Ворёнок

— Воренок! Вместе с криком в спину прилетает камень. Успев пригнуть голову, Финист резко оглядывается, пока боль расползается под правой лопаткой. Будь у него шерсть — ощетинился бы. Глаза тут же впиваются в толпу напротив: дети разного возраста, старше или младшего самого Финиста, стоят обозленной гурьбой. — Ты что болтаешь? — цедит сквозь зубы Финист. Все тело деревенеет, но не в страхе, а в странном ожидании, как зверь перед прыжком. За самодовольным смешком раздается следом: — Ясно что. — Воренок, вот ты кто! — Воренок как есть! Голоса сливаются воедино, и отвратительно дружным хором все повторяют что-то свое, но единит их одно слово — воренок. — Кривда! — кричит Финист, перекрывая голоса всех. Глаза его горят диким огнем, а внутри все невольно дрожит от необъяснимой несправедливости. Руки тоже дрожат. — Яблоко от яблони! Батька — вор, и ты вор. Ворье! Только разбойничать и научилися! — Прикуси язык! Финист, сжав кулаки, бросается вперед. На самого старшего, наглого и болтливого. Старшой тут же валится на землю от неожиданности, а дети вокруг то с визгом рассыпаются в стороны, то в страхе и отчаянии бросают камни, что берегли «на всякий случай». Глаза Финиста, застланные пеленой гнева и стыда, полыхают, а голос прорывается почти на рык: — Пасть прикрой! — Удушу воренка! — старшой очухивается и, откровенно злясь, не жалеет сил, только бы выбиться из крепкой хватки. Потеряв не просто терпение, а голову от охватившей его горькой обиды, Финист не дает мальчишке подняться, что-то кричит ему в ответ и бьет. Один удар, другой — нос и губа того оказываются разбиты с такой легкостью, будто они вовсе из тонкого стекла. — Я не вор! И батька не вор! Злые слезы безжалостно обжигают глаза, а драка не собирается утихать. Разбежавшаяся по углам гурьба внезапно смелеет и бежит к дерущимся — пора бы выручать дружка. Все вместе принимаются толкать Финиста, тянуть за руки и ноги, а те, кто посмелее, не стесняются и удар отвесить то по светлой макушке, то по худой спине. Кто ногой, кто рукой. Кто-то нашел свой брошенный камень. — Выродок! — Да петуху крылья давно пора обрезать! Светлые крылья, ровно как колосья пшеницы, выбиваются из-под накидки, и особо смекалистые умудряются схватить за них. Финист вскрикивает и мгновенно отпускает чужую рубаху, тянется назад, за спину. Крылья тянут в разные стороны, выдергивают из них перья, царапают ногтями основание. Кто-то в особом остервенении наступает на них ногой. И самое необыкновенное и хрупкое, что только есть у Финиста, горит в настоящей агонии. — Уберите руки! Отпустите! Финист срывает голос, и не остается ничего, кроме дикого, почти животного желания вырваться из цепких рук. Еще сдерживаемый до этого здравомыслием, он дрался только вполсилы, но теперича... буквально в один толчок почти всем телом расталкивает наглую гурьбу, и смелость их в секунду улетучивается. Финист со всей дури, гонимый болью и обидой, встряхивает крыльями так, что отталкивает тех, кто еще упорно держится за них, и клочки перьев остаются зажаты в ладонях. Под немигающим бешеным взглядом Финиста все тут же сжимаются и отползают в стороны, но он, сжав челюсти, лишь взмывает высоко в небо, едва оттолкнувшись от земли. Финист буквально падает на лесную опушку с едва сдерживаемым всхлипом. Крылья ноют сильнее тела, и он страшится даже взглянуть на них. Лишь прячет под накидку, словно одеялом укрывает беспокойное дитя. Сюда бы матушку с ее нежными руками, что любовно касались светлой макушки и ворошили волосы, сюда бы матушку с ее добрыми глазами, которые успокаивали лучше любых слов. Сюда бы рядышком любимую матушку, что уже умерла. И Финист остается сидеть на опушке без всяких движений. Ему бы подняться, умыться водой из кадки, сварить что-нибудь… отец же скоро вернется. Но ему не хочется и шевельнуться лишний раз, пока в голове, словно надоедливая трель бестолковой птицы, раздаются злые выкрики , что он слышит всякий раз, стоит выйти в город. Все начиналось с косых взглядов, перешептываний, избеганий. Поначалу Финисту казалось, что все это из-за смерти матери, мол, переживали люди, беспокоились, как это он