпуск Куроо из школы благотворно на него повлияет и позволит немного выдохнуть. Он же больше не будет триггерить, постоянно маячить перед глазами, дразниться, касаться невзначай, расплываться в своей дебильной косой улыбке, от которой коленки начинали подкашиваться, не будет так часто звать его по имени, каждый раз заставляя тепло разливаться по телу, и вынуждать не отзываться сразу, лишь бы окликнул еще раз. Концентрация Куроо в жизни уменьшилась, только в крови возросла, и то, что казалось спасением и надеждой на спокойную жизнь, добило окончательно. Бить кулаком стену не помогало, слёзы давно уже перестали приносить облегчение, поэтому алкоголь, который никогда не жаловал, казался спасением. Не зря же о его великих свойствах снимают столько фильмов, не зря же под его воздействием решается столько судеб, не зря же всё самое интересное, а иногда судьбоносное происходит именно под действием градуса. Не зря же придумали вот это вот «напиться и забыться».       А забыться очень хотелось. Хоть минута, да даже секунда, проведенная без этого придурка в голове стоила того, чтобы прийти сегодня на вечеринку, на которые обычно не ходил, только если Куроо насильно затащит (боже, опять он), выдержать общение с людьми и даже рисковать сегодня уснуть в чужой кровати (ужас).       Одному пить почему-то не захотелось. Во-первых, нужно было достать алкоголь, а у бедного школьника на это не хватало денег, да и возраст пока был не подходящий. Во-вторых, что-то могло пойти не так, и единственным, кто мог бы за ним приглядеть, был Куроо, но… Он под запретом, а значит нужно было искать другую компанию. В-третьих, не хотелось расстраивать маму. Зря он что ли всё это время поддерживал имидж непьющего? Потом еще вопросы начнутся, допросы скорее, ведь пьяный Кенма — повод для беспокойства. Поэтому вечеринка Такеторы стала посланием свыше. Он сказал, что не придет лишь для того, чтобы Тецуро тоже туда не притащился, а он мог, ведь «ну что ты там один будешь делать». Так что сейчас он спокойно себе сидит дома и готовится к сессии, даже не подозревая, что его друг уже опустошил одну бутылку саке и принялся за вторую.       — Может тебе хоть содовой разбавить? Унесёт же.       — В этом и смысл, — ответил Кенма, отмечая, что слова даются уже чуть сложнее.       Ум пока был ясный, а вот тело стало тяжелее, чем обычно. Интересно, так и должно быть? Или это только ему так повезло?       Нирвана настигла внезапно, а встретил он её, как старого друга, которого уже не видел так долго и порядком успел соскучиться (прям как по Куроо). Зато под градусом это скучание ощущалось таким приятным… Не резало рёбра, не надрывало душу, а отзывалось теплом на сердце и в желудке, где скопилось уже довольно много горячительной жидкости. Благо вокруг все уже тоже довольно поднабрались, так что перестали обращать на него внимание, и слава богам!       Шум в ушах нарастал, постепенно заглушая музыку. Расслабление в мышцах постепенно распространилось и на голову тоже. Эйфория охватила полностью, заставляя растечься по пуфу, как жидкость, запуская процессы, доселе неведомые организму. Карусель начала своё движение. Вот только вестибулярный аппарат оказался ни к черту, и если после первой пары бутылок удавалось поймать расслабление и кайф, то после второй состояние стало ухудшаться.       Алкоголь в крови давал невероятные, новые и довольно интересные ощущения, захватывающие в долгий полет над пределами комнаты. Однако приземлиться пришлось слишком быстро: это вращение плоскости над собой выносить он больше не мог. Давление возрастало, кровь потихоньку закипала, писк в ушах достиг своего апогея, ком застрял в горле, завязываясь в узел, который с каждой секундой становился всё крепче и мешал вдохнуть. В какой-то момент он достиг своего максимума, и Кенме пришлось задействовать все свои ресурсы, чтобы подняться на ноги и добежать до уборной, опустошая желудок.       Казалось, что после этого определенно станет лучше, но попытка встать на ноги обернулась новым позывом.       Наверное, они меня осудят.       Боже, как же насрать.       Кенма оккупировал туалет Такеторы. В целом не было особой разницы в том, где лежать: на пуфе или прямо на кафеле. Второй вариант выигрывал тем, что бежать до унитаза было не нужно, а прохлада под щекой давала ощущение заземления и напоминала о том, что он не летит, а всё-таки лежит. Сейчас, вот так еще пару минут и определенно станет легче. Да, точно, станет легче. Или нет…       Алкоголь сыграл злую шутку. Или это сказалось неумение пить? Честно говоря, было так похуй… Лишь бы только стало чуть полегче физически. Зато моральные терзания в этот момент точно отошли на второй план. В каком-то смысле цель вечера была выполнена: о Куроо думать хотелось в последний момент. В хорошем ключе. Зато в негативном получалось очень даже.       Это он во всём виноват. Это он довел до подобного. Чертов Куроо Тецуро, нигде от него спасения нет. Что он за человек такой? По трезвости заставляет страдать по нему, по пьяни тоже, ведь Кенма не оказался бы в этой точке, если бы не этот гаденыш.       — И давно он так? — спросил Тецуро, присаживаясь на корточки рядом с Кенмой, свернувшимся калачиком.       — Часа три, — ответил Лев, который сам и позвонил бывшему капитану, когда обнаружил нынешнего в подобном состоянии.       — Принесите уголь, воды и мокрое полотенце.       Что это… Галлюцинации?       Кенма предпринял попытку поднять голову с пола, но тут же опустил её обратно, когда пространство резко закружилось.       Здорово. Даже в пьяном угаре он слышит в голове, а теперь еще и наяву голос любимого человека. Как же так вышло? Он ведь всё рассчитал.       — Кенма, ты меня слышишь?       — Угу, — выдавил он, а потом снова содрогнулся в позывах.       — И как же тебя только угораздило…       Это всё не взаправду. Это ведь алкоголь, а не наркотики, только вот почему его голос звучит так отчетливо и так нежно, черт возьми!       — Выпей-ка воды. Это поможет.       Кенма силой оторвал взгляд от белого друга и перевел его на другого, лучшего, любимого, который не был галлюцинацией и сейчас вполне реально сидел рядом, положив руку ему на плечо.       Он поспешил отвернуться, даже боясь представить, как плохо сейчас выглядит. Как жутко и жалко он в целом смотрелся, завалившись на вечеринку и надравшись так, что кому-то не пришло в голову ничего лучше, как вызвать Тецуро за ним приглядеть. Его спасти. Как всегда это обычно и бывало…       Руки оборву за такое предательство. Но сначала скажу спасибо.       Кенма выхватил стакан и резко опустошил, допустив самую тупую ошибку, ведь содержимое тут же попросилось обратно.       — Тише, зачем же так резко.       Куроо подхватил его волосы, придерживая, а второй рукой гладил по спине, и эти поглаживания ощущались так прекрасно. Боже, ну почему именно в такой дебильной ситуации?       Организм был порядком измотан от такого отравления и постоянных спазмов, мозг болезненно зажало в тиски, поэтому сожаления и причитания быстро ушли на второй план. Кенма позволил себе принять всё: и таблетку, и эти подбадривающие поглаживания, и плечо, на которое он смог опустить голову, а затем еще и объятия, в которые сгребли и подняли от земли. Пространство на секунду снова болезненно закружилось, но он заземлился, уткнувшись лбом в грудь другу и схватив его за воротник.       — Я о нем позабочусь, — проговорил Куроо, а его голос отдался мягкой и приятной вибрацией во всём теле. — Спасибо, что позвонили.       Кенма пытался как можно дольше удерживать сознание, чтобы прочувствовать, запомнить, пропитаться этим моментом, когда Тецуро взял заботу о нем на себя. Не то, что бы раньше такого никогда не случалось, но сейчас его действия выглядели как-то мягче, хоть и с некоторой резкостью пробивающегося волнения, взгляд был спокойным и уверенным, дающим надежду, что скоро станет легче, хоть и с нотками тревоги оттого, что вообще эту надежду вынужден давать, а голос… Боже, его голосом можно исцелять, и Кенма уже готов был запатентовать эту идею и обогатиться, ведь испытания пройдены успешно. На нем так точно. Добавить к этому еще поглаживания по голове, и вообще можно вознестись и стать бессмертным. А бессмертным бы стать не помешало, чтобы выдержать еще минимум одну такую попойку ради бонуса, что ждал в конце. Его страдания определенно стоили того. Осталось только держать язык за зубами, чтобы не сказать лишнего, чтобы не признаваться в любви снова и снова. Нет, только не так глупо и клишированно. Желательно вообще никак.       