Желтизна

      Шиын никогда не был в доме Сухо.       Поэтому их совместный просмотр повседневных аниме всегда озадачивал: на экране показывали настоящую дружбу, любовь, нормальные школьные будни. Из этого списка у Шиына было лишь первое, но, глядя на поведение героев, на их свойское общение с родителями друзей, на их глубокие разговоры и погружение в личную жизнь и пространство друг друга, он начинал сомневаться.       А Сухо без сомнений называл его лучшим другом.       Шиын никогда не был в доме Сухо, однако он хорошо знал, как выглядит здание, на каком этаже расположена квартира и какой у неё номер. Виной была Ёнъи — она часто (очень часто) забывала на работу что-нибудь бесполезное и заставляла Шиына это принести, будь то кошелёк, пачка таблеток или гигиеническая помада.       В таких случаях дверь открывала бабушка Сухо. Она передавала через порог нужную вещь, благодарила Шиына за его доброе сердце и неизменно приглашала на обед. Шиын неизменно вежливо отказывал.       Рёбра скрипят, пока он поднимается по лестнице. Ободранные локти болят. Наверное, его живот — один большой синяк, одна большая Марианская впадина.       Шиын аккуратно стучит — звонок есть, но не работает — и прислушивается. Неловко. Прийти сюда — спонтанное решение, а спонтанность — ещё один уязвимый ушиб на теле Шиына.       Шарканье ног за дверью оказывается более шустрым, чем Шиын ждёт. Значит, Ёнъи, а не бабушка. Шиын повторяет про себя заготовленную причину, из-за которой пришёл: с прошлого раза Сухо не вернул ему учебники, что помогли разбить обидчику Бомсока нос.       — Только не говори, — замки щёлкают, дверная ручка дёргается, — что ты опять забыла свой…       Сухо так и остаётся стоять с приоткрытым ртом, не договорив. Заторможенно моргает. Он в спортивных штанах, рабочей рубашке, от которой ощутимо пахнет грилем, и в розовых тапочках — эта мужественная тяга к розовому вынуждает Шиына мимолётно поднять брови.       — Доставка, — неуверенно, тихо говорит он.       Сухо смотрит на него точь-в-точь как в тот раз, когда Шиын потрескался и всё-таки улыбнулся ему в больнице — скептично и недоверчиво.       Что он снова сделал такого особенного?       — Доставка чего? — Сухо скрещивает руки на груди.       Шиын устало смотрит на него и бросает:       — Меня.       Он спокойно поправляет рюкзак на одном плече. Со второго так и не сошло онемение.       К зубам налётом липнет горький вкус.       Сухо вырисовывает нечитаемым взглядом всё его туловище, с головы до ног — и Шиын чувствует себя под прицелом. Он стоит ровно, не отводит глаза и сжимает лямку, не показывая, как сильно от этого стреляет в нерв.       — Заходи, — выдыхает Сухо и отходит к стене, чтобы дать Шиыну пройти, — чудик.       Дверь закрывается, и так Шиын впервые оказывается в доме Сухо.       Его встречает запах специй и женских духов, а ещё тёплые стены и чёрно-белые фотографии на них. Шиын разувается, незаметно морщась от боли в рёбрах, и концентрируется на треске пола от его шагов.       О стопы колются крошки.       Он заинтересованно проходит по коридору и попадает на кухню; за его спиной Сухо сплёвывает жвачку в мусорное ведро. Кухня — очень оживлённое место, хотя ни одного человека там нет — пожалуй, Шиын никогда не видел такой общительной, приветливой комнаты. Тарелка с недоеденным супом, вязаные полотна, потёкшие свечи, стираное бельё на распахнутом балконе, пятнистые растения на полу, задвинутая за хрустальный графин бутылка соджу…       — Эй, — окликает Сухо. — Идёшь? Или мне подождать, пока ты закончишь свою ревизию?       Обернувшись, Шиын молча следует за ним.       Почему-то Сухо не спрашивает причину, продуманную, отредактированную, по которой он заявился так поздно, а сразу проталкивает в свою маленькую жёлтую комнату.       — Где твоя бабушка? — Шиын оглядывается. Разобранная на столе косметичка напоминает об Ёнъи. — И…       — Они уехали. — Сухо обходит Шиына и торопливо занимает руки вещами. Точнее, пытается. Он выглядит растерянным, и Шиын понимает, что руки Сухо просто меняют вещи местами, а не убирают их.       Шиын подходит к столу и берёт помаду. Наверно, одна из тех, что Ёнъи крадёт в магазине.       — Твоё?       — Очень смешно.       Комната Сухо неряшливая. Над кроватью нет ни одного сантиметра, не занятого плакатами с какими-то спортсменами и кпоп-группами, которых Шиын не знает. Он уже не спрашивает, чьи руки — Сухо или Ёнъи — разместили в самом центре плакат NewJeanes.       В остальном — вещи, вещи и вещи. Кубки, медали. Кофты, футболки. Незаправленная постель. Гриф гитары, торчащий из-под неё. Шкаф не закрывается до конца, из него ползёт хвост гирлянды и норовит вывалиться матрас Ёнъи. Башня из пустых банок белого Монстра гордо возвышается на полке. У Сухо даже есть пыльный CD-проигрыватель в виде красной машины.       Так что первое, что делает Шиын, — открывает окно. Второе — втыкается в Сухо требовательным взглядом.       — Что? Я точно не знаю, где они. Что-то типа выставки для любителей вязания. Бабуля вяжет и, короче… Да.       Сухо вытирает ладони о бёдра. Он нервничает?       Шиын привычно сдерживает улыбку.       Вот почему он на самом деле пришёл.       От его впитывающего, как губка, взгляда не укрывается и веер тетрадей с учебниками, наскоро накинутых одеялом. Их глянцевые обложки высвечивает тюремный фонарь — жёлтый глаз лампы, зажатой между изголовьем кровати и стеной.       — Ты занимался? — Шиын чуть хмурится.       