ненадолго

Пульсирующая боль в висках усиливалась с каждой минутой, что Ноа проводил в ожидании. В тянущем, липком неведении. От этой пульсации он чувствовал себя ещё хуже, чем обычно, когда организм поддавался влиянию внешних факторов — жуткий алый свет треснувшей луны и вечная темень над базой и впрямь подкашивали состояние членов отряда. Как бы те ни старались следовать указаниям генерала, они были простыми людьми, чьи, пусть и выносливые, организмы оказывались подвластны сошедшей с ума природе. Хотя, после признаний Лэйн, невольно возникал вопрос — такими уж простыми? И людьми ли вообще? Хотелось то ли спать, то ли снять голову с плеч и отложить её функционировать где-то в сторонке, чтобы она просто не посылала по всему телу болезненные импульсы. К сожалению, Ноа не мог так сделать. Приходилось терпеть не только физический дискомфорт, но и моральный. Чем бы он ни занимался, он нервничал и даже старался лишний раз не моргать — как только глаза закрывались, под веками будто отпечатывалась одна и та же жуткая картина: разбитая гидрокамера, натянутые повсюду трубки, чужая белая футболка, насквозь пропитанная кровью. Кровь там вообще была повсюду — на осколках толстого стекла, на старом кафеле под ногами, Ноа казалось, что она осталась ещё и на его руках. Если бы он не отправил Лестера на эти чёртовы подземные этажи… Доложил бы про странный провод вернувшемуся отряду или просто перерезал бы его… Мозг генерировал с десяток вариаций действий, которые, как казалось мужчине, не привели бы к текущему исходу. К исходу, в котором Лестер валялся в медчасти уже несколько дней и не приходил в себя. Радовало лишь то, что, по новостям от врача, кома была искусственной, и постепенно тот готовился к выводу пациента из медикаментозного сна. Ноа старался исполнять поручения, но в те моменты, когда это не угрожало секретности договора отряда, ошивался где-то возле медицинского крыла базы. Ни товарищи, ни добродушный знакомый врач не комментировали его тревожное поведение: некоторые были уверены, что им просто двигало чувство вины, а кто-то знал, что дело в ином — в особенностях отношений двух мужчин, нормальную характеристику которым не мог дать даже сам Ноа. Удручающее положение, в котором человечество оказалось в последние годы, как нельзя лучше дало понять, что людям, по разным причинам, нужны люди. Ноа не был исключением из общего правила, и время, проведенное в отряде, закрепило для него одно из непростых осознаний — он эгоистично нуждался в Лестере. Может, потому, что чувствовал взаимность этой неопределенной нужды, может, из-за чужих мерзких шуток, тёплых рук и умения напомнить, что Ноа всё ещё человек с чувствами, что он не один такой. Между ними было что-то, чему они оба отказывались давать название, но точно не хотели прекращать. Грегово «Он без сознания, но жив» прокручивалось в голове, вытесняя кровавое зрелище, и это что-то трепыхалось в грудной клетке мужчины с особым усилием. Бесконечные бумаги, синий свет экрана, жужжание слабо работающих ламп — всё слилось воедино и пролетало мимо Ноа на автомате. Старательно сохраняемый режим внутренних часов подсказывал, что над Оксфордом опустилась ночь, и мужчина закончил работу в библиотеке. Устало потерев глаза под строгими очками, он выключил все приборы, тратившие электроэнергию, и уже привычно направился в медицинскую часть. Ночью солдаты других отрядов сменяли друг друга по несколько раз, и пока они расхаживали где-то — мужчине всегда удавалось проникнуть в нужное крыло без лишних вопросов. Тихо, но быстро ступая по одному из немногих полностью уцелевших коридоров «Адама», Ноа вдруг наткнулся на врача. Было странно осознавать, что имени единственного постороннего человека, которому отряд решил довериться, он до сих пор не знал. Мужчина почти открыл рот, чтобы поздороваться и наконец неловко спросить, но был опережен. — Я как раз к вам, — имея в виду отряд, негромко отозвался врач, его утомленное лицо будто просияло при виде Ноа. — Первый раз Лестер начал