Лёгкие в цветах

      Второго марта распустились почки, что аномально рано для любой страны, кроме Греции, где снег и зима были не частыми гостями. И все же, в этом году зима затянулась, и греки с нетерпением ждали, когда ветра принесут тепло и запах цветов, и небо раскрасится в насыщенные голубые цвета. Зена была одной из тех, кто ждал весну с момента, как первая снежинка коснулась земли, и с упоением представляла зеленую травку под копытами лошади, пение птиц и солнечные лучи, припекающие затