Единство

Номер в мотеле "Забвение" пропах дешевым табаком, затхлостью и старостью. Пошарпанная мебель, тусклый свет и вид на неоновую вывеску стрип-клуба за окном создавали атмосферу обреченности, которая идеально подходила к текущему настроению Джонни. – Ты уверен, что это хорошая идея, Ёринобу? – проворчал он, вертя в руках небольшой черный чип. Металл неприятно холодил кожу и вызывал опасения. Как минимум из-за логотипа Арасаки. Ёринобу стоял у окна, его силуэт четко выделялся на фоне мерцающей рекламы. Прямая спина, расслабленные плечи и отсутствие очков. Их он положил на тумбочку. – Мы в отношениях уже полгода, Джонни. Неужели тебе не хочется чего-то большего? В его голосе звучало легкое укоризненное замечание, которое Джонни, как ни странно, не раздражало. – Да я понятия не имею, чего я хочу, – огрызнулся он. – Но чтобы копаться у меня в мозгах... это дерьмовая мысль, Ёринобу. – Я не буду копаться в твоих мозгах, Джонни. Это возможность поделиться, понять друг друга на совершенно ином уровне. Представь, что ты чувствуешь то же, что и я. Видишь мир моими глазами. – Звучит как ебучий кошмар, – фыркнул Джонни. – Я не хочу чувствовать то же, что и ты на постоянной основе. Я хочу бухать, играть на гитаре и слать блядских корпоратов нахуй. – И кто тебе мешает делать все это, Джонни? – вздохнул тот. – Просто попробуй. Что ты теряешь? – Свою гребаную голову! – огрызнулся тот. – Тц. – Это всего на пол часа, – в его голосе была лёгкая грусть. – Ты ведь мне доверяешь, рокербой? Джонни замолчал. Это был сложный вопрос. Он испытывал к Ёринобу сильное влечение, но его параноидальная натура никак не могла полностью расслабиться. Всегда оставалась тень сомнения, которая портила всю малину в самые важные моменты. – Ладно, – сдался он, наконец. – Но если ты хоть что-то вычудишь, я оторву твою дрянную головешку и засуну тебе же в задницу. Ёринобу слегка улыбнулся. – Договорились. Он подошел к кровати и сел рядом с Джонни. Тот смотрел на него с плохо скрываемой тревогой. Ласковым жестом Арасака снял с него очки. Сильверхэнд не сопротивлялся, хотя инстинктивно и хотел. – Полежим, так будет проще, – предложил Ёринобу. Тот усмехнулся. — А что, боишься упасть в обморок? Ёринобу лишь закатил глаза и откинулся на кровать. – Мы вставим чипы одновременно, – сказал он. – Так будет проще контролировать процесс равномерного слияния. Он протянул руку к Джонни, и тот, после небольшого колебания, взял ее. Их пальцы переплелись. – Готов? – спросил тот. Джонни сделал глубокий вдох. – Дельтуем нахуй. Они одновременно вставили чипы в разъёмы. И Джонни показалось, что он закинулся дозой чего-то, что точно нельзя было пробовать Хаос накатывал волнами, как будто его вновь бросили в самое пекло корпоративной войны. Окопы разрываются под градом пуль, запах напалма сжигает легкие, крики товарищей тонут в какофонии взрывов. Страх сковывает тело, но ярость гонит вперед, заставляя стрелять, убивать, выживать. Всё, лишь бы спасти свою шкуру. Война – это ад, и я горю в нем каждый день. Фантомная боль в новой руке до сих пор не дает спокойно спать по ночам, как и лицо погибшего на моих руках друга. Остальные могут лишь сочувственно похлопать по плечу и протянуть флягу с ромом. Возможно, сегодня я вижу их в последний раз. Блядское чувство беспомощности. Что мы здесь делаем? Зачем мы убиваем этих людей? Ради чего мы жертвуем своими жизнями? Я не знаю ответа. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Я просто хочу вернуться домой. Я смотрю на звезды, и мне кажется, что они смотрят на меня в ответ с презрением. Я чувствую себя грязным, сломленным, недостойным. В тот момент я решаю, что пора. Следующим утром я дезертирую. Даже если страшно. Я не хочу умирать. Я. Не. Хочу. Умирать. Джонни захлебывался воспоминаниями, вспышками боли, утратами, словно его снова и снова прокручивали через мясорубку. В ушах звенели взрывы, крики толпы, хрип умирающих товарищей, смешиваясь с звуками его собственных хитов. Потом вдруг - свет, ослепительный и невыносимый. Ёринобу. Он попытался оттолкнуться от этого света, сохранить хоть какие-то остатки себя, барахтался в этом, но было поздно. Его тянуло, словно магнитом, в чужой, упорядоченный мир. Тот который ему самому никогда не снился и не был знаком. Тот, в