Ruler of my heart

Когда твою настойчивую просьбу не выполняют, не хотят помочь, и вдруг потом, когда прошло желанье, исполнят всё, — какой же прок? Тогда тебе и милость уж не в милость.

©Софокл «Эдип-Царь»

***

Это как разряд тока, небольшой импульс в огромной вселенной. И в ней Зик оглядывается назад, куда-то дальше прожитых им десяти лет, да, он знает куда больше. Это нечто большее чем просто плод юной страсти его родителей, больше чем восторг от первого соития и смущение после. То чего он не должен знать, к чему не может быть причастен, ведь рождён среди агитаций мира, а не анигиляций народа что от трусости правителя был заперт на верную смерть. Овцы в загоне не знали, что пастух давно наточил нож и пришла осень, пора пожинать плоды.

***

У Зика две пары серых глаз от отца, один лживый рот, высокий нос от отца. Ему бы сказали что он похож на Гришу, если бы не мамины германские корни, удивительно, как при отцовской форме лица, в общих чертах всё равно получилась вторая Дина. Иезекииль не любил сравнений с отцом, но именно это и делало его копией Гриши. В пять лет Зик не знал, что такого в том, что папа с ними больше не живёт, от чего мама так злиться и плачет тихо по ночам. Что заставляло Дину приходить в комнуту к сыну и обнимать его, прося прощения за что-то. В восемь лет Зик впервые понял что такое ненависть, ведь отец после жаркого июльского дня три года назад больше не появляля на пороге, некогда, их дома. Лишь мама отошла и начала любить заново, нет, просто любить, а не быть вопреки. Вопреки мнению деда и отца, назло бесхребетной матери и такому же брату. Зику было десять лет когда, как гром, вернулся Гриша, он впервые сел перед Изекиилем на корточки и думая о чем-то своём, сжал маленькое плечо. Зик заплакал впервые от обиды, до встречи он думал, вот папа вернётся, а он на него даже не посмотрит, отвернётся и уйдёт. Нет, не отвернулся, не смог даже крика выдавить, только спрашивал из раза в раз: «За что?». И тонкий его голосок срывался до того нещадно что некогда строгий к слезам и истерикам Гриша, растерялся. Мужчина отводил глаза, хмурился и тонкие губы сжимал так сильно, что те побелели. Дина стоя в стороне не выпуская сигареты изо рта смеялась, издевательски гоготала над бывшим. У того был реткосный засор в передаче эмоций, хотя, чего греха таить, этим он пошёл с деда Зика. Тробовательный, надменный ни словечка тёплого, ни взгляда, зато в одиночестве или в компании только сыном и гордился. Гриша был из тех, кто целовал своих детей исключительно пока не спят, боясь воспитать в них слабость. Да, слабых Григорий не презирал, он их боялся. Как огня. От того что и сам был таковым первые двадцать лет жизни. — Я, я виноват, но ты хочешь поехать со мной? Неделю поживаешь со мной, я переехал недалеко, чтобы быть рядом, рядом с тобой… — Мужина нервно сжимал и разжимал тоненькую ладошку. Зик же боялся обидеть маму, а потому оглянулся назад, ища ответа. Дина стряхула пепел с сигареты затянувшись ещё, как ни в чем не бывало, сказала: — Только вчера добился совместной опеки, а сегодня уже прискакал. Так не терпится их познакомить? — Если бы не твой папаша, мне бы не пришлось идти на поклон к отцу! Я столько добился своими силами, а в итоге… Не важно… Не при сыне. На эти слова бывшего женщина лишь закатила глаза, да, она должна была признать, что погорячилась, когда оформила единоличную опеку. Хотя вспыльчивый храктер Григория убедил её в правильности действий в троекратном размере. Они ладили лишь по причине своего общего нигилизма и отрицания власти старшего поколения. Иронично, что не поделив одного единственного сына, они побежали к отцам, от которых с треском бежали. — Езжайте уже! Бесит, мне ещё на свидание надо, — Дина была ещё молода, чтобы её отец требовал нового, «правильно» брака, как у её брата. Зик дядю Фрица