Благо сил на то, чтоб разговаривать у него не осталось. Хорошо, что раздеваться и идти в душ тоже не пришлось — всё это сделали за него. Уложили, одеялком укрыли, разве что в лобик не поцеловали, но сам факт, что сидели рядом, а потом и прилегли?! Жаль, что веки открытыми держать уже не получалось, но Кенма готов был поклясться, что вторая половина кровати прогнулась под тяжестью. Завтра он проснется пораньше и посмотрит. Да, обязательно посмотрит, а пока…       — Доброе утро, — раздалось над ухом, а в глазах резануло от света, резко ворвавшегося в комнату. — Как себя чувствуешь?       Кенма не мог вымолвить и слова, так как рот сковала мучительная засуха. Стакан воды был протянут как никогда кстати, и Кенма залпом осушил его, совершив вторую самую тупую ошибку. Благо, в этот раз воду удалось удержать в желудке. Возможно, помогла таблетка, предварительно растворенная в ней.       — Гораздо лучше, чем секунду назад, — прохрипел Кенма, вытирая рот запястьем. Он устало опустился обратно на подушку и нахмурился от пронзившей головной боли. — Ха, эти взрослые просто дураки, если добровольно пьют, зная, что утром придется испытывать такое мучение каждый раз.       — А ты что же, не добровольно пил, значит? — аккуратно спросил Куроо ставя стакан на тумбочку.       — Добровольно, — буркнул Козуме.       — Ради научного эксперимента? Или чтоб почувствовать себя, как взрослые?       — Нет…       — Тогда зачем?       Повисла пауза. Мысли со скрипом проворачивались в черепной коробке в поисках ответа. Кенма и не думал, что этот разговор настигнет его в первые пять минут пробуждения после ночи, которую он хотел бы забыть. Хотя ладно, не всё в ней было так ужасно: Куроо за эту ночь успел поносить его на руках, погладить по голове, а еще, кажется, одолжил ему свою футболку, ну что за комбо.       — Да просто попробовать решил. Меру свою не знаю, вот и перебрал случайно.       — Кенма, четырьмя бутылками саке невозможно случайно перебрать. Это даже для меня много.       — Что ты от меня хочешь? — начал раздражаться он. Как маленького отчитывал, ей богу. Однако, друг его делать этого, кажется, и не собирался вовсе. Раздражение растворилось тут же без следа, когда Козуме услышал следующий вопрос, пронизанный беспокойством.       — Кенма, а у тебя всё хорошо?       — Всё отлично, — попытался сгладить углы тот, но эти глаза напротив. Боже, эти глаза и это выражение лица. Куроо точно не оставит это просто так.       — Ты ведь знаешь, что можешь мне доверить всё? — начал он, и сразу ножом по сердцу.       — Знаю.       Всё, кроме правды.       — Что можешь выговориться, я всё пойму.       — Ага.       Вряд ли.       — Кенма, скажи. Тебе разбили сердце?       Омега опешил. Взгляд, которым он посмотрел на друга, кажется был красноречивее любых слов. В нем роились волки, которые на этот раз не были готовы к нападению, а лишь забились в угол и жалко скулили. Чёрт. Соврать уже точно не выйдет, ведь ответ был написал у него на лице.       Это не честно. Это против правил. Кто же задает такие вопросы вот так в лоб, да еще и с похмелья, когда лицо держать не в силах, когда реакция и команда, отданная телу, настолько идут врозь?       — Так я и думал, — улыбнулся Куроо. Треснутым стеклом улыбнулся. — Кто он? Кто тебя так обидел?       — Я не… не хочу об этом, — только и смог выдавить тот, чувствуя, как ладошки потеют, а ком встает в горле. Обычно такую реакцию организма вызывает ложь, но Кенма был пропитан ей насквозь, жил ей, и настолько привык, что чувствовал себя в своей тарелке, говоря неправду. Но к правде он приблизился настолько вплотную, пожалуй, впервые, и правда эта, словно яд, отравляла организм похлеще алкоголя. Срочно нужен антидот. Или очередная порция лжи.       — Ладно, — выдохнул он. — Не говори. Расскажешь, как будешь готов. Или нет… Я всё пойму. Ох, прости меня Кенма…       — За что? — изогнул бровь омега. В этом диалоге последнее, что он ожидал услышать — это извинения.       — За то, что я отдалился за последний год. За то, что бросил тебя тут одного, когда поступил в универ, и даже не замечал, как тебе было плохо.       Ты не замечал этого гораздо дольше.       — Всё в порядке, — пожал плечами Кенма. — Ты не обязан был. Я хотел рассказать, но история довольно глупая и вряд ли стоит твоего внимания.       Безответно втюхаться в лучшего друга: глупее некуда.       — Ну иди сюда.       Кенма не успел понять, как руки сомкнулись у него на спине, а его щека вдруг оказалась припечатана к груди. К груди любимого человека. К груди, внутри которой сердце заходилось от волнения. О, он был готов поклясться, что это не типичный пульс для Куроо.       — Не говори так, — тихо проговорил Куроо на ухо, а по спине побежали мурашки. — Любая твоя проблема — это ты, а ты точно стоишь моего внимания. И не нужно считать свои чувства глупыми, ладно?       — Ладно.       — Мы справимся. Мы со всем справимся, Кенма.       — Угу.       Точно справимся, если ты будешь продолжать меня обнимать. Вот так, еще немного. Еще очень много…       — Знаешь, что? — вдруг оживился Куроо, отстранившись, — какая досада, — а в глазах на смену горечи и вины пришел блеск. — Я сейчас приготовлю тебе похмельный суп. А потом мы завалимся обратно в постель и весь день будем играть и смотреть сериалы. Сегодня я объявляю день лечения от душевных ран.       — Но тебе ведь к сессии нужно готовиться… — тихо проговорил Кенма, молясь, чтобы из-за его дурацкого аргумента Тецуро не передумал проводить этот день с ним. О, этот чудесный день, окончание которого он потом еще долго будет оплакивать.       — К черту сессию. Твоё душевное состояние гораздо важнее.

***

      Кенма торчал в ванной с самого раннего утра уже много часов. Сегодня токсикоз накрыл с такой силой, что пришлось даже прогулять пары, ведь он просто не мог отойти от унитаза. Крыло ужасно, голова кружилась, ведь он уже так давно нормально не ел, желудок ныл, а внутренности будто сводило судорогой. Мало ему было морального уничтожения в виде новости о собственной беременности, так теперь еще и физическое состояние добивало окончательно.       Козуме узнал об этом не так давно, хотя знаки появились гораздо раньше. Знаки, которые омега старательно игнорировал. Течку он никогда особо не отслеживал, таблетки-подавители носил всегда с собой на случай, если она застанет врасплох, но даже так он начал подозревать, что уже очень давно не залезал в свою аптечку. Беспокойства это не вызвало, мало ли что могло случиться, это же дело такое — один раз перенервничал, и всё сбилось к херам, а нервничал он довольно сильно за последнее время. Конечно, его лучший друг винил себя в изнасиловании и решил его игнорировать целый месяц, как тут можно оставаться спокойным? Однако спустя еще один месяц стало как-то не по себе.       Отвращение к любимому кофе заставило напрячься посильнее, но всё еще не было поводом к действию, а вот когда его стошнило от запаха такояки, напряжение достигло предела. Нелюбовь к врачам и всей этой бюрократии в виде записи на прием, сдачи анализов и кучи направлений сделали свое дело: Кенма решил первым делом не идти к врачу, а самостоятельно исключить самое очевидное — беременность. Если это не она, он так и быть сходит на прием, но если она… Ответа не нашлось.       Покупка теста порядком затянулась, а симптомы тем временем нарастали. Тошнило практически двадцать четыре на семь, да так, что Кенма сначала засомневался, действительно ли на тесте две полоски или это у него в глазах двоится от недомогания.       Электронный тест дал более однозначный ответ: беременность более трёх недель. Если быть точнее, то десять недель, один день, двадцать часов и три минуты: именно столько прошло с их секса. Кенма пытался заставить себя не считать, но оно как-то само получалось.       Первая мысль: Куроо не должен об этом узнать. Вторая: он никогда и ни за что не должен узнать.       Остальное было как-то неважно. Внутри было просто пусто и так легко от одного единственного осознания: хуже, чем это, с ним быть точно уже не может. И не волновало почему-то ничего: ни что с этим делать, ни как растить ребенка, ни как объяснить это всем окружающим. Хотелось просто лечь, свернуться, укрыться одеялом от всего мира, и чтоб оно все само как-нибудь рассосалось. Что Кенма первым делом в общем-то и сделал, но лежать вышло недолго, недомогание снова накрыло, а в голове выстроился четкий план: потом как-нибудь с этим разберусь.       Это «потом» довольно затянулось, отчасти еще и потому, что не было никаких сил решать хоть что-либо. В те моменты, когда не тошнило, он просто спал. А остальное время проводил примерно, как сегодняшнее утро, только если разделить на десять. Сегодня было почти невыносимо. Прямо на грани.       Как бы он сейчас хотел, чтобы Куроо оказался рядом, подержал его волосы, подал стакан воды, погладил по плечу, прямо как тогда, когда так глупо нажрался на школьной вечеринке в выпускном классе. Теперь в его крови не было алкоголя, но ситуация была до абсурда похожей: он снова вынужден страдать из-за него, изрыгая внутренности. И нету рядом никого, кто бы мог позвонить и попросить Тецуро помочь. Хотя даже если бы и был, Кенма слабо представлял себе этот телефонный разговор.       — Алло, Куроо? Кенма тут немножко беременный от тебя, не мог бы ты прийти и помочь, а то он от токсикоза мучается, бедный.       Зато был кое-кто, кто потерял Козуме с радаров, а еще выражал крайнее беспокойство худобой омеги. Оно и понятно: продуктов, что принимал его организм, осталось довольно мало.       — Алло, — прохрипел Козуме в трубку, когда телефон противно завибрировал в очередной раз, а на экране высветилось имя Акааши Кейджи.       — Кенма, ты где?       — Дома, — выдавил он, стараясь сохранить звучание голоса нормальным, но вышло едва ли.       — Ты что, плачешь?       — Ха… — усмехнулся он. Лучше бы он плакал. — Нет, я просто только проснулся.       — Открой дверь.       — Что?       — Дверь открой, говорю.       — Кейджи, давай не сегодня.       — Я жду.       Кенма сделал глубокий вдох. С одной стороны эта черта Акааши была полезной: если бы Козуме похитили, то он наверное забил бы тревогу первым. С другой: он мог достать из-под земли даже если ты просто очень устал и забыл ответить на сообщение, проспал, отвлекся, потерял телефон и долго не выходишь на связь. По меркам Акааши долго, по факту же всего один час.       Омега поднялся на неустойчивых ногах, пытаясь удержать себя руками за края раковины, дополз до двери и почти что даже выпрямился. Интересно, есть ли смысл пытаться делать вид, что всё нормально или лучше сдаться сразу? Он ведь не Куроо, ему можно сказать.       — Приветики, — попытался улыбнуться омега, но это не сработало: лицо Кейджи сделалось еще тусклее при виде его.       — Ты что, болен?       — Да… То есть… Не совсем… — Кенма отчаянно пытался собрать мысли в кучу, но по факту заботился лишь об одном: лишь бы не вырвало прямо тут.       — Ты очень бледный.       — Давай ты зайдёшь, и я всё объясню?       Объяснять ничего толком не пришлось: за него всё сказало его тело, которое обмякло и упало, словно мешок, прямо там, в коридоре.       С одной стороны, проблема решилась сама собой: ему особо не пришлось объясняться. Полуобморочное состояние и заключение врачей сделали всё за него. С другой, нарисовалась новая проблема: он оказался в больнице. Его реально госпитализировали. Кажется, кто-то упомянул про обезвоживание. Возможно, он даже услышал слова «сохранение беременности». Может, ее и не стоило сохранять? Ответа не было.       В целом, ситуация была не такой критичной: капельница, которую беспардонно воткнули ему в руку, оказала чудодейственный эффект — его перестало тошнить!       Кенма уже был готов смириться со своей участью, выдержать пару дней, прокапаться и выйти новым человеком, но… Акааши Кейджи допустил еще одну, — больницу он ему, так и быть, простит, — и на этот раз очень большую оплошность: сделал звонок туда, куда не следовало. Оставалось лишь гадать, как много тот успел передать. Ведь факт беременности как будто не был самым страшным из вариантов. А вот факт отцовства — безусловно. На деле он молился, чтобы Кейджи не озвучил ничего, кроме факта госпитализации. Он ведь успел ему наказать не распространяться, пока они ехали в скорой. Успел же?       — Как ты себя чувствуешь? — раздалось над ухом робко, а по факту как будто разорвало барабанную перепонку. Кенма резко распахнул глаза, пялясь в стену, и совсем не спешил поворачиваться к непрошенному гостю. На этот раз забраться под одеяло и притвориться невидимкой не получится. А жаль. Чертов Акааши Кейджи…       — Нормально.       — Что случилось? — спросил Куроо. Его лицо выглядело таким серьезным, как будто ему действительно есть дело.       — Да так… — Сердце резко ускорило ритм, отражаясь в висках и где-то в горле. — Кажется, подцепил кишечную инфекцию.       — Но ты лежишь в гинекологическом отделении, Кенма…       — Ах, это, — усмехнулся тот, как будто ждал этого утверждения, хотя по факту его застали врасплох. — Там в инфекционке мест нет, представляешь? Ну меня и положили сюда. Благо инкубационный период уже прошел, — сморозил тот. Старался говорить не слишком громко, чтобы его сосед по палате не услышал и не начал возражать, вот только бояться стоило не его.       — Ну что, будущие папочки, как самочувствие? Время принимать лекарство! — воскликнула медсестра, которая впорхнула в палату так же легко, как и разрушила легенду Кенмы о вирусе. Как и разрушила всю его жизнь.       Омега весь подобрался, скукожился, дрожащей рукой принял стаканчик лекарств из рук медсестры-предательницы, опустошил залпом и затаился, в упор смотря на лицо лучшего друга. Он всматривался изо всех сил, стараясь увидеть там любые изменения мимики, любые эмоции и чувства, что разлились в груди Тецуро вместе с приходом этой женщины, чтобы подготовиться, накидать контраргументов, отстоять себя во что бы то ни стало, но ничего не шло на ум: лицо лучшего друга было каким-то мертвым. Кенма никогда не видел такое выражение за все шестнадцать лет, что знал его. Это пугало.       Сердце сделало кульбит, в желудке болезненно заныло, а нервная система дернула стоп-кран: в голове было совершенно пусто. Внутри тоже.       Была не была. Будь что будет.       — Так ты… ты беременный? — дрожащим голосом спросил он, а глаза… теперь глаза Куроо смотрели в стену, в ту самую, в которую пялился омега после пробуждения. Боже, сколько же эта стена увидела за какие-то пять минут… А сколько видела за все десять лет существования?       — Если я скажу, что нет, ты поверишь?       — Давно?       — С тех самых пор, как забеременел.       Боже, и откуда эти шутки юмора…       — А это… м-мой ребенок?       Вот он, момент истины. Решающий момент, который предопределит судьбу их отношений. На одной чаше весов правда, после которой Куроо скорее всего не простит себя до конца жизни. Вряд ли он полюбит Кенму по щелчку пальцев, а может даже и возненавидит, хотя ответственность вероятнее всего примет. Таков уж Куроо. Вот только не сможет он смотреть на Козуме без боли на сердце, каждый раз вспоминая, что изнасиловал друга, да еще и ребенка ему заделал. Сплошные мучения с обеих сторон, на которые обрекать он ни себя, ни Тецуро не хотел. Принуждать не хотел, обязывать, привязывать. А с другой стороны — ложь. Ставшая уже давней подругой ложь, в которой привык жить и чувствовал себя, как рыба в воде; ложь, которая поможет сохранить эти отношения, как есть, ведь они останутся лучшими друзьями. Другом, который попал в беду и другом, который посочувствует, пожалеет, поддержит, как это умел делать один лишь Куроо Тецуро.       О, его поддержка — это особый вид наркотика, ведь получив ее однажды, отказаться очень сложно. В голове рождался план, надежда теплотой в груди разливалась, опьяняла, ведь далее сценарий был до боли понятный, уже такой знакомый, которым живет с тех самых пор, как влюбился. Вот только мозг сопротивлялся, кричал о том, что это не правильно. Куроо заслуживает знать. Он, с этим ужасом на лице, доселе никогда там не появлявшимся заслуживает знать, что…       — Нет. Не твой.       