приходить в сознание около семи часов назад. От услышанного в груди моментально разлилось облегчение, однако, оно быстро смешалось с ощущением подозрения и недовольства. — Так давно? Почему не сообщили сразу? — нахмурившись, торопливо спросил Ноа, его тон вдруг прозвучал в манере генерала, явно строже чем нужно, потому что мужчина напротив виновато повёл плечами: — Он почти не сказал ничего, что нормально, и почти сразу самостоятельно уснул обратно, — пояснил доктор. — У медперсонала нет раций, и чтобы сообщить — мне пришлось бы уйти из корпуса. Сейчас так нельзя — слишком много пациентов после устранения очага. Ноа кивнул, но не перестал хмуриться, безмолвно подталкивая мужчину продолжить рассказ. — Потом он просыпался несколько раз, последний — совсем недавно. Неврологическая функция в порядке, — уголки губ врача мягко приподнялись. — У вашего товарища просто удивительно крепкий организм. Сейчас мы немного поговорили. Он спрашивал про возвращение отряда и про тебя, — у Ноа где-то внутри предательски закололо, смешались жгучий стыд и тихая тёплая радость. Врач многозначительно оглядел бледного нервозного солдата, пробравшегося ночью в абсолютно противоположное казармам крыло, и добавил: — Думаю, ты можешь навестить его, пока я буду докладывать вашему генералу. Только ненадолго, — он коротко махнул рукой, указав на непримечательную дверь, и по его снисходительному тону Ноа понял, что «ненадолго» было очень растяжимым понятием. Благодарно кивнув, мужчина разминулся с врачом и бесшумно направился в небольшое помещение. Со стороны никто бы и не догадался, что оно представляло собой что-то вроде одиночной палаты, но именно этого отряд и добивался, когда обратился к знакомому на базе. Компактная комната освещалась маленькой желтой лампой и зеленоватым отблеском ХИСа. Пройдя вперед, Ноа оглядел Лестера, лежавшего на кровати, напоминавшей не медицинскую, а обычную казарменную. Его глаза были закрыты — казалось, он снова начал засыпать, дыхание было мерным и шумным. Мужчина подошёл к койке как можно тише, чтобы не тревожить чужой сон, и предельно осторожно приземлился на самый её край, вполоборота. Сдержать печальный излом бровей он не смог — вблизи Лестер выглядел по-настоящему дурно. Мрачное освещение только подчеркивало болезненную бледность, на шее выделялся массивный синяк. Ноа нервно пожевал губу, вспомнив похожую картину, когда наивность Лестера привела того прямо в щупальца зараженного. Он не знал, кто так жестоко поступил с мужчиной в подземной лаборатории, но точно знал, что в этот раз никто ринулся на помощь, как Лэйн и он тогда. Сожаление горькой волной вытеснило всё хоть немного хорошее, что Ноа успел почувствовать. — Бу, — вдруг сипло раздалось в безмолвии комнаты, и Ноа вздрогнул всем телом. Лестер посмотрел на него неясным, устало-нежным взглядом и с трудом приподнял уголки губ. Казалось, будто каждая мышца на его лице работала через силу. — Идиот… — вырвалось у Ноа шёпотом, однако, в противовес грубости, он мягко уложил ладонь на кровать, самыми кончиками пальцев касаясь чужой руки. Идиот, но живой. Не сказать, что здоровый, но живой. — Заноза, — привычно парировал Лестер, будто не своим голосом, но так, словно не было никаких ранений, медикаментозных ком и многочасового неведения. Как будто они в очередной раз повздорили из-за ИРП или бумажек в библиотеке. — Как ты? Ноа неверяще вздохнул: — Разве не я должен это спрашивать? Его речь мужчина обрабатывал с задержкой, что было вполне естественно с такой травмой, и медлительно менял мимику, хотя ответы находил удачно. — Как я — и так понятно, — ответил Лестер и выдал что-то наподобие усмешки. — Красавчик, как всегда. Хотелось закатить глаза или даже шлепнуть его по руке за неуместное самолюбование, но, сдержавшись, Ноа только выдохнул, так, как обычно делают люди с подступающими слезами. Кошмар. Мысленно отвесив себе парочку пощечин за ещё более неприемлемые сейчас сопли, мужчина опустил голову. — Прости, — выдавил он, не встретившись с