Сухо растягивает языком щёку и садится на кровать, подпинывая гитару подальше от глаз.       — Собираюсь обойти тебя на экзамене, — самодовольно заявляет он, откидываясь на стенку и заводя руки за голову. Шиын замечает, как от этого движения напрягаются мышцы его плеч.       Он останавливается на двух довольно противоречивых мыслях: во-первых, Сухо не противно касаться рабочей одеждой постельного белья? И, во-вторых, это неприметное старание в учёбе, оно…       Это мило. Шиын неслышно вздыхает: раньше в его словарном запасе не было этого слова.       Молчание сосёт воздух, как вакуум, и до Шиына не сразу доходит, что Сухо смотрит на него в ответ. Как на мудрёное математическое уравнение.       Хотя при взгляде на Сухо ощущения Шиына больше похожи на бесполезные попытки прочитать открытую книгу: она лежит перед ним на коленях, и он прекрасно знает алфавит, но не может понять ничего из написанного.       — Что с твоей кофтой?       Шиын опускает голову. Край кофты порван. Он неуютно стягивает рукава на пальцы; скорее всего, от него несёт пылью и травяной горечью.       — Зацепился за что-то в автобусе.       Уверенность в том, что лицо не тронуто ни одной царапиной, помогает держаться холодно и ясно. Они сказали, что им жалко портить такое лицо.       — Дать тебе во что-нибудь переодеться?       Шиын очень хочет, он грязный. Дело не только в мазках травы на ладонях, что еле смыла вода из гипермаркета, или в пыли между пальцев ног, или ещё в какой-нибудь мелочи. Дело в том, что ниже рёбер всё горит и светится — клеймом, которое произносят только сквозь сжатые зубы.       Шиын очень хочет; в фильмах, показываемых Сухо, друзья действительно одалживают друг другу одежду, когда это нужно.       Но Шиын отрицательно качает головой.       — Ничего не случилось, м?       Проницательность Сухо проблематична. Шиын должен был это предугадать, когда ноги несли его на знакомый адрес. Он понадеялся, Сухо не хватит смелости задавать такие вопросы перед бабушкой. Он просчитался.       Вздохнув, Сухо встаёт и берёт его лицо в свои ладони. Прикосновение остужает жар на щеках, о котором Шиын даже не подозревал. Он прикрывает веки под тяжестью внезапной сонливости — её растопило касание, и усталость полилась серебром изо рта, из ушей, глаз… Конечно, Сухо нередко касался Шиына. Просто Шиын редко позволял себе об этом думать.       — И всё-таки что-то случилось, да?       Сухо настойчив, но чуток. Он снимает с Шиына рюкзак и цепляется за молнию кофты. Шиын вяло отпихивает его руки и делает пару мелких шагов назад, отворачиваясь, как вдруг натыкается на фотографии, приклеенные к дверце шкафа на цветной скотч. Вот он и Бомсок несмело улыбаются в камеру — Сухо объединяет их полуобъятием, повиснув посередине. Вот Ёнъи и её смазанное селфи с Сухо на больничной койке. Вот снова Шиын. И снова Шиын. Шиын, сгорбившийся над домашним заданием. Шиын в несуразно сидящей форме официанта — тогда он помогал Сухо, не до конца восстановившему вывихи, закрыть смену. Шиын, чокающийся с Сухо жестяной газировкой, купленной в автомате, чьё синее свечение рисует лунный контур волосам.       Когда Сухо успел?       Секундная заминка — и Сухо удаётся расстегнуть кофту, она словно нехотя спадает с плеч и задерживается на запястьях. Неглубокие раны и ссадины. Пустяки.       — Это не всё, да? — Сухо серьёзен; Шиын не любит его складку на переносице и поджатые губы.       Он ругает себя за неосторожность: несильно, про себя. Ему всё сложнее сосредоточиться на голосе Сухо.       — Я в порядке.       — Ты меня поражаешь, Шиын-а. — Смешок похож на враждебный. — Как можно побеждать во всех школьных конкурсах и при этом быть таким… Таким недалёким, а?       На секунду Шиын представляет, что упрямость толкает Сухо дальше и он задирает ему футболку — ширму ко всему его мелкому существу. Но Сухо опускает руки вдоль тела, и Шиыну несколько жутко от разочарования, которое он чувствует, потому что ничего не произошло.       Педрила. Дырка. Умница.       — Правда, это ничего. Трое отморозков были под мостом, где я обычно срезаю дорогу. Я справился.       Приходится приложить усилия, чтобы произнести предложения связно.       — Кто? Ёнбин? — Сухо засовывает руки в карманы, и Шиын знает, что кулаки в них плотно сжаты.       — Нет, это… Из моей бывшей школы. Они думали, что я по-прежнему слабый.       И ошибались?       Надо было сделать по-другому. Надо было не допускать заминки, предложить Сухо помочь с домашним заданием или вовсе отправиться домой. Сухо злится. Злится и переживает, но как у него хватает сил на Шиына после стольких уроков, смен и драк?       Шиыну стыдно.       Сухо тычет языком в щёку. Снова. Явный признак раздражения.       Он уходит из комнаты, чтобы меньше чем через минуту вернуться с аптечкой в руках. Должно быть, он понимает, что в больницу Шиын не пойдёт. Сухо вытряхивает всё-превсё содержимое аптечки на пол и… Он в замешательстве. У Шиына щекочет загиб губ от желания поднять его повыше.       Кажется, Сухо понятия не имеет, чем из этого обрабатывать раны.       — Я хочу принять ванную, — Шиын отвлекает его на себя. — Можно?       — О, — рот Сухо мягко округляется. — Да, да, конечно.       Ванная комната — совсем кроха. Шиын не может свободно стоять позади, пока Сухо набирает ванную: ждёт, пока протечёт ржавчина вместо горячей воды, ищет новый кусок мыла и чистые полотенца. В Шиына упирается раковина, батарея и корзина для белья.       Вода шумит — оглушительно.       — Так, вот это, это и это. — Уши Сухо стремительно подрумяниваются, движения испорчены кривизной, он несмело смотрит в глаза. Ему дурно из-за скудной вентиляции. — Всё понял?       Шиын кивает, не успевая осмыслить вопрос, и уже остаётся один.       Он честно пытается снять футболку, но в рёбрах что-то коротит, и Шиын забирается в тёплую воду прямо в одежде. Локти щиплет. Сухо залил какое-то средство, и теперь на воде пушится хлопковая пена, пахнущая детским порошком. Вода скоро окрашивается в красный.       Свет приглушён: в потолке всего две лампочки, и одна из них не горит. От воды идёт пар, рассечённая кожа обмякает и делается похожей на тряпьё. По настенной плитке течёт конденсат.       Умница. Девочка.       Шиын почти дремлет, когда раздаётся стук в дверь.       — Шиын-а, всё пучком? Ты тридцать минут уже там. Имей в виду, я недавно выдул полторашку колы и очень скоро мне срочно понадобится в туалет.       Шиын хочет заговорить, однако язык ощущается распухшим и сухим, как у трупа.       — Всё в порядке.       — Я сейчас зайду за тряпками, ладно? Я там это… Уборку затеял.       — Хорошо, — хрипит Шиын, с трудом задвигая штору.       Сухо медлит, но всё же входит. Шлейф прохладного воздуха лезет через щель между шторой и стеной и дышит на пальцы ног.       — Духотища, — жалобно тянет Сухо, хлопая ящиками. — Эй, Шиын-а, ты не видел, куда делись тряпки?       Шиын видит тень: Сухо выпрямляется и поворачивается к ванной лицом. Шиын видит, но слишком поздно, что тусклый свет через прорезь шторы падает на его лодыжки. И на мокрый низ штанов.       — Ты издеваешься…       Сухо отдёргивает штору. Его руки вставлены в бока, локтям мешают, с одной стороны, шампуни, с другой — квадрат зеркала, и взгляд — по-матерински недовольный. Сухо красивый.       Шиын с облегчением вспоминает удары по животу.       — Я-а, — окликает Сухо — Ты не умеешь мыться, что ли?       Шиын не отвечает, только скатывается в воду ниже, и пена щекочет подбородок.       Цокнув, Сухо громко пододвигает корзину с одеждой и садится на неё (пластмасса прогибается, но чудным образом выдерживает). Он протягивает Шиыну шампунь. Шиын сглатывает камень в горле — он осознаёт, что ждал, чтобы Сухо остался здесь, с ним.       Он хочет попросить его уйти. Он хочет, чтобы Сухо остался.       — У меня не получилось снять футболку, — оправдывается Шиын.       — Болит? — Брови Сухо — болезненная трещина на безупречном лице, бережливо слепленном из полимерной глины. — Давай я помогу.       — Не надо.       — Стесняешься, да? — Сухо отчего-то мгновенно оттаивает. — Знаешь, мы переодеваемся на физру вместе. Я видел всё.       Шиын фыркает, и мыльный вкус жжёт язык, пена вздувается. Сухо смеётся над ним, смеётся по-доброму.       — Боги, вода-то ледянющая. — Сухо морщится и открывает слив. Он зачерпывает немного пены и сдувает её с ладошки. Сахарная вата липнет к стене.       Шиын завидует его беззаботности.       Сухо ни слова не говорит о красном цвете воды, хотя Шиын со всем своим вниманием смотрит на него в ожидании рокового слова. Вода уходит, а на сырой одежде задерживаются куски пены. Бьёт дрожь.       — Чёрт, прости, — непривычно тихо бормочет Сухо, настраивая воду. — Мы экономим, поэтому я налью поменьше, чем в прошлый раз.       Шиын не сопротивляется (он с ног до головы покрыт любопытством и ждёт), пока Сухо выдавливает немного шампуня на кончики пальцев, мочит волосы Шиына (вода бурлит в ушах) и промывает их.       Запах апельсинов. Запах Сухо.       Шиын закрывает глаза — не может не; по конечностям, как по шлангу, льётся тепло. Сухо аккуратен с его волосами, он старается, чтобы шампунь не попадал в глаза. Скребёт ногтями за ушами. Легонько сжимает корни волос. Шиын чувствует, что головная боль наконец-то растворяется, как шипучая таблетка на дне стакана.       — Чтоб ты знал, это не только в твоих интересах. — Он слышит мягкое ворчание сквозь гул воды. — Я не намерен объяснять бабуле, что за комок грязи замарал мою кровать. Или выслушивать с утра Ёнъи, у которой обязательно возникнет куча тупых вопросов. Серьёзно, она не постесняется задать тебе их прямо за завтраком.       Когда они решили, что Шиын остаётся на ночь?       Он мотает головой на повторный вопрос о том, не лучше ли будет всё-таки снять одежду.       — Как знаешь, зануда, — бубнит Сухо, прежде чем намылить руки и…       Коснуться тела Шиына. Вот так просто.       Шиын едва не подпрыгивает.       — Больно? — спохватывается Сухо.       Раны и в самом деле разъедает пузырями мыла, но… Шиыну больше странно. Намыленные пальцы легко, слишком легко скользят по предплечьям — всё равно что рыба в слоях воды или щедро смазанные лыжи по рыхлому снегу. Пальцам мало плеч, и они осторожно (не зная) переплывают на шею. Кончиками ныряют под отяжелевший ворот футболки, и Шиыну правда странно. Его не пытаются удушить, над ним даже не подшучивают, а просто… трогают шею. И ниже, быстро, скромно обмывая грудь, затем лопатки.       — Тебе нехорошо? Ты часто дышишь, — голос Сухо режется. Шиын не различает его лица — и хорошо. Наверное, он бы потянулся.       Он ужасен.       Движения Сухо массирующие, размешивающие натугу в мышцах, и Шиын чувствует острую благодарность, о которой не посмеет сказать.       Он расслабляется страшно, так, как нельзя, но всё равно испуганно распахивает глаза, когда пенная ладонь проскакивает под низ футболки и ложится на живот. Шиын промаргивается, видя, что на рабочей рубашке и штанах Сухо темнеют капли. Его лицо сосредоточено.       — Что? Только у тебя возникают эти пошлые мысли. — Он полушутя указывает на него пальцем. — Серьёзно, Шиын-а. Если ты не хочешь показывать, я не буду смотреть. Но прощупать на травмы нужно.       Шиыну тяжелее дышать, хотя температура воды не поднимается. Сухо чертовски прав — только в его, Шиына, голове плодятся безутешные, топкие мысли. Сухо прощупывает живот на признаки серьёзных увечий, лезет в органы, в кости, но Шиыну почти не больно. Ему почти хорошо.       — Щекотно, — выдыхает он, стоит мизинцу Сухо соскользнуть ниже пупка. Сухо скомканно извиняется. В отличие от него, Шиын не атлетичный: мягкие ляжки, мягкие руки, мягкий живот, внутри которого перемешаны органы. Нечем хвастаться.       Сухо пересчитывает рёбра со спины: если Шиын зажмурится, то сможет представить в этом объятие за талию. Он так и поступает. Становится плохо, особенно когда Сухо немного притягивает к себе.       Сухо совсем не торопится, но Шиын всё равно оказывается абсолютно не готов к его рукам на своей пояснице, кошмарно низко, над самым ремнём. Позвоночник непроизвольно гнётся, он — живой нерв, искрящийся провод, голодный змей. Шиын больно кусает язык, боясь обронить звук, который ещё больше его унизит.       Он быстро заставляет себя расслабиться, лечь в ладони и открыть глаза хотя бы на пару миллиметров. Зрелище пугает. Сухо изумлён, и Шиын на миг уверен, что он его разгадал, решил…       — Так больно?       Шиын практически смеётся. Сухо не похож на человека. Он знает, как осмотреть избитое тело, чтобы понять, не порвались в нём жизненно важные тросы, но не знает, каким средством обеззаразить царапину. Он наперёд просчитывает удары противников и ловко от них уклоняется, но не может считать грязный ход мыслей лучшего друга.       Но когда Сухо смотрит на Шиына, тот, сколько ни ищет, не может найти в его лице что-нибудь, напоминающее тревогу, что-нибудь, намекающее на искренность его вопроса. Сухо просто удивлён, и немало: глаза широко открыты, губы округлены, грудь мелко, часто дышит.       Шиын догадывается, что выглядит как загнанный заяц. И немного выглядит как Сухо.       Это случается — иногда. Иногда ему кажется, что Сухо всё же понимает. Разделяет, возможно. Когда они смотрят друг на друга беспричинно долго и не используют слова. Эти моменты — то самое слово (заглавие), которое Шиын не в силах прочитать. Знакомые с первых лет жизни буквы никак не складываются хоть во что-нибудь складное.       Шиын чувствует себя очень, очень слабым. Чувствует желание одним рывком затянуть Сухо к себе, в воду, и в то же время — полную, обезоруживающую неспособность это сделать.       Сухо всё ещё смотрит.       — Спасибо. Дальше я сам.       Воду засасывает в слив. Шиын смывает пену и выжимает одежду, пока Сухо, ничего не говоря, споласкивает руки, чтобы накинуть на голову Шиына махровое полотенце.       — Как будто собаку после прогулки помыл, — усмехается он, но что-то не так. Шиын позволяет ему вытереть свои волосы полотенцем, под которым тепло и чисто. — Ну, что будем с тобой делать?       Полотенце сдирают с головы, как пластырь, и открывается рана — Сухо, открыто рассматривающий Шиына. Влажная одежда стягивает тело Шиына как змеиная кожа.       — Боль проходит, — он не лжёт. — Я снова попробую переодеться. Принесёшь мне что-нибудь?       Ему совсем не характерны просьбы, особенно ласковые — но Шиыну просто нужно, чтобы Сухо ушёл.       — Ладно, — медленно кивает Сухо. — Оставь грязные вещи в ванной, я разберусь.       С этими словами он выходит за дверь, и Шиын наконец-то разрешает мурашкам поползти по спине от роскошной фантазии: он не справляется с ремнём, и Сухо помогает ему. Пока Шиын стоит в ванной, они становятся примерно одинакового роста, и Сухо робко отводит лицо в попытках расстегнуть скользкий ремень.       Сухо сложно смутить — Шиын бы хотел.       Умница.       Сухо коротко заглядывает ещё через пару минут, чтобы оставить комплект домашней одежды: его футболка с названием безызвестной группы, штаны мальчишечьего кроя, но, судя по длине, явно принадлежащие Ёнъи, и нижнее бельё. На переодевающегося Шиына Сухо не смотрит и больше не предлагает своей помощи.       Они оба знают, что Шиын всегда всё может сделать сам.       В комнате становится более свежо и чисто. Гладь стола прибрана, учебники — в стопке, на полке; кровать застелена, пускай на скорую руку, а гитара спрятала нос. Сухо приветствует Шиына маленькой улыбкой, свет лампы придерживает его за левую щёку, жёлтой лужей растекаясь от скулы и до шеи.       Шиын неловко топчется, стоя в его футболке.       Перед Сухо всё ещё раскрыта аптечка. Вглядываясь, Шиын неслышно продвигается вперёд.       — Эту. — Он берёт небольшой белый тюбик. — Думаю, я ушиб задние рёбра. Это должно помочь.       Сухо не нравится, что он говорит. Тем не менее Сухо отбирает мазь — мазь, что врач часто выписывала Шиыну в детстве, когда его слабое тело обсыпа́ло синяками от каждого соприкосновения с дверным косяком — и хлопает по одеялу перед собой.       Будучи ребёнком, Шиын неумело изгибался, замазывая лопатки самостоятельно. Никто не помогал ему в этом.       Сухо второй раз пробирается под футболку — Шиын изо всех сил не гнётся в спине. Клейкие касания прижигают прохладой.       — Здесь?       — Пониже.       Слова даются Шиыну непросто: ванная разварила его, и он сам себе напоминает дымящийся комок риса, который тяжело захватить палочками.       