Реквием по свободе

Жизнь ещё никогда не была настолько «прекрасна». По крайней мере, так думает Юнги, когда возвращается после двух бессонных ночей, проведённых в студии в попытках сотворить что-нибудь сносное с альбомом. У него нет абсолютно мыслей о том, как именно он должен звучать, на какой из песен лучше сделать акцент, какую аранжировку подобрать и... боже, это действительно тяжело. Он понимает, какая ответственность лежит на его плечах, ведь именно он отвечает за то, какой в итоге продукт получит публика. Нельзя сказать, что Юнги так сильно заботит реакция фанатов очередного бойз-бэнда, с которым он временно сотрудничает, — по правде говоря, ему откровенно плевать. Но если люди не оценят — значит, не захотят отвалить пару тысяч вон за попсовую хрень, которая появляется на сайтах и в магазинах после камбэка и официального анонса альбома. Основную сложность представляет то, что работать ему приходится на два города — Тэгу и Кванджу. Маленькая квартирка, больше похожая на клетку, совсем не вызывает тошноты. Тут уютно. Тошноту вызывает, скорее, мысль о том, чтобы сдохнуть в 70 лет в окружении внуков и детей, лёжа на постели и счастливо улыбаясь пересохшими губами. Юнги подкуривает сигарету, усмехаясь собственным мыслям. Надо же, благородная старость. По этой же причине Юнги никогда не понимал всеобщей фанатичной одержимости браком. Самым страшным для него было — потерять. Потерять личную и финансовую свободу, свободу творчества. Потерять возможность заниматься любимым делом, тем, что фактически удерживало его на плаву последние шесть лет, потерять возможность ощущать себя самодостаточным и ни от кого не зависящем человеком. Потерять возможность распоряжаться собственным сердцем самостоятельно. Юнги боялся чувствовать. — Да ты совсем не умеешь доверять людям! Мы знакомы уже больше десяти лет, а ты боишься рассказать даже о том, какой соджу берёшь в соседней круглосутке. — Ты не спрашивал — я и говорил. Хосок ровно минуту смотрит на него тем самым взглядом. О, Юнги знает этот взгляд. — Просто обратись уже к психологу и перестань трепать нервы всем подряд. — он натягивает маску на подбородок, показывая, что сегодня этот разговор не получит своё продолжение. Не то чтобы в нём был смысл. — Это невозможно, ты поступаешь как мудак. Юнги никогда не спорит с Хосоком. Ему слишком лень качать головой и огрызаться, отрицая то, что является истинной правдой. У него нет желания участвовать в глупых спорах. Жизнь ещё никогда не была настолько «прекрасна». Жизнь каждого человека — это нескончаемая вереница самых разнообразных событий, явлений, чувств. Люди плачут, смеются, влюбляются, страдают, переживают. Юнги был таким ровно до своего выпуска из университета: его жизнь представляла некие эмоциональные качели, на которых он перманентно выкручивал фигуру «солнышко». Юнги не являлся сложным человеком, но ему пришлось таким стать под гнётом обстоятельств, общества. Он не винил никого в этом — опять же, ему было абсолютно плевать. Юнги ничего не мог с собой поделать. В каждой мелочи он видел самое отвратительное, грязное, самое мерзкое. Достоинства и плюсы? Их не существовало. Настороженность и осмотрительность давно стали его ближайшими спутниками и сотоварищами. Все его мысли были исключительно негативными. Отчего такое восприятие мира и окружающих? На форумах в интернете он читал, что причиной может быть и недоверие, и неудачный опыт в прошлом, и ещё куча всякой херни, но почему-то в памяти отложился один комментарий пользователя под ником «твой ПСИХолог», который писал, что главная причина — разочарование в жизни и в людях. Да, вот только Юнги не разочаровывался в людях. Вместо этого он разочаровался в себе. Жизнь ещё никогда не была настолько «прекрасна». Тем вечером Юнги направлялся к себе домой. Он не вызвал такси, как обычно это делает, если засиживается допоздна в студии. Двигать ногами не хотелось, но растягивать последние деньги на ближайшие недели не хотелось больше. Работать в ночное время суток Юнги нравилось. Пик активности обычно начинался как раз ближе к вечеру, а необходимость следить за своим режимом, которого уже как несколько месяцев не существовало, пропадала вовсе. Какая-то нуна из музыкального агентства пару раз предпринимала жалкие попытки позаботиться о Юнги, но, увидев, как он выпивает два стакана крепкого чёрного кофе на завтрак и закусывает сигаретой, что-то растерянно пробормотала и ретировалась. У Хосока в этом деле прогресса тоже не предвиделось. Приходилось лишь изредка кивать головой, слушая его причитания. Юнги уже настолько свыкся с тем, что ему охрененно плохо каждый Божий день, что он не чувствует себя здоровым и эмоционально стабильным, что он... просто перестал что-либо предпринимать. Жизнь ещё никогда не была настолько «прекрасна». Минсок, его давний знакомый, говорит, что во всех проблемах в жизни виноват сам человек. Хосок говорит, что если тебе судьбой предначертано стать успешным, то ты станешь, каким бы распиздяем ни являлся, но если нет, то тут уже и говорить нечего. Юнги объединил эти две точки зрения в одну, получая причину самобичевания: «Я сам виноват в том, что даже судьба ко мне не благосклонна». Делая затяжку, Юнги медленно шагает по плохо освещённой улице. За размышлениями об ужине приходит понимание, что магазины в его округе уже закрыты, а в холодильнике стоит только одна бутылка пива. — Эй, притормози-ка. Юнги закатывает глаза и на всякий случай