I Never Wanted

Она никогда не хотела детей. Ни разу не испытывала к ним тяги, и сама мысль о материнстве казалась смертным приговором… а может, чем-то еще хуже. Так что она должна быть довольна, верно? Уэнсдей крепко сжала кулаки, сминая ткань платья до потери формы. Ее взгляд, прикованный к полу, — попытка заглушить бурю мыслей и эмоций, захлестнувших с головой. Дверь в палату приоткрылась, и далекий голос врача наполнил пространство инструкциями, которые она не слушала. Матрас рядом с ней прогнулся, вырывая из транса. Едва повернув голову, она увидела знакомые ноги в поношенных джинсах, покрытых пятнами пастельной краски. Пальцы сжались еще сильнее. — Как ты себя чувствуешь, детка? — мягко спросил Тайлер, осторожно протягивая руку, чтобы прикоснуться к ней. Она вскочила, не дав его пальцам коснуться кожи. — Не называй меня так, — ледяной, почти режущий голос. Первые слова, которые она ему сказала. Уэнсдей стремительно направилась к выходу, слыша, как Тайлер спешно идет следом, неся ее сумки и небольшой чемодан с вещами. В отражении хромированных дверей лифта мелькнули их силуэты. Тайлер все еще в той же одежде, что и вчера: белая футболка, забрызганная кровью, темно-синяя толстовка с капюшоном и поношенные джинсы. Желудок болезненно сжался. Она отвернулась. — Тебе нельзя ходить, — сказал Тайлер, когда двери лифта закрылись. — Врач сказал… — Мне плевать, что он сказал. — Уэнсдей… — его голос мягкий, почти умоляющий. — Не говори со мной так, — резко оборвала она, стиснув зубы. Дойти до машины оказалось нелегко, но поездка домой стала еще большим испытанием. Уэнсдей чувствовала на себе взгляды — короткие, украдкой, словно Тайлер ждал, что она сломается. Но он должен был знать, что этого не произойдет. Она ведь довольна, верно? Уэнсдей напрягала каждую мышцу. Ее тело превратилось в неприступную крепость, а взгляд твердо уперся на дорогу. Когда они вошли в квартиру, в которой жили уже несколько лет, она сразу направилась в спальню. Опустившись на кровать, Уэнсдей закрыла глаза. — Я приготовлю поесть. Ты хочешь что-то? — спросил Тайлер. Ответа не последовало. Даже не глядя, она чувствовала тяжесть его разочарования. То, как он опустил глаза в пол, как погасла улыбка, так и не появившись. Слезы ярости подступали, жгли веки, но Уэнсдей не позволяла им пролиться. Она уже видела это обманчивое поведение Тайлера прежде. И не хотела видеть снова. Первый раз — два года назад, когда врач сказал, что плод не развивается, и требуется вмешательство. Гинеколог оставила их наедине с экраном, где зияла безжизненная пустота матки. — Ты в порядке? — тогда голос Тайлера дрогнул. Он смотрел на нее с той же нежной жалостью, ласково провел ладонью по щеке и заверил, что все будет хорошо. Второй раз — спустя пять месяцев. Они даже не знали о беременности, пока сильное кровотечение не привело их в больницу. Врач сказал, что потребуется выскабливание. Уэнсдей не потребовалось долгих объяснений, чтобы понять случившееся. С застывшим сердцем она внимательно наблюдала за Тайлером. Сначала — удивление. Потом — неверие. Наконец — боль. — Это был самопроизвольный выкидыш, — сказал врач. — Мы ничего не можем сделать. Слезы наполнили глаза Тайлера, его плечи бессильно опустились под тяжестью произошедшего. Он опустил взгляд, прочистил горло и спросил едва слышно: — Но… с Уэнсдей все будет в порядке? Врач кивнул, и Тайлер снова пообещал ей, что все наладится. Уэнсдей перевернулась на бок, пытаясь подтянуть колени к груди, но все еще выступающий живот не позволил так сделать. Не задумываясь, она положила на него руку, убаюкивая своим горем. Все не в порядке. Тайлер не в порядке. Они не в порядке. Прошлой ночью, когда Тайлер думал, что она спит, Уэнсдей приоткрыла глаза и увидела его. Он сидел на диване напротив ее кровати. Его руки закрывали лицо, приглушая рыдания, а плечи содрогались в безудержных судорогах боли. Он выглядел потерянным ребенком. Она хотела подойти к нему, утешить, сказать хоть что-то, что