котором Сильверхэнд никогда и не жил. Правильный, расписанный поминутно. С каждой секундой его бунтарский дух слабел, а спокойствие и контроль Ёринобу становились всё более ощутимыми. Он ненавидел это, черт возьми, ненавидел терять себя, но в то же время ощущал странное облегчение. Словно кто-то, наконец, снял с его плеч непосильную ношу и ощущение бесконечной неуверенности отступило куда-то на второй план. Затем пришла очередь Ёринобу. Кабинет отца. Вечер, за окном бушует гроза. Я стою перед отцом и пытаюсь объяснить ему свой план. Я хочу изменить корпорацию, сделать ее более честной, более справедливой, более человечной. Но он не слушает. Он говорит, что я наивен, глуп, безумен. Он говорит, что я предал его, предал семью, предал корпорацию. Он говорит, что я разочаровал его. Его слова ранят меня, как ножи. Я чувствую злость, обиду, боль. Я не могу больше выносить это. Я срываюсь. Я кричу в ответ. Я высказываю ему все, что думаю о нем, о корпорации, о системе. Я говорю, что он – тиран, деспот, чудовище. Я покидаю дом. Я ухожу навсегда. Я клянусь, что никогда больше не вернусь. Я решаю жить по своим правилам, вопреки его воле, вопреки системе, вопреки всему. Он почувствовал себя словно выброшенным из стерильной лаборатории в грязный переулок Найт-Сити. Ярость, ненависть, страх – все это обрушилось на него с такой силой, что он едва удержался от вскрика. Слишком неожиданно. Он увидел войну глазами Джонни, прочувствовал его боль от потери самых близких людей, его отчаянную попытку найти хоть какой-то смысл в этом безумном мире. Именно в этот момент, когда они разделили боль друг друга, произошел перелом. Их сознания начали сплетаться, словно два перекручивающихся провода, образуя единую, прочную связь. Ярость Джонни смягчилась спокойствием Ёринобу, а холодность Ёринобу – страстью Джонни. Они больше не были двумя отдельными личностями, они становились чем-то целым. Теперь он понимал, почему согласился на эту чертову авантюру. Не ради секса, не ради новых ощущений, а ради того, чтобы найти родственную душу. Он никогда не верил в это дерьмо, но сейчас чувствовал, что Ёринобу – это та самая часть его самого, которой ему всегда не хватало. Ёринобу был с ним согласен. — Мы как инь и янь, — звучало задорно в голове Джонни. — Ай, да иди ты в жопу, философ блять, — впрочем, в этом даже раздражения не было. Лишь ленивая отмашка. Они лежали на узкой кровати в мотеле, жмясь друг к другу, как к спасительному кругу. Словно если расцепят руки или попробуют хотя бы немного подвинуться — тут же умрут. Сознания всё еще находились в состоянии слияния, и Джонни чувствовал Ёринобу, как часть себя самого. И Ёри нуждался в нём, как и Джонни. Они ощущали, как бьются сердца друг друга, словно один общий ритм, пульсирующий в унисон. Кожа горела, дыхание сбивалось, и в этой тесной близости уже не оставалось места для сомнений. Нужно было что-то сказать, признаться в чём-то важном, но слова застревали в горле. Вместо этого они обменялись взглядами. И в этих глазах, отражающих бурлящий хаос и едва сдерживаемое спокойствие, было всё. Доверие. Принятие. Любовь. Та самая, которую воспевали ненавистные им сопляки. Хотя, Ёри согласен не был. Их любимые классические песни были про любовь и свободу. На это Джонни лишь мог закатить глаза. И тогда Джонни прикоснулся к их лицу. Они погладили щеку, нежно и осторожно, словно касаясь чего-то хрупкого. Они провели кончиками пальцев по скуле, ощущая лёгкую щетину, и их тела задрожали от осознания простого факта – мы здесь, мы вместе. И уже не было сил сдерживаться. Поцелуй начинается робко, словно прикосновение крыла бабочки. Они чувствовали нерешительность друг друга, страх нарушить хрупкий баланс. Но жажда близости слишком сильна, чтобы сдерживаться. Губы встречаются, касаясь друг друга сначала мягко и неуверенно. Постепенно поцелуй становится глубже, требовательнее. Они чувствуют вкус друг друга – привкус табака и виски, смешанный с приятным привкусом ополаскивателя для рта и риса, съеденного на обед. Языки сплетаются, исследуя друг друга, словно ждали этого десятки лет. Страсть нарастает, словно волна, захлёстывая нас с головой. Руки скользят по телу, ощущая каждый изгиб, каждую мышцу. Кожа горит, дыхание учащается, разум отступает, уступая