Внутри всё упало. Кенма увидел, с каким облегчением выдохнул Куроо. Его лицо вернуло привычный цвет, серость во взгляде ушла, и он наконец осмелился поднять глаза. Глаза, в которых больше не было страха. Кенма подумал, что сделал правильный выбор. Но осознание, что для Куроо самый большой страх — это иметь от него детей, больно так кольнуло сердце. Проткнуло. Провернуло лезвием ножа.       — А ты уверен в этом? — осторожно спросил он, но уже с большей уверенностью в голосе. — В ту ночь мы… кажется, мы не предохранялись.       — Абсолютно уверен, — ответил тот, стараясь не забывать делать вдохи. Болело. Чертовски болело в груди от каждого гребаного слова. — Срок не совпадает. А еще омеги не могут иметь детей от бет, — добавил для пущей убедительности, — еще одна ложь в копилку. Отчего-то сомнений в том, что Куроо не пойдет эту информацию перепроверять, не было.       — Правда? Я не знал… — выдохнул тот, а плечи его опустились. Что это? Нота сожаления? Но зачем?       — Теперь вот знаешь.       — Тогда чей он, Кенма?       Снова этот взгляд. Полный сочувствия и жалости. Жалости, которой омега пропитался за долю секунды. Самому к себе.       — Я… Я не знаю… — начал Кенма, попутно выстраивая легенду в голове, а горло будто кольцом стянуло. Нужно было срочно заставить себя начать говорить, как он всегда это делал, а дальше слова сами придут. — Я был очень расстроен, решил напиться. Ты ведь знаешь, пить я особо не умею, сам меня не раз воскрешал. — Голос дрогнул, а слёзы наполнили глаза то ли от былых воспоминаний, то ли от ситуации в целом. С каждым сказанным словом правда теряла шанс быть когда-либо озвученной. И он похоронил ее. Ради счастья Куроо похоронил. Рядом со своим собственным счастьем. — Это была случайная связь в клубе. Я даже имени его не помню…       — Но ты ведь не ходишь в клубы… Если хотел напиться, ты мог позвонить мне и мы бы вместе… — он закусил губу. Последний раз это «вместе» закончилось беременностью. Правда в этот момент Куроо подумал совсем о другом.       — Ты был занят. Все в тот день были заняты. Да и зачем лишний раз напрягать…       — Но подожди… Может, его еще можно найти? Поспрашивать людей в этом клубе, кто-то его точно видел! Как он выглядел?       — Зачем? — устало спросил Кенма. — Что это изменит? Распишемся и будем жить долго и счастливо? — рявкнул он, сам не понимая, как сорвался на такую агрессию. Эмоции разом обрушились на омегу. Жалость вместе с ненавистью, отчаянием, безысходностью.       Слёзы уже теперь градом лились из глаз, а сил сдерживаться не осталось. Он отвернул голову к стене и предательски всхлипнул. В следующую секунду его ладонь сжали теплые пальцы, и он ухватился за них, как за последнюю соломинку.       — И что ты будешь делать? — мягко спросил Куроо, поглаживая чужую ладонь большим пальцем. Вот она: та самая бесценная поддержка. И даже в таком маленьком жесте Кенма чувствовал всю доброту его сердца, готовый раствориться в ней, как в самый первый раз.       — Не знаю. Я абсолютно без понятия, что мне делать.       — Давай успокоимся и подумаем. Рассмотрим все варианты.       — Их нет, — сглотнул Кенма. — Аборт делать уже поздно, если ты об этом.       И ведь почти не соврал. Он переходил всего немного от максимально допустимого срока, но риски были уже высоки. Да он бы и не осмелился убить ребенка Куроо.       — Кенма…       — Боже, во что я вляпался? — взвыл он. Навзрыд так, громко, отчаянно, совершенно потерянно, сломано. — Что я наделал? Я не смогу... Это всё сон. Скажи, что это сон! Разбуди меня, прошу, разбуди…       — Ну тише, тише. — Куроо обнял крепко, уверенно, заключая в те самые объятия, в которых всё нипочем, в которых все проблемы становятся решаемыми. — Всё будет хорошо! Ты не виноват. Ты со всем справишься, ты сильный, слышишь? А я буду рядом, я буду тебя поддерживать. Я помогу тебе. И мы вместе всё обязательно преодолеем. Мы справимся, только пожалуйста, успокойся, тебе нельзя волноваться.       Точно справимся, если ты будешь продолжать меня обнимать. Вот так еще немного. Еще очень много…