могло бы облегчить его страдания. Но чувство вины вдавило ее в матрас сильнее любого успокоительного. Потому что, даже если Тайлер никогда не произнесет этого вслух, Уэнсдей знала правду: вина только на ней. Закрыв глаза, она притворилась, что не слышит его душераздирающие всхлипы, сжимающие ей грудь. Дверь спальни открылась. Тайлер молча поставил тарелку с сэндвичем на тумбочку и опустился на колени рядом с кроватью. Уэнсдей почувствовала тень его руки над своей головой, но в последний момент он передумал. Глубоко вздохнул, поднялся и ушел. Он не коснулся ее лица. Не сказал, что все будет хорошо. Живот болезненно сжался, и Уэнсдей крепче обхватила его руками. Крик застрял в горле, но она, с трудом сглотнув, заставила его раствориться. Утром Уэнсдей проснулась онемевшая и холодная. Тарелка с сэндвичем все еще стояла на тумбочке, а сторона постели Тайлера оставалась пустой. Уэнсдей опустила взгляд, затем медленно сползла с кровати. Открыла кран в ванной и, не торопясь, разделась, не отводя глаз от своего отражения. Грудь все еще оставалась налитой, а пятимесячный живот — твердым и выпуклым, как насмешка над ней и ее глупостью. Но она не хотела детей. Значит, все в порядке. Верно? Повернулась боком, провела рукой по животу, который совсем недавно был плоским. Неделю назад Тайлер сам стягивал с нее одежду, любуясь ею перед тем самым зеркалом. Опустился перед ней на колени, осыпая выступающий живот благоговейными поцелуями. — Ты смешон, — сказала она тогда, едва заметно улыбнувшись. Он лишь ответил еще одной серией поцелуев, затем обнял ее за ноги. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Как сильно люблю вас обоих, — поправился он, опустив взгляд, оставляя еще один поцелуй на ее коже. Но Тайлер ошибался. Она видела в его глазах — он тоже чувствовал, как их сердца переполнялись любовью, грозясь того гляди разорвать грудную клетку. И ей хотелось, чтобы это чувство росло и росло, пока не поглотит их целиком. Но чем сильнее надежда, тем болезненнее разочарование. Посмотрит ли он когда-нибудь на нее так же? Нет. Сможет ли простить ей то, что она лишила его семьи, о которой он так мечтал? Нет. Уэнсдей медленно погрузилась в теплую воду и закрыла глаза. Воспоминания о последних двадцати четырех часах вихрем проносились в голове. Похищение. Погоня. Авария. Уэнсдей посмотрела на свои запястья — покрасневшая кожа на них до сих пор горела от металлических оков. Спина ныла от огромных гематом, растянувшихся от лопатки до поясницы. В памяти вспыхнуло, как голова ударилась о стекло машины, как все вокруг стало далеким, размытым, чужим, а звон в ушах заглушил остальные звуки. Она тогда выползла из-под обломков, но Гидеон схватил ее за волосы. — Куда ты собралась? — с ухмылкой прошипел он, рывком прижимая к себе. — Хайд внутри тебя принадлежит мне. Не забыла? Уэнсдей хотела бросить ему в лицо проклятье, но из горла вырвался лишь резкий вскрик. Теплая липкая влага стекала по ее ногам. «Нет», — отчаянно подумала она. — «Только не снова». Лезвие ножа холодно скользнуло по животу, кислое дыхание Гидеона коснулось ее уха. — Это ведь ты сказала мне найти своего собственного Хайда, не так ли? — Этот тоже мой, — процедила она сквозь зубы. Под ее ногами образовалась лужа крови, ледяной холод пробирал до костей. — Не стоит быть такой жадной, Аддамс. Это была моя ошибка. И да, это действительно была его ошибка. Тайлер уже был там. Разрывая всех, кто стоял на его пути. Гидеон только крепче вцепился в нее, вонзая лезвие глубже. По коже потекла тонкая струйка крови. Хайд застыл. Его налитые кровью глаза наполнились яростью и отчаянием. Видеть столь великолепное существо, парализованное страхом и неуверенностью, было невыносимо. Уэнсдей поймала его взгляд, и сердце болезненно сжалось. — Еще один шаг, и я вырежу этого ребенка прямо сейчас, — крикнул Гидеон. Хайд издал жалкое рычание. Живот Уэнсдей пронзила судорога боли. Но Гидеон не учел одного — ее отец тоже был здесь. Маленький серебряный