место инстинктам. В этом слиянии хочется плавиться, никогда не выбираться из этого состояния. Они больше не контролируют себя, они просто отдаются во власть желания. Они чувствуют биение сердец друг друга, словно это один общий ритм, пульсирующий в унисон. Чувствуют тепло разливающееся в животе, немного неприятное ощущение от Импланта на руке, которую впрочем оперативно перемещают куда-то в сторону, чтобы не беспокоить общий покой. Поцелуй становится диким, безудержным. Они кусают губы, царапают спину, стонут от наслаждения. Они хотят большего, они хотят всего и сразу. Они хотят слиться воедино, раствориться друг в друге, стать одним целым. И в этот момент, когда мы ближе всего друг к другу, когда мы чувствуем себя единым существом, нас накрывает волна экстаза. Мы достигаем оргазма одновременно, тела сотрясаются в конвульсиях, а сознания взрываются фейерверком чувств и эмоций. Всё сливается в единое целое – боль и наслаждение, страх и восторг, хаос и порядок. Воспоминания мешаются в общую кашу, превращаясь в настоящую фантасмагорию. Мы отстраняемся друг от друга, тяжело дыша. Наши лица искажены гримасой блаженства, а в глазах плещется неподдельное удивление. Мы потрясены, ошеломлены, но счастливы. Мы лежали в объятиях, наслаждаясь послевкусием слияния. Свет блядского неона слегка пробивался через жалюзи на окне, заставляя морщиться. Мы чувствовали умиротворение, которого раньше не знали, но оно казалось хрупким, словно мыльный пузырь. — Джонни, — тихо прошептал Ёринобу, нарушая тишину. Мы почувствовали, как беспокойство захлёстывает их. — Ммм? — мурлыкнули в ответ, устраиваясь удобнее на груди. Они почти заснули. — Нам нужно отсоединиться. — А? — сон как рукой сняло, — Какого хуя? Они почувствовали, как Ёринобу отодвигается, садится на кровати. Закипающее раздражение, готовое взорваться в нас, как ядерный заряд. — Чип был настроен всего на полчаса. Время почти вышло. Настала тишина. Что им делать. Они хотели ещё. Они хотели больше. Они хотели вечность. — И что, всё? — разочарование пробежалось по их позвоночнику стаей мурашек, — Вот так просто выключаем эту хрень и возвращаемся к обычной жизни? Наступила тишина. Недолгая. — Не совсем, — ответил Ёринобу, глядя на них с нежностью, — Мы можем повторить это в любое время. Просто сейчас нам нужно отдохнуть. Их связь ослабевала. Их тело слабело. Страх заполонил их. — И что, — с горечью спросили они, — Мы просто разделимся? Больше не будет "мы"? Ёринобу взял их лицо в руки. Осталось несколько секунд. Почувствуй напоследок. — Мы всегда будем связаны, Джонни. Просто сейчас мы вернёмся к себе, чтобы потом снова встретиться. Ещё сильнее, ещё ближе. И может... Навсегда. Чужие мысли медленно исчезали. Чужие ощущения стирались, превращаясь в отголоски. И всё полностью стихло. Стало слишком пусто. Джонни отшатнулся. Словно его выдернули из тёплого одеяла. Ощущение потери было таким сильным, что он с трудом сдержал стон. Он посмотрел на Ёринобу. Тот сидел на кровати, словно статуя, и смотрел в окно. — Ну и как оно? — спросил Джонни, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Страшно чёрт возьми. Особенно от тишины в голове. Словно так быть не должно. Ёринобу повернулся к нему. В его глазах по-прежнему было тепло. — Просто отлично. Мне понравилось. И... Я кажется понял тебя немного лучше, чем раньше. Снова повисла тишина. Сильверхэнд потянулся за зажигалкой. Та чиркнула и по комнате расползся запах сигаретного дыма. Он сделал затяжку. — Что теперь? — спросил Джонни, нарушая молчание. — Куда-нибудь пойдём или поспим? С моими чумбами тусить не предлагаю, они тебе глотку перегрызут. — Как насчёт того, чтобы заказать еду и лечь спать? — предложил Ёринобу, игриво подмигнув. Джонни улыбнулся. Сигарета быстро была скурена и отправлена в пепельницу. Точнее, в банку от НиКолы. — А вот это мне нравится. Но сначала – душ. Не хочу пахнуть твоими духами. Фе. Мерзость. — Хэй. Это это моя любимая парфюмерная композиция. Прямиком из Японии, — возразил тот, забавно хмуря брови. — Ну, извини, — ухмыльнулся Джонни. — Но у меня свои предпочтения. И этот запах в них не входит. Он встал с кровати и направился в ванную. Остановившись у порога, он обернулся и подмигнул Ёринобу. — Присоединяйся. Ёри улыбнулся и поспешил вслед за рокером.