Сухо включает какой-то подкаст, суть которого не достигает ушей Шиына. Сухо не любит находиться в тишине; Шиын — тихий. Разбитый экран маленького, старого телефона Сухо вещает что-то о глобальном потеплении.       Со спиной Шиына что-то не так. Ему не больно. Но весь позвоночник словно прошивают толстой иглой: ему хочется дёргаться от каждого шевеления позади себя. Ни то щекотка, ни то предчувствие опасности — но что-то сильное, очень нервное отдаёт затылок, под уши. По нему точно импульсами поступает ток.       Сухо лишь мажет ему середину спины. Лишь невесомо трогает задумчивым дыханием шею.       Лишь смещает ладонь на бок. Сжимает.       Это ошеломляет. Шиына покидает сдавленный звук, которого он никогда от себя не слышал. И моментально бросает в жар. В жесте Сухо отражается почти собственничество, почти несдержанность, почти злоба.       В гнилом животе будто два кулака выжимают органы, точно тряпку.       — Что ты делаешь?       Шиын не осмеливается оглянуться, только сдвигает подбородок правее, чтобы зацепить кусочек лица Сухо. Сухо угрюм.       — Ты ведёшь себя странно, — тихо говорит он. Лампа светит ему в затылок, и лицо — сплошная чернота.       «Ты тоже». Вот что хочется сказать.       Сухо тянет Шиына за таз, на себя. Шиын поворачивается наполовину.       — Что с твоими зрачками? — спрашивает Сухо, жуя губы. Шиын обухом взваливает на них свой взгляд. — Шиын-а.       Он устал.       — Они заставили меня проглотить какие-то таблетки. Я пробовал прочистить желудок после драки, но ничего не вышло.       У Сухо проступают желваки. Под футболкой он держит Шиына так крепко, что больно.       — Почему… — Сухо мало слов. Он звучит как чистая, вымученная забота. — Чего они хотели?       Шиын неуклюже поворачивается к Сухо. Он чувствует, что должен сделать усилие над собой и рассказать, потому что… Так поступают друзья. Потому что глаза Сухо лучатся ожиданием, просьбой.       Ладно.       Шиын освобождается от прикосновений. Его лицо остаётся невпечатлённым:       — Они считают, что мне нравятся мужчины. Что моё лицо женское, моё имя женское. Что я получаю хорошие оценки, потому что заглатываю член школьного директора.       От грубых слов Сухо перегорает как лампочка. Лампочка, мягко освещающая постель. Лампочка гирлянды, зажатой дверцей шкафа. Лампочка в животе, что светится и печёт, грозясь лопнуть и распороть моток кишечника.       Шиын просто повторяет услышанные слова.       — Они пытались меня раздеть, чтобы понять, мальчик я или девочка. Они хотели меня…       — Я понял, — перебивает Сухо. Он как никогда мрачен. — Ну, пока как петушары поступают только они.       Глаза Шиына пристальны, но безэмоциональны. Сухо виновато прикусывает угол губ. Неудачная шутка.       Правда в том, что Шиын всегда считал, что наказание должно быть честным. Если ты сломаешь руки моему любимому человеку, то я сломаю тебе две. Если ты — пидор, дырка, умница, то, получив удар, справедливо подставь другую щёку.       — Ты же знаешь, что это всё бред, — наконец, Сухо находит слова. Они ужасно неподходящие. Но Шиын представляет, как люди типа Сухо относятся к людям типа Шиына. — Надеюсь, ты преподал им урок.       У Сухо справедливость иного толку: Сухо воспитан бабушкой, трудом и боями на ринге — ненастоящими боями, где следят за правилами и пожимают друг другу руки в конце. Сухо не любит жестокость. Но сейчас Сухо желает, чтобы Шиын избил тех отморозков, чьи грязные рты говорили чистую правду.       Шиын злится.       Он желает Сухо. Он открещивается от этого. Он обижен, как ребёнок.       — Они говорили про тебя. — Злоба придаёт ему смелости, делает голос жёстче, глаза — ярче. Но не трогает лица. — Они видели нас, потому что ты постоянно ходишь со мной. Они сказали, что ты трогаешь меня, как свою шавку. И что я выгляжу как верный пёс, когда смотрю на тебя.       Сухо больно, и Шиына от этого тошнит.       — Я… — Сухо отстраняется. — Я буду осторожнее. — Ночь проглатывает его обещание. — Ты из-за этого так расстроился? Ты же знаешь, что мы не такие.       Шиыну хочется Сухо ударить, испортить гранёную скулу, сорвать лакомый кусочек губы.       — Ты никогда не спрашиваешь, да? — Ото льда в собственном голосе ломит зубы. Шиын не будет договаривать, не сможет: Сухо не спрашивал, когда стал ломиться в его жизнь, когда без разрешения превращал себя в друга или когда касался везде, при всех — не спрашивал. У Сухо всегда всё было легко.       Его «легко» — Шиыново «сложно».       Из-за Сухо он становится другим, и это невозможно пугает.       — Что? Что я сказал не так? — Сухо в тревоге тянется навстречу; оказывается, Шиын плачет. Это так сильно злит.       — Ты правда не понимаешь? — Шиын не сопротивляется, когда Сухо торопливо скатывается перед ним на пол, но смотрит в его глаза с мёртвым, усталым гневом. Они никогда не ссорились и даже больше — никогда не разговаривали так серьёзно, как сейчас. — Тебе и правда стоит подтянуть свои знания, Сухо-я.       Шиын не знает, откуда берётся этот яд. Вернее, почему он больше не в состоянии его удерживать. Яду много лет: по капле падало с каждого отцовского прощания, с каждой жвачки, прилепленной на школьную форму, и с каждого дня рождения, пропущенного матерью. Но раньше Шиын без труда с ним справлялся.       Шиын много знал — про мировые войны, про физические законы, про квадратные уравнения — и очень многое не знал о: радости, предвкушении, благодарности, тяге, тоске по кому-то, желании помочь, желании быть беспомощным…       А Сухо…       — Я не думал, что тебя это так заденет. — Теперь Сухо собирает себя заново, закрывает пробоины в виде блеска глаз или шершавой теплоты костяшек, собирающих груздья слёз. Он серьёзнее, резче.       — Ты даже не понимаешь, о чём я говорю, — Шиын практически улыбается, едко и гадко.       — Да, потому что я тупой и не вижу дальше своего носа, я понял.       Сухо смотрит на Шиына так, как смотрел на Кильсу. Шиын всё ещё хочет его целиком и полностью — со всем гневом, задетой сердцевиной и наросшей иглами бронёй. <tab<Пускай Сухо его поцелует или ударит. Нагрубит или подомнёт под себя.       — Если бы я мог это контролировать, этого бы не было, — Сухо утыкается языком в щёку. — Я виноват. Виноват, окей? А ты чертовски грубый под этими таблетками. Ложись спать.       Шиын больше не может игнорировать слёзы и жмурится, но тут же вновь притворяется, что его щёки не на вкус как соль. Подбородок щекочет от нависших слёз, они тянут вниз, как спелые виноградины — тонкую лиану.       — Что контролировать? — Он комкает тёмно-серую штанину. Заплакал штаны Ёнъи.       Когда Шиын вообще последний раз плакал?       — Можно и не издеваться. — Сухо морщится. Разговор ему противен. — Раз надо, я не буду больше к тебе приставать.       — Дело не в этом, — шепчет Шиын разочарованно.       — А в чём? Просто в том, что мне нравятся не только женщины? Что ж, я это вроде как не выбирал.       Сухо похож на дворовую собаку, рядом с которой невольно напрягаешься: не знаешь, оскалится она или нет. Сухо похож на дворовую собаку, которая скорее заластится.       Шиыну заложило уши, но он знает, что не ослышался. Разум холодеет, трезвеет, проясняется.       — Не выбирал, — глухо повторяет Шиын.       Заплаканный, он приковывает к уязвлённому Сухо тяжёлый взгляд. Сухо сидит на одном колене и тарабанит пальцами по бедру. Наконец, от полного выдоха лёгкие сужаются до размера раскалённой лампы, сознание — до размеров галактики. Это привлекает внимание Сухо и до чего же он…       — Я сейчас сделаю очень глупую вещь, — предупреждает Шиын.       — Вау, ты и такое умеешь, — невесело буркает Сухо. С фотографий на шкафу на Шиына глядит Сухо улыбчивый, прямой, открытый. Нутро дрожит — физически, промеж рёбер. Не дышится.       — Закрой глаза.       Сухо с вызовом выгибает бровь. Шиын знает, что он смешон, наивен, непоследователен и ещё сотня производных уничижительных прилагательных. На месте Сухо любой бы давно выставил Шиына за дверь. И Сухо стоит это сделать.       — Закроешь? — уже неувереннее произносит Шиын. Сухо отчего-то чопорно выдыхает — и слушается, но со смесью несочетаемых чувств на лице. Будто он хотел бы не поддаваться просьбе, но не может это сделать.       Шиын разом теряет остатки смелости.       Шиын бы никогда не сделал этого при других обстоятельствах. Его обычно воспалённый мозг сегодня стал мягким пластилином, но мысли прозрачные, привычные, разве что самую малость взбухшие. Даже таблетки не берут закалённый, тренированный, цепкий разум, но действуют на тело. Место нервов занимают трухлявые ворсистые верёвки, место мышц — желейность, место крови — пух. Это похоже на парение.       Скрип кровати — или чего-то внутри, — когда Шиын самую малость склоняется вперёд. Слышно, как сосед Сухо роняет что-то тяжёлое. Слышно назойливый стук сердца в ушах. Многообразие шума кружится у отяжелевшей головы, несмотря на то, что в комнате давно тихо; лишь телефон Сухо, случайно накинутый одеялом, ещё покашливает в динамик.       Шиын наклоняется, и наклоняется, и наклоняется — до тех пор, пока между лицами не остаётся расстояние меньше ладони. Он не дышит, чтобы не испугать Сухо близостью — брови того чуть нахмурены, губы сжаты, глаза беспокойно мечутся под веками.       — Не открывай, — выпаливает Шиын, и Сухо замирает. Черты его лица резко разглаживаются в чистый лист.       Он догадывается. Постепенно осознаёт, что Шиын хочет сделать, — и грудь Сухо вдавливается от лихорадочного выдоха.       Сухо не отстраняется.       Шиына накрывает холодной волной. Он придавливает Сухо к месту глазами, анализирует, раскусывает, как геометрическую задачку. Какой нужен угол? Как его найти?       Брови Сухо становятся мягче. Пальцы неестественно застывают. И по вздрагиванию футболки Шиын может подсчитать его пульс.       Наверное, его собственный пульс и так слышно.       Сухо ждёт. Просто ждёт — у Шиына сжимается горло. Сухо ведь знает, что будет, так почему не отстраняется? Почему позволяет смешать их дыхания?Шиын так низко, что ощущает тепло, излучаемое кожей Сухо. Он не готов. Всего слишком много: заглушённых неровных выдохов, сглатываний, затаившегося в ожидании шороха.       Сухо быстро-быстро проходится языком по нижней губе. Шиын несдержанно выдыхает ему в рот.       Он даже не знает, как это делается.       Сухо подаётся вперёд.       Это движение — всё равно что ветер, ворвавшийся в распахнутое окно. Или дверь, слетевшая с петель. Или…       Голова Шиына пустая.       Сухо не целует. Он толкается носом в нос, так же судорожно и нетерпеливо, как делает всё остальное. Но это хуже, чем поцелуй: Шиын вот-вот снова пустит щёлочь из глаз. Плечи сдуваются, как воздушный шар, Шиын наваливается лбом на лоб Сухо, пару раз щекоча его кожу ресницами. Губы раскрываются сами — слишком медленно и широко. Замирают. Пыхтя носом (Шиын столько раз слышал этот звук после утренней пробежки, но ни разу — так рядом), Сухо магнитится открытым ртом навстречу, но не касается, и секунды тянутся, как горячий плавленный сыр, как арбузные жвачки, без которых Сухо не выходит из дома, или как слюна, капающая с разбитого рта противника. Ничего не происходит.       