нож прорезал воздух и вонзился Гидеону между глаз. Кровь брызнула на Уэнсдей, когда его тело рухнуло позади. Она упала на колени. Слишком поздно. Она знала это. Стиснула зубы так сильно, чувствуя, как внутри все рушится. Она должна была наслаждаться этой болью, но ощущала только беспомощность. Нет. Нет. Пожалуйста, нет. Уэнсдей не помнила, как они приехали в больницу, как ее в срочном порядке увезли на операцию. Помнила только операционную. Маску с анестезией. Нет… не снова. Когда она очнулась, ей не нужно было спрашивать. Отчаянные, безутешные, разрывающие сердце рыдания Тайлера сказали все без слов. Она хотела прикоснуться к животу, но не стала. Бессмысленно. Там пусто. Уэнсдей покачала головой, отгоняя воспоминания, и опустилась ниже в ванну. Вода полностью поглотила ее. Выдавив воздух из легких, надеялась избавить от стеснение в груди, но тяжесть не исчезала. Давление воды росло, а вместе с ним и желание остаться здесь навсегда. Одевшись, она помедлила, прежде чем выйти из комнаты. По ту сторону двери ожидал Тайлер с молчаливым обвинением во взгляде. Уэнсдей сглотнула, собрала все свое мужество и вышла. В квартире царила тишина. В углу по-прежнему громоздились коробки с вещами. Взгляд невольно скользнул в сторону обустроенной детской. Старинная колыбель семьи Аддамс. Бесконечные качалки и игрушки, которые Тайлер нашел на каком-то сайте. На кухне она поставила кофе вариться, затем налила две чашки. Движения были медленными, нарочито осторожными. Каждый шаг в сторону гостиной напоминал пересечение невидимого порога, медленное приближение к неизбежному. Все кончено. Все разрушено. Она читала, что многие пары не выдерживают потери ребенка. Это был их третий раз. После этого не выживают. Единственное, что им остается — разорвать все сейчас, прежде чем они окончательно не уничтожат друг друга. Никогда не хотела влюбляться. Никогда не мечтала о браке. Никогда не желала детей. Повторяла она эти слова про себя с каждым шагом. Тайлер спал на диване. Сон — тревожный, дыхание — сбивчивое. Его глаза опухли, ресницы были еще влажные от слез. Уэнсдей стояла над ним и смотрела на израненного, сломанного человека, чувствуя, как внутри все сжималось до боли. Она больше не проснется рядом с ним. Никогда не запустит пальцы в его кудри. Не почувствует его шепот на своей коже. Сегодня она причинит ему боль в последний раз. Так будет лучше. Взгляд упал на журнальный столик, где все еще лежал план их нового дома. Рядом — эскизы детской, нарисованные Тайлером, и список имен, из-за которых они так долго спорили. Уэнсдей взяла бумаги и разорвала их на части с медленной, безжалостной решимостью. Теперь они не нужны. В одно мгновение все потеряло значение. Звук рвущейся бумаги пронзил тишину, острые, порванные края врезались в сердце глубже, чем когти. Дыхание сбилось, застряло в горле, будто она тонула. Тайлер накрыл ее руки своими. Уэнсдей замерла. У нее перехватило дыхание, когда она встретилась с ним взглядом — затуманенным, покрасневшим от слез, но твердым. — Тайлер, я… — слова рухнули в бездну, не успев сорваться с губ. Между ними на полу валялись обрывки их будущего. Обвиняющие. Безвозвратные. Уэнсдей сглотнула и сделала шаг назад. — Мы так и не выбрали имя, — прошептала она. — До похорон остался час, а у него нет имени. Тайлер вздрогнул, его лицо исказилось. Медленно опустился обратно на диван. — Выберем позже, — пробормотал он. — Иди сюда. Протянул к ней руку, но она не двинулась. Его тихий, смиренный вздох повис в воздухе. Тайлер потянулся к кофе, который она приготовила, и сделал медленный глоток. Если и заметил, что пил фильтр-кофе, а не сваренный в кофемашине, то ничего не сказал. Уэнсдей была за это благодарна. — Я знаю, что будет дальше, — наконец произнесла она. Выпрямила спину, упрямо глядя на обрывки их жизни, усеявшие ковер. — И я не буду с этим бороться. Тайлер нахмурился. — О чем ты говоришь? — Мы не можем продолжать. Слова пронзили пространство между ними, оставляя