тут один остался, пока отец хоть где-то ремесло себе отыскать пытался. Но все эти мысли мгновенно развеялись, как кто-то шибко смелый избу поджег среди ночи. Вот тогда-то и обосновался Финист с отцом в лесу, подальше от людей. — У людей всегда в голове бардак полный творится! — говорил отец. — Сдалось тебе их слушать? Зависть все это, и зависть черная. Малой и глупый, он верил отцу. Но только поначалу. С каждым разом Финист становился все наблюдательнее, пока не стал замечать того, на что внимания и не обращал. Постоянные отцовские «походы», хотя воеводой он не был, другие люди тоже о его ремесле много-то и не знали... Одномоментно груда вещей или мешки со звонкими монетами. Страшно было признаться самому себе, что родной отец — разбойник. Недалеко раздается громкий хлопок крыльев, а следом и тяжелые сапоги касаются земли, приминают сухие листья и травы. Недалеко глухо на землю падает мешок. Финист не поворачивает головы, а только сидит каменным изваянием. Крылья едва ощущаются от боли. — Что же это ты, — хмыкает Соловей, — отца родного уже встречать не хочешь? Распустился ты… нельзя было тебя с матерью оставлять. Разнянькала совсем… — А ты про нее и говорить не вздумай, — холодно отзывается Финист, все так и сидя спиной к отцу. — Не нужна она была тебе никогда. — Эк ты, желторотик, разболтался! — охает Соловей. Финист с тяжким вздохом прикрывает глаза, слишком хорошо зная эту интонацию. И уверен, что сейчас отец от негодования и глаза широко раскрыл, и вперед наклонился, опираясь ладонями на колени. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — требует Соловей. И следом раздается громкий свист, от которого трясутся деревья вокруг, а Финист против своей воли поднимается на ноги и бодро поворачивается лицом к отцу, будто тело вовсе не ноет. — Перестань! — кричит Финист сквозь свист, и все наконец умолкает. Терпеть не мог эту отцовскую выходку — управлять им, родным сыном, с помощью этого проклятого свиста. Управлять им, словно скотом. Финист смотрит на отца исподлобья, будто волчонок, и видит на лице того недоумение. Но не из-за своей дерзости, а из-за внешнего вида. Волосы всклокочены, одежда потрепана, а бровь разбита. Отцовская ладонь ложится Финисту на голову и чуть вертит, пока сам Соловей недовольно вздыхает. — Ну и откудова? Финист дергается назад, вырываясь из-под его руки, и молчит. — Ты понимаешь же, в чем штука, Финист… чем больше ты их терпишь, тем больше им позволяешь. Слышишь? А терпеть не надо. У тебя рука тяжелая, раз дашь — все улетят. Финист поднимает на него взгляд. Не хочется драться, не вот так точно. С языка слетает острое: — Ты разбойничаешь? Соловей, кажется, даже опешил от резкости и напора, оттого только изумленно смотрит на сына. Взгляд у Финиста цепкий, проницательный. — Признайся, у тебя одно ремесло — люд на дорогах грабить. — Ты чего удумал, мелочь? Откудова понабрался? — Оттудова. Все говорят. Знаешь, как зовут тебя в народе? Соловей Разбойник. Финист смотрит на отца смело, уверенно и… презрительно. Слишком яркие и открытые чувства для его возраста — явное влияние матери. — Пустая твоя голова, пущай болтают, сколько им влезет. Нашел, кому верить, а, Финист. Вот им, кто камни в тебя почем зря бросает? Им верить, а не родному отцу? Финист в одно движение выхватывает меч из ножен и наставляет на отца, вызывая у того и удивление, и злость одновременно. Кончик меча, предостерегая, поблескивает на свету. — Всем вокруг врешь. Людям врешь, мне врешь, матери тоже врал... — бормочет Финист, не давая отцу подойти ближе к себе. — Ты не гневи меня, Финист. Я только в память о матери с тобой не так уж строг, а стоило бы. Голос Соловья наполняется сталью, предвещая угрозу, глаза тут же сужаются. Но рука Финиста не смеет и дрогнуть. — Сирота я отныне. Понятно тебе? Финист думает сделать шаг назад, но тут же замечает, как отец тянется к свисткам. Ну уж нет! Резкий взмах мечом, и свистки обламываются под напором стали, глухо падая на землю. И Финист, торжествующе глядя на отца, улетает. Невзирая на ноющие крылья, летит со всеми силами, что таятся в уставшем теле, пока глаза застилают горячие слезы.