Они несколько раз случайно касаются губами — очень вскользь, от волнения, и этого царапающего ощущения, этого арбузного вкуса хватает по горло. Шиын не сможет.       Сухо целует его сам, опаляя жаром ноздрей.       Это приятнее, чем Шиын ожидает. Более влажно, долго, крепко. Сухо пьёт из него сок. У Сухо мягкие, скользкие губы, и Шиын совсем не знает, что с ними делать. Он горбится с послушно обмякшим ртом и тихонько подтаивает.       — Шиын-а, — шелестит Сухо, с трудом отлепляясь; в середине чужого имени его голос пропадает насовсем. Сухо кладёт руки Шиыну на колени, и коленные чашечки дребезжат.       Шиын-а.       Ответом служит поцелуй — гораздо более застенчивый и корявый. Шиын очень старается. Он зажимает губы Сухо по очереди, медлит, пробует. Сухо бормочет прямо в поцелуй:       — Ты громко думаешь. — Он даёт им немного (совсем чуть-чуть) пространства для воздуха, сияющий и розовый. Шиын крупно вздрагивает, когда Сухо надавливает пальцем на его лицо под скулой. На тиски челюсти. — Придётся расслабиться.       — Не знал, что ты профессионал. — Шиын едва шевелит губами, чувствуя на них влагу не своей слюны.       — Теперь знаешь. — Смешок Сухо тоже нервный. — Давай.       Он суетливо кладёт руки Шиына себе на шею: Шиын чувствует быструю, сильную жилу пульса, и давит на неё большим пальцем, потому что хочет. Сухо сипит.       — Прости, — безразлично извиняется Шиын. — Вот что бывает, когда я не думаю.       Сухо смотрит на него — удивление сменяется озорством, что плещется на дне его глаз вместе с бликами света.       Сухо тянется к Шиыну. Опять.       В этот раз Шиын отвечает сразу, и от этого у Сухо неожиданно сбивается дыхание. Шуршит одежда. Скрипит кровать. Шиын старательно расслабляет губы — и не зажимает ими, а прихватывает; повторяет себе, что Сухо не уйдёт.       Ему щекочет губы и кончик языка — он их плохо чувствует от пережатых нервов. Шиын бездумно проталкивает язык вперёд. Сухо принимает его судорожно, сминая нос Шиына своим и врезаясь в его колени.       Шиын их немного разводит, подпуская к себе. Маленький, восторженный и очень отзывчивый звук Сухо передаёт с языка на язык — губы вибрируют, резонируют от него, и Шиыну не хватает сил, но он нагло тянет Сухо на себя и вылавливает из него очередной тихий, удивлённый звук.       Шиын ложится на продавленную годами кровать. Под ухом жужжит чьим-то голосом мобильник Сухо, и Шиын, слепо нащупывая его в складках одеяла, раздражённо выключает. Сухо смотрит на него сверху, опираясь на вытянутые руки.       — Что? — Шиын всеми силами придаёт лицу нормальный вид, но, пожалуй, он выглядит так же ужасно, как Сухо: мокрый свет ресниц, примятые волосы и пунцовые уши.       Сердце сжимается.       Сухо мелко встряхивает головой и опускается на локти. Вес его тела слишком близко, чтобы у Шиына не поджался живот.       — Ничего. Ты милый.       И тогда Шиын понимает, что это всё ещё Сухо. Сухо, который спит каждый урок истории и угощает конфетами детей клиентов из доставки, Сухо, который никогда не завидует, всегда довольствуется малым и добывает себе счастье сам. Сухо, рот которого очень, очень влажный… Сухо, Сухо, Сухо…       Он называл Шиына милым много, много раз, но это всё равно оказывается равносильно удару под дых.       Теперь, импульсивно утянув Сухо на кровать, Шиын жалеет. Он не знает, что делать.       Сухо стирает свою улыбку в новом поцелуе. И в ещё одном, и в ещё. В Сухо что-то меняется — его рот становится слабее, медленнее, нежнее, прямо как талый шоколад. Шиын завидует этой размеренности: его по-прежнему колотит, скручивает дыхание.       — Боже. — Ухмылка Сухо довольная и светлая. — Ты такой жадный, знаешь?       Шиын знает. Жадный, грубый, эгоистичный.       — Эй, — зовёт Сухо, просто чтобы поцеловать: сначала рот, потом, смазанно, его край, линию челюсти. Шиын глядит в потолок, пожелтевший от света лампы, и его руки бесцельно ложатся вдоль тела.       Сухо останавливается, приподнимается, всматривается. Шок отражается на его лице.       — Чёрт… Прости. Я подумал…       Сухо пытается угадать эмоции Шиына по его лицу, но на нём как всегда ничего не написано. Приходится говорить.       — Всё в порядке. — Фраза так часто бытует на губах, что понемногу теряет смысл.       — Мне остановиться? — Сухо хмурится.       «Не смей» рвётся наружу, но Шиын его проглатывает. Он хочет, чтобы Сухо перестал. Он хочет, чтобы Сухо никогда не прерывался.       — Я… — Шиын вновь сглатывает. Что с ним не так? Почему Сухо его целует? — Я не знаю.       Сухо поджимает губы. Его взгляд встревоженно перебегает от одного глаза Шиына к другому. Шиын задаётся вопросом, что же происходит в его голове — такой же ли хаос, как у него?       Сухо больше не целует его губы.       Но, ложась сбоку, подпирая щёку основанием ладони, щурясь от света лампы, он осторожно ерошит Шиыну волосы. Шиын прикрывает глаза. Неторопливые пальцы разделяют пряди по пробору. Шиына придавливает к кровати свинцовая усталость, и он готов провалиться в сон к моменту, когда пальцы Сухо соскальзывают на лицо. Шиын даже не в силах нахмуриться.       Дыхание Сухо замедляется. Едва касаясь, он проводит линию по носу Шиына. По бровям. Тонкая полоска прикосновения на щеке. Отпечаток большого пальца на подбородке. Очерчивание контура губ.       