помнит смутно, но папины чисто постсоветские шутки про его имя в какой-то момент переняла и мама. Теперь, если тот повадится звонить больше чем раз в месяц, Дина восклицает: «Опять этот фашист тревогу дудит!». Они никогда не ладили, не то, что Гриша и Фэй, вот уж кто обожал свою младшую сестру. Эту яркую женщину было трудно не любить и что-то в чертах её округлого лица заставляло Зика замирать в благоговении. Зик поехал с отцом не переставая оглядывать непривычно большую машину и непривычно болтливого отца. Он был напряжен и не переставал говорить, рассказывая, что ездил в Германию, как познакомился с «очень доброй тётей, которая точно тебе точно понравится». Оказывается у Григория была новая семья и новый ребёнок, Изекииль нервничал и оглядывался на стройные домики пригорода, зелёные лужайки перед домом и вспоминал их большую квартиру рядом с центром. Там всё громоздко, высоко и даже дышать трудно, а Зик и не знал другой жизни, пока его отец не вернулся. — Ну, вот, приехали! — Излишне воодушевленно сказал мужчина глядя на сына. Зик повторил жест отца, сжав предплечие Гришы, на что тот, с минуту, поколебавшись, стащил долговязого сына прямо над коробкой передач и посадил на колени. Они неизвесно сколько, сидели так и каждый думал о своём, Григорий слегка покачивался из стороны в сторону и дышал в макушку сына. Лет десять назад он был совсем маленький, даже меньше Эрена. Карла сказала подарить любви сыну перед их знакомством и крепко вбить в голову, что дети это дети и от них нельзя требовать столько же, сколько и от взрослых. Дети для родителей не вклад в будущее, они и есть будущее, у которого будет своё будущее, и так до бесконечности. Зика редко обнимали, почти никогда, тем более Гриша, не так как сейчас, с безусловной любовью. В груди поселилось странное ощущение предвкушения, что-то должно было произойти, хорошее, но не без доли дегтя. Всё ещё держа сына да руках, Гриша запер машину и пошёл через дом на задний двор, где на шизлонге лежала Карла, уложив Эрена на груди. При виде мужа, сонная женщина заметно приободрилась и, удобно перехватив сына, села, Зик через плечо посмотрел на эту ослепительно красивую женщину, а потом замер. Ему было даже слегка стыдно, что он в своём возрасте без возражения был на руках отца, прямо как этот сверток на руках матери. Гриша поставил сына перед Карлой и с улыбкой подтолкнул поближе к шизлонгу. Карла, в свою очередь, аккуратно протянула сверток мальчику. — Посмотри, Изекииль, это твой брат, Эрен. И Зик посмотрел, отодвинув сеточку с лица младенеца… это было как разряд тока, небольшой импульс в огромной вселенной. Он словно за минуту прожил жизнь вдвое больше чем было сейчас. Из-под полога белой сети, ответвлений чужих судеб сплетённых паутиной подобно игдрасиль на пустоши льда. Мир лопнул и собрался вокруг Эрена, маленького малыша, которого он видел лишь в путях. Мальчика, которого Зик потерял, даже не обретя. Его руки сами потянулись обнять Эрена и когда Карла помогла ему в этом, Изекииль вдохнул нежный детский аромат, целуя прозрачные щёки. Глаза — тёмная зелень, насыщенные слепые глазки, кожа светится, губы бантиком, высокий нос. Маленький, совсем не такой как остальные дети, ведь это Эрен. Тьма мира в крошечном теле, жестокость всего народа под этим одеяльцем. Бог и Дьявол, принесший мир в Марли и бывшую Элдию, тот, чьё имя было стёрто с лица земли и о ком напомилал лишь густой лес на острове Парадиз. Эрен Джагер, нет… Эрен Егерь. Потомок беженцев из Беларуси и немцев Аместриса, даже спустя два тысячилетия не пришедший в род Рейс или Фриц. Брат Изекииля Егеря. — Я люблю тебя, Эрен… Очень-очень… Гриша и Карла переглянулись, не ожидая такого быстрого развития событий, им казалось что придётся подталкивать детей друг к другу потихоньку. Но Зика уже было не оторвать от младшего брата.

***

— Ты, — Пик странно оглядела друга, — это вообще нормально? — Ты о чём? — Невозмутимо задал вопрос Зик, выезжая со школьной парковки. У их небольшой компании сегодня были важные переговоры, поэтому Йегерь обязался забрать Пик, которая только недавно восстановилась после аварии. Костыли и коляска теперь были неотъемлемой частью лучшего медиатора в конторе Зика. Однако, с утра нужно было ещё и довезти брата до школы и Картман невольно стала свидетелем братской привязанности. — Скажи, сколько половозрелых старших братьев целует своего младшего брата, раннего подростка, у школы? Ты же не считаешь, что ему всё ещё пять? — Пик была удивлена, что такой расчётливый мужчина как Зик всё ещё имел комплекс брата и был рабом во всех отношениях. — Это просто привычка, он со мной с рождения, я никогда не оставлял его дольше, чем на месяц, ты же знаешь. Вечно невозмутимый тон Зика порой мог и раздражать. Примерно как в момент, когда Пик готова была врезать ему, как в этот момент. Она знала и помнила, когда ещё мужчина мог с ней расстаться по телефону с словами «Эрен устроил истерику, извини»! — Ты его контролируешь и сам счастлив, если он ставит тебе условия, сам не даёшь Эрену ассимилироваться от себя, балуешь его и потакаешь, стоит ему вести себя избалованно. — Картман села ровнее и продолжила, — Ты чего-то от него хочешь… Ты?.. Договорить она не смогла, машина резко затормозила и Пик вскрикнув вцепилась в ремень безопасности. Женщина была в ужасе, а Зик как только посмотел на наручные часы и констатировал: — Девять тридцать, ещё есть двадцать минут, — На злой и растерянный взгляд подруги он ответил улыбкой и лёг грудью на руль, — ты всегда была чувствительна к атмосфере в семье, хоть немного знакомой тебе и похоже, что сегодня я прокололся, бах! — Он театрально всплеснул руками, — И шар моей нормальности лопнул в твоих глазах! — Блять, да ты псих, — Пик сглотнула вязкую слюну, она работала профайлером, не долго, но ей хватило предупреждений, чтобы свалить из криминалистики в психиатрию. — Нет, я просто очень сильно люблю брата, разве же он не милашка, ах, мисс Карла постаралась на славу, рожая на свет ангела во плоти, как же так получилось что её не посетили волхвы? — Мужчина хохотнул и обнял руль, — Мой милый Эрен любит меня безусловной любовью, просто потому, что я для него семья. — Ты… Тебя не любили что ли? — О, любят конечно, даже Мисс Карла обожает меня как сына, чтобы уважить её, я записал её номер как «Вторая Мама». — Щекой прижавшись к ободку руля, Йегерь призадумался, — Папа конечно редкосный тугодум, но это даже хорошо, благодаля не осведомлённости семьи я уже стал цетром мира в жизни Эрена. Я видел его первые шаги, я стал его первым словом и самыми горькими слезами, а всего-то, надо было быть мягче отца и позволять больше чем мать. Пик знала Изекииля с пятнадцати лет и он никогда не соответствовал своему имени. Чуть позже она поняла что тот не соотвестовал ещё и физическому возросту, куда бы тот не пошёл, его готовы были разорвать с руками и ногами, но всё что увозило его дальше их города, не подходило. Школа с отличием, два высших образования в его возрасте, вызывали зависть, а идеальное поведение, резюме и толпы обожателей, стали само сбой разумеющимися. А то, что он начал свой стартап - логичное начало взрослой жизни, он слишком успешен чтобы работать на других. — Тебе ведь не брат нужен был, а любо… — Большая ладонь Зика сжала нижнюю часть лица Пик, намертво затыкая, Картман часто говорили, что её любознательный нрав до добра не доведёт. — Поосторожнее, Пик, муха чуть не вылетела из твоего грязного рта. — Вероятно мало кто в этом времени слышал приказной тон из уст «доброго» Зика, — Что мне нужно, чего я хочу, не имеет к тебе отношения, хотя я должен признать, было увлекательно следить как ты всё потихонечку осознаёшь. Ты лучше всех моих бывших вызываешь в Эрене ревность! — Его лицо на долю секунды приобрело оттенок экстаза и тут же снова стало расслабленно-невозмутимым, — О, Пик, дорогая, мы опазываем, я сейчас, достану твою коляску. Как только дверь с водительской стороны закрылась, женщина наконец отпустила ремень который сжимала в руках до боли. Зик и ей когда-то казался образцом морали благодетели. Слепые девочки подростки.

***

— И кто же научил тебя этому? — Игриво спросил Зик. Когда его школьная рубашка была полностью расстегнута. Он ходил в школу для богатых и форма по себе стоила не малых денег. Эрен сидя на коленях брата старательно ставил засосы на загорелые ключицы, грудь и шею. А матери он невинно сказал что они поиграют в комнате. — В телевизоре тётя делала так чтобы, — Брови мальчика нахмурились, — чтобы «пометить» дядю! Если я оставлю пометки на Зике, но Пик не заберёт его. От восторга Зик забыл как дышать, сердце в груди странно замерло, а тело покрыли мурашки. Казалось от умиления сердца остановиться, Изекииль с силой сжал брата в объятья и запищал от переизбытка чувств, игриво покусывая то молочные щеки, то мягкие бока и живот. Его милый брат, его божество без святыни.