Боль

      Тилл не различал ни цветов, ни звуков, ни лиц с тех пор, как пропала Мизи. Мир погрузился в ледяное оцепенение, время замедлилось на столько, что секунды казались не то что часами, вечностью. Он стоял в каком-то зале, вроде бы яркий свет заливал столы и гостей, сидящих за ними, трудно было сказать, потому что глаза жгло от непролитых слёз и обзор сужался чуть ли не до метра. Тело била дрожь, но вряд ли Тилл действительно ощущал холод, скорее это было из-за стресса. Колени подкашивались, и единственное, что Тилл знал — он здесь для того, чтобы развлекать хозяев.       Он чувствовал, как его силой выталкивают в середину зала, как ставят на стойку микрофон и как с размаху кто-то бьёт его по щеке, чтобы он наконец-то начал хоть что-то делать. Тилл почти не помнит, когда его начали бить сильнее, как в тумане воспоминания о том, как его прижали к столешнице, зато боль от этого в виске ощущалась пульсацией ещё долго.       Ему что-то кричат, слов разобрать он не может, но интонацию понимает хорошо, из-за неё в груди начинается пожар, и не успевая подумать о последствиях, Тилл вырывается из чужой хватки и замахивается для удара. Он разбивает в кровь свои костяшки и чужое лицо, в тот момент ему это кажется самым выгодным обменом, пока группа пришельцев не окружает его со всех сторон. Они хватают его за руки, толкают на эту же чертову столешницу, об которую его минутой раньше приложили головой. Тилл мог бы справиться с одним, но их же тут целая толпа, и это не даёт ему ни шанса на спасение.       Тилл ногтями царапает лицо пришельца, больше похожего на сгусток мокроты, чем на живое существо. По рукам стекает густая синяя масса, так выглядит подобие крови у этого вида, ногти ломаются, кожа горит от прикосновений к чужому телу. Тилл весь буквально зудит от мерзкого ощущение под ногтями, на пальцах,ладонях и дальше на всём своём теле. Это ужасно грязно, его тошнит, кожу хочется снять с себя живьём, снять как испачканный костюм и даже не постирать, не отнести в химчистку, а сжечь к чертям.       Чей-то нечеловечески длинный язык касается его сквозь одежду, пуговицы отлетают от белой рубашки, галстук начинает душить: кто-то неосторожно за него потянул и тот петлёй сошёлся на шее Тилла. Кашель раздирает горло и даже хрипы кажутся не своими собственными, а чьими-то чужими, далёкими. Воздух сейчас тоже кажется недосягаемым, но спустя пару мгновений, удавка расслабляется под щупальцами. Разобрать, кто именно пытается добраться до тела сквозь слои одежды, Тилл не смог бы даже если бы постарался. Он не узнавал ни лиц, ни голосов, картина перед глазами всё ещё была похожа на грязную трёхсотлетнюю палитру художника, нежели на реальный мир.       Никто не сможет сказать, прошёл ли час, либо пробежала секунда, но когда Тилл осознал своё тело, нашёл себя в пространстве, то понял что из одежды на нем остались только рубашка, с которой слетели все пуговицы, и развязанный галстук. Пришельцы навалились на него как будто со всех сторон одновременно, где-то там должен был быть и Урак.       — Нет, — Тилл хотел бы прокричать, но сейчас голос не слушался его. — Остановитесь, отпустите меня! — но вместо слов опять только хрипы. Воздуха не хватает даже на полноценное дыхание, не то что на крик.       Чужое внимание ощущается живо, почти физически: его облизывают, пожирают, лапают взглядом. Хватка одного из пришельцев становится невыносимой, Тилл чувствует что кости в его руках почти хрустят от напряжения. Он толкается, пинается, бьёт кого-то пяткой по лицу, но его тут же хватают за ноги и выворачивают одну из них из сустава за проявление своеволия.       Крик наконец-то вырывается из груди, когда самый склизкий на ощупь пришелец раздвигает ноги Тилла и одним движением разрывает его изнутри. Чертовски больно, шум в ушах стихает за одно мгновение, оставляя Тилла наедине с адской, кипящей в крови болью. Его словно переламывает всего изнутри, боль отзывается в каждой из костей, лёгкие начинают гореть — кажется, он всё это время кричал.       Мысли разом покидают его голову, остаётся только звенящая тишина, боль и ненависть. Ненависть к самому себе, к тем, кто делает это с ним... И к самому этому тоже. Гнев оказывается на удивление холодным, в отличие от боли, и Тилл может даже сжать кулаки, разгоняя эту прохладу вместе с кровью по всему телу. Он чувствует что этот холод наконец-то оседает в районе груди, наполняя сердце, возвращая ему контроль над собственным телом. Секунду спустя Тилл подрывается вверх, но не успевает занести кулак для удала, его останавливают длинные руки. Времени на борьбу с железной хваткой на запястье нет, поэтому Тилл корпусом заваливается на пришельца перед собой и с силой впивается зубами ему в лицо. Жидкость, в этот раз зелёного цвета, стекает по лицу, по губам и в горло, оставаясь на языке горьким послевкусием. Тилла за волосы пытаются оттащить от пришельца, но он только сильнее сжимает челюсть. От шока, один из мучителей, отпускает его руку и теперь Тилл царапает ногтями чужую щёку.       Кто-то из пришельцев в тот же момент вкалывает ему в шею транквилизатор и земля уходит из под ног. На грани сознания Тилл ещё раз заносит руку, но в этот раз не для удара. Вырывая чужой глаз из глазницы, Тилл чувствует, как тело становиться ватным и непослушным.       Он приходит в себя только следующим утром. Он лежит один посреди зала, тело болит как будто по нему проехались, но крови, на удивление, нигде нет.       Тилл так и лежит без малого час посреди зала, не в силах заставить себя подняться, пока его взгляд не падает на скукоженное глазное яблоко, покрытое зелёной жижей. Воспоминание о чужой боли, об этой хоть и маленькой, но всё же мести, вызывают смех и Тилл всё же встаёт, и смеётся так заливисто, что воздуха не хватает.       Он ещё может показать этим уродам, на что способны люди.