Что-то из этого, возможно, Шиыну видится в полудрёме. Его конечности подрагивают, предупреждая о скором сне.       — Я сейчас усну. — Ему стоит нечеловеческих усилий двинуть ртом, отяжелевшим, как булава.       — Спи, — рассыпчато говорит Сухо, и Шиына тянет на этот голос, как мотылька на свет. Хорошо, когда мысли становятся тише в преддверии сна. Шиын больше не слышит их и тычется лбом куда-то Сухо в грудь. В макушке горячо: Сухо зевает ему волосы.       Вот так вот запросто.       Когда Шиын был таким маленьким, что и не вспомнить, когда родители ещё общались друг с другом и с самим Шиыном, была одна вещь, которую он не никогда не вспоминал. Уставшая после работы мама засыпала рано и, пока от её бдительности можно было укрыться, отец разрешал Шиыну смотреть с ним кино допоздна. Шиын отчаянно старался по-взрослому долго не спать и следить за меняющимися в телевизоре картинками, но конечности спадывали с дивана, в глазах туманилось, ощущение близкого сна напоминало полёт. И тогда Шиын действительно взлетал. Сквозь сон он чувствовал, как его маленькое тело свивается в углублении отцовских рук, и как он парит, не умея открыть глаза. Отец относил его в кровать и накрывал холодным одеялом. Несколько раз Шиын специально притворялся спящим, чтобы полететь.       Сухо перекладывает его на кровати по-человечески, чтобы голова на подушке, а одеяло на плечах. Не холодное — тёплое, нагретое телом Сухо, пропитанное его запахом. Шиын снова маленький, но его уже не нужно никуда нести. Он на своём месте.       Скрипнувшая вмятина матраса подсказывает, что Сухо садится рядом. По какой-то раздражающей причине он не ложится под одеяло и не заканчивает этот долгий, утомительный день.       — Я не хотел, чтобы тебе досталось из-за меня, — он мямлит. — Прости.       Шиын думает. По крайней мере, старается.       — Это не то, — всё, что он может связать вялыми губами, даже не разъединяя век. Шиына не гложет драка.       — А что тогда? — Сухо звучит практически обречённо. — Шиын-а.       Каким-то образом это имя, эта интонация — всё в нём содержит больше, чем любой прямолинейный вопрос.       — Ты, — выдавливает Шиын на выдохе.       — Я?       — Ты. Ты…       Ты делаешь меня другим. Я не умею быть другим. Что нужно делать со всем этим светом? Излучать? Поглощать? Это ведь самая настоящая слабость. Шиына воспитывали не так.       Он вспоминает незнакомое, гордое лицо матери, ничем не похожее на его собственное. Вспоминает избитое лицо обидчика, настолько опухшее и жидко-бордовое, что непонятно чьё: Ёнбина, Доксу, пары идиотов из первой школы. Вспоминает формально-вежливые, поощрительные улыбки учителей. Отцовское похлопывание по плечу, которого не было.       Они ведь даже не ждут от него ничего. Родители не ждут внуков, учителя не ждут его хороших оценок. А Шиын зачем-то старается. Ему важно быть нормальным — вдруг в один день мир тоже станет таким?       — Так я — что?       Шиын открывает глаза, сразу жалея об этом. От открытости, вины на лице Сухо становится больно.       — Ты очень хороший, Сухо, — Шиын вздыхает. Ты меня ждёшь.— Ложись.       Сухо теряется.       — Бабуля может утром зайти. — Он причёсывает волосы ладонью и ярко морщится. — Или Ёнъи. Прости.       — Перестань извиняться, — раздражённо прожёвывает Шиын. Он тянет руку, чтобы обернуть ей колено Сухо, и странно, но легко быть тем, кто трогает первым. Кто уделяет всё своё внимание. Кто помогает без раздумий. Кто ждёт мимолётного взгляда, сообщения, предложения. Кто чувствует.       Может быть, Шиын и этому научится.       Сухо роняет взгляд на своё колено и глазеет так, будто у Шиына на руке шесть пальцев. Будто произошло что-то невероятное.       Оно и правда происходит — Шиын наконец-то позволяет себе присмотреться к Сухо. Так, наверное, падает желтизна света, но он видит в нём сразу всё. И не свойственные Сухо розовые круги на щеках, и трепетание ресниц, и дрожащую грудную клетку.       Сухо сложно смутить, но ведь… Шиын это делает. Не зная того, заставляет прятать околдованные глаза и заедать буквы в словах. Шиын вспоминает, как Сухо смотрит на остальных, и не может припомнить ничего похожего на то, как Сухо смотрит на руку Шиына, греющую его колено через ткань штанов.       Он достаточно внимательный, чтобы досконально знать Сухо в деталях. Но при этом не видеть целой картины. Шиын чувствует себя очень маленьким и очень глупым.       — Ты тоже, — думает или озвучивает он. Тоже меняешься.       Сухо, кажется, забывает, что к руке Шиына прилагается и его голова — он поднимает взгляд оробело. И долго его не отнимает. Сухо краснеет, как раньше не умел. Как Шиын научил его.       Завтра, возможно, когда сил будет больше, он снова его поцелует. Возможно, ему не хватит храбрости. Возможно, Сухо отпрянет. Это на самом деле не так важно.       Наконец, Сухо фыркает; крайне недовольно.       — Бип-бип, — кривляется он, — или на каком вы там, инопланетяне, языке общаетесь… Слушай, Шиын-а, то, что у тебя половина тела в синяках, ещё не освобождает от утренней тренировки, усёк? Ты ещё сто раз пожалеешь, что остался у меня, потому что ровно в шесть утра я вытолкаю нас из квартиры и…       Сухо ещё что-то тараторит. Шиын вкладывает последние силы в рывок рукой, и вот резко замолчавший Сухо тоже на своём месте: рядом с Шиыном, неловко растянувшийся и на подушке, и на его плече.       В конце концов, Сухо возобновляет свою бестолковую трель, более тихую, калейдоскопную, и Шиына обволакивает сон.       В конце концов, свет гаснет.