Лестером глазами — это было выше его сил. Ответная тишина будто приглашала продолжить, оправдаться. — Я… Это я здесь идиот. Я не должен был отправлять тебя туда. Ты правильно сказал — «раскомандовался». Я думал, там дел на пару минут, а потом ты пропал… Прости. Я… — Не знал, — перебив, медленно произнёс Лестер, его охладевшие пальцы продвинулись вперед и слабо переплелись с чужими. Ноа помотал головой — не знал, но должен был подумать! Казалось, было бы проще, если бы Лестер обвинил его, отмахнулся и отправил вон из этой комнаты. Утешение от человека, находившегося в куда более тяжелом состоянии, ощущалось унизительно и неправильно. Хотелось услышать вербальное подтверждение своей оплошности, своей вины от того, кто имел на это право. — Я должен был… — начал Ноа, вскинув голову, но замолчал под красноречивым настойчивым взором. Мужчина напротив выглядел так, будто собрал все силы в своем истощённом теле, чтобы заставить его умолкнуть. Мягко шикнув на солдата, Лестер потянул его за руку, пригласил лечь рядом. Ноа помедлил и напряжённо улёгся, на боку, неуклюже стараясь не расцепить их руки. С расстановкой, подбирая слова затуманенным разумом, Лестер сказал: — Ты не знал, что… Там. И кто… Я могу сказать, что я тоже должен был… Дать отпор, например. Но не смог. Это уже не изменить, — он помолчал, прежде чем вновь растянуть губы в слабой улыбке — Ноа наблюдал за чужим лицом с неудобного ракурса, неотрывно. — Главное, что ты пришёл… Первым. Мне это нравится. Про себя Ноа подумал, что это и вправду главное — конечно, другие члены отряда беспокоились не меньше, но они бы обязательно попытались ненавязчиво, из благих побуждений вытянуть из Лестера, кто сотворил с ним это и что он увидел. Как полицейские, пренебрегающие этикой и заводящие разговор с потерпевшим до официального допроса — ради эффективности расследования, но по горячим следам травмирующих воспоминаний. Сейчас, когда Лестер лежал рядом и, тяжело повернув голову, старался держать взгляд сфокусированным только на чужом лице — Ноа было плевать, что за чудовище рассекло его легкомысленную рыжую голову. Ему было важно, чтобы Лестер чувствовал и знал — Ноа здесь не потому, что ему хочется подробностей, а потому, что значим и нужен именно он. — Тебе не больно так лежать? — отвлеченно спросил Ноа, указывая на визуально неудобно повернутую шею. Лестер, как мог, качнул головой: — Обезболивающие сильные. Я вообще не чувствую, где болит. Мужчина удовлетворенно кивнул. Разговор не клеился, но так было даже лучше для уставших и криво формулирующих фразы солдат. Ноа приподнялся на локте и высвободил другую руку, чтобы также опереться на неё и осторожно нависнуть над Лестером. Он проследил за тем, как мужчина медленно повернул голову и восстановил зрительный контакт. Несколько мгновений Ноа изучал осунувшееся лицо, ощущая, как внутри сплетаются облегчение, стыд, радость, горечь, робкая нежность. Чувства грозились выплеснуться разом, но он выбрал дать им свободу дозированно — наклонившись, мягко прижался губами к чужому лбу, скрытому повязкой. Следующий поцелуй пришёлся ниже, прямо в залегшую под глазами тень, затем — в заострившуюся скулу. Ноа извинительно чмокнул одну из щек, с невысказанной благодарностью прошёлся губами по линии челюсти. Невесомо коснулся шеи, с ощутимым поцелуем спустился к обнаженной ключице, через которую тянулся бинт, опоясывающий грудь. — А это — чувствуешь? — спросил мужчина, пытливо взглянув на солдата. Лестер напряг мышцы, чтобы поднять освободившуюся руку, и обхватил его лицо. Пальцы непроизвольно подрагивали, но он старательно держал ладонь на месте, оглаживая чужие черты, следил за невидимыми линиями собственных движений. Расслабленный ласковый взор без слов давал понять — Лестер и правда чувствовал всё, что ему хотели передать. «Ненадолго», затянувшееся на часы и минуты, было на их стороне, и когда Ноа вновь устроился возле Лестера на тесной кровати, приобняв потеплевшую руку — болезненная пульсация в голове больше не беспокоила.