прячет телефон поглубже в карман куртки. — Ты оглох? — за спиной слышатся чьи-то тяжёлые шаги. — Я к тебе обращаюсь. На улице в одно мгновение становится слишком холодно. Следом в небольшом переулке зловеще звякает крышка от мусорного бака, по которому пару секунд назад пробегала худая кошка с противно облезшей мордой. Юнги морщится. Он ускоряет шаг, не желая влезать во что бы то ни было. Хочется просто поскорее оказаться дома, включить ноутбук, взять бутылку пива и всю оставшуюся ночь смотреть скучные документалки про дикую природу. — Раньше ты был посговорчивее, Агуст. У Юнги пульсирует в висках. Возможность воспринимать происходящее пропадает напрочь, проваливается в бездну — туда же, где он пытался похоронить это прозвище. «Агуст». Бьёт набатом по ушам и нервам. На глазах выступает влага, когда сухой, колючий порыв ветра настигает его. Юнги резко прекращает идти и неосознанно нащупывает в кармане связку ключей. Он точно знает, что эти люди притащили с собой, как минимум, целый арсенал ядерных боеголовок, а дать отпор, используя кучку несчастных железок, вряд ли получится. Знает, потому что отчётливо представляет себе, кто эти люди. За спиной оказывается всего один человек, но Юнги вслепую может указать, в каком количестве и где именно засели остальные. Он нервно усмехается, чувствуя, как застывает в жилах кровь. «Агуст». — Я спешу домой. Гостей вроде не ждал, — хрипит Юнги и мимолётно оглядывается. Краем глаза он замечает движение сбоку от себя. — Боюсь, сегодня ты уже не попадёшь домой, — мужчина разводит губы в неестественно широкой улыбке и приглашающе протягивает ладони, — Давно не виделись, дружище. Не хочешь составить нам компанию за бутылочкой соджу? — он кивает в сторону переулка, откуда из темноты медленно выплывает длинный силуэт, в котором Юнги узнаёт своего бывшего напарника. — Я тебе давно не друг, — слишком быстро и слишком нервно выплёвывает он, — Вечер в обществе тупоголовых амбалов? Нет, не прельщает. Мужчина смеётся, вытягивая руку из кармана. Улыбка сползает с его губ, и Юнги напрягается всем телом, когда замечает пистолет. — Всё так же остёр на язык, Агуст. Похвально. — Я не Агуст. — Но ты им был. Юнги кривит лицо. Пальцы слабо дрожат, спешно стряхивая пепел с дешёвой сигареты, и он вновь затягивается. Мужик продолжает вальяжно раскручивать оружие пальцами, и Юнги мысленно отгоняет от себя сцену, в которой пальцы останавливают движение и жмут на курок, вышибая ему мозги. — Мы сейчас играем в угадай-ку? — нервно шепелявит он, — Я уже давно отработал свой долг. И я завязал с этим. — Это твоё прошлое, от которого просто так избавиться не получится. И ты либо принимаешь его, либо выходишь из игры, — мужчина незаметно делает знак пальцами. Юнги не успевает что-либо сделать, как ему скручивают руки и валят на землю. Щека упирается в грязно-пыльный асфальт, а сердце исходится в истерическом припадке. Умирать сегодня он не планировал. — Навсегда. — Самое время пофилософствовать... — хрипит Юнги. — Что делают люди, когда они остаются без работы и без целующих в задницу родителей? Берут в долг! И я этот долг вернул. Что я ещё... Чужие руки в гладких чёрных перчатках сдавливают его горло. Юнги приходится вспомнить все обучалки с ютуба, рассказывающие, как вести себя при попытке удушения. Он инстинктивно пытается согнуться пополам, уйти от пальцев, давящих на кадык. У него есть несколько минут, прежде чем он отключится. Отключаться нельзя. — Прекрати дрыгаться, идиот, — раздаётся возле его уха яростный шёпот. — Каждый обязан платить за свои ошибки. Думал, получится скрыться от синдиката? Как бы не так. Спустя пару секунд чужие руки исчезают с его шеи, от ощущения свободы Юнги заваливается на асфальт. Он заходится в приступе кашля в попытке восстановить дыхание. Не успевает. Его снова хватают и уже оттаскивают в переулок. — Прекрати этот цирк... — Юнги сплёвывает кровь, облизывая треснувшую губу, — Я ничего вам... не должен. — Мы не оставляем свидетелей, ты же знаешь. В прозвучавших словах слышится еле различимое сожаление. Если не знать о том, в чьей крови пачкались и купались эти огрубевшие руки, то можно почти проникнуться. Но Юнги только поднимает голову, вмиг осмелевши. Поднимает голову и невольно замирает. Перед глазами предстаёт мерзкая до жути картина: с особой жестокостью изуродованное тело молодой кореянки. Он не знает её, опознать лицо сложно: его просто нет. На месте головы зияет дыра, в дыру воткнут железный шпиль. Юнги рвёт желчью. Глубокие вдохи и выдохи через нос практически не помогают. Теперь он ещё отчётливее чувствует металлический запах крови. Когда его насильно тащат ближе, Юнги отключает рациональную часть сознания, которая кричит, что дипломатией можно решить всё. Он с яростью вырывается из захвата, в голове появляется мысль: «Я следующий. Следующий, кто будет аналогично насажен на шпиль, как чёртова свиная тушка». Как запястья стираются в кровь из-за наручников, Юнги уже не помнит. Следующее воспоминание, отчётливо яркое в воспалённом сознании, — оглашение судебного приговора. Женщина в строгом костюме не смотрит на него, когда озвучивает количество лет, которые Юнги суждено отбыть в колонии строгого режима. Ей безразличны его трясущиеся руки в наручниках, для неё это — ежедневная рутинная работа, ломающая судьбы одних и позволяющая творить беззаконие другим. Так Юнги практически подошёл ко второй трети своей жизни. Жизни, которую у него насильно отобрали.