последний, жестокий надрез. Тайлер моргнул, словно не расслышал ее как следует. — Что? — Мои враги никогда не перестанут охотиться на нас, и у тебя никогда не будет семьи, о которой ты мечтаешь. — Она не отрывала взгляда от пола. — Я освобождаю тебя от всяких обязательств передо мной. Тишина. Напряженная и невыносимо долгая. А затем: — Ты серьезно? — Да. Его лицо дрогнуло — скорбь уступила место чему-то темному, более острому. — И ты все продумала? — Да. — Вижу в твоей логике много изъянов. Она подняла глаза, вонзая в него пристальный, ледяной взгляд. — Ах, правда? — Правда. Тайлер медленно встал, потянулся, будто готовясь к нападению. В нем закипало напряжение — приглушенное, но опасное. В тени он казался выше, сильнее. Но Уэнсдей не шелохнулась. — Ты забываешь, что это были наши враги. Они хотели его, потому что он мог быть Хайдом. — Это ничего не меняет. — Это меняет все. — Его пальцы дернулись, словно он сдерживал себя, чтобы не схватить ее. — Думаешь, что твое решение правильное, но ты ошибаешься. Она выдохнула, ровно и бесстрастно. — Ты все равно хочешь семью, Тайлер. А я — нет. Его взгляд окаменел. — Ты лжешь. — Я не хотела его, — голос звучал ровно, беспощадно. Тайлер стиснул челюсти. —Я тебе не верю. — Я не хотела его! Слова вырвались наружу — грубые, рваные, разрушая последние хрупкие барьеры между ними. Комната закружилась, тяжесть случившегося навалилась на грудь. Она судорожно вдохнула, захлебываясь собственным дыханием. И тогда он оказался рядом. Теплые, крепкие руки сомкнулись вокруг нее. Запах его кожи — земли, дождя и чего-то неуловимо родного — окутал ее. Пальцы сжали его рубашку, тело дрожало под тяжестью чувств, которым не находилось названия. — Тайлер… — сорвалось с губ едва слышно. Он крепче прижал ее к себе. — Я знаю, — прошептал он. — Тебе не нужно это говорить. Я знаю. — Я не смогу пережить это снова. Не смогу. Тайлер отстранился ровно настолько, чтобы обхватить ее лицо ладонями. Большие пальцы мягко скользнули по влажной коже. — Ты моя семья, — прошептал он. — Ты — все, что мне нужно. Дождь стучал по крошечному гробу, пока тот опускался в землю, смывая безмолвные слезы. Уэнсдей осталась, чтобы послушать, как каждый раз комья земли ударяются о деревянную крышку. Сто семьдесят восемь ударов. Друзья и родственники один за другим удалялись, находя укрытие в фамильном особняке Аддамс, но Тайлер остался рядом даже после ухода могильщиков. Небольшой холм земли приподнимался над тем местом, где покоился ее крошечный ребенок — так же, как когда-то ее живот оберегал его. Она опустилась на колени и нашла маленький, безымянный надгробный камень. Тайлер присел рядом, положив на землю черный георгин. — Я люблю тебя, — хрипло произнес он. Он поднялся и протянул ей руку. Она взялась за нее, медленно вставая, и нежно притронулась к своему животу. Их пальцы переплелись. Теплая рука легла на ее щеку с бесконечной нежностью. — Я люблю тебя, — повторил Тайлер шепотом. — И всегда буду любить. Что-то внутри нее треснуло, разломилось, но затем срослось вновь, крепче, чем прежде. Вот тогда Уэнсдей поняла с абсолютной уверенностью. Он был ее семьей. Он был всем, что ей нужно. Она положила ладонь на его грудь, ощущая измученный, но ровный ритм сердца. Уэнсдей приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но Тайлер покачал головой. Не было нужды. Он уже знал. Вместе они пошли обратно к особняку. Еще один шрам на их душах, еще один кусочек их самих покоился в земле. Но они продолжали идти. Они выстояли. Она никогда не хотела влюбляться. И все же, с каждым днем любила его все сильнее. Она никогда не мечтала выйти замуж. И все же, увидев Тайлера у алтаря, испытала что-то похожее на радость. Она никогда не хотела детей. Но теперь лелеяла надежду, что когда-нибудь… Когда-нибудь. Оглянулась в последний раз, молча прощаясь с сыном, которого ей так и не удалось подержать на руках. Когда-нибудь она вернется — с ребенком, которого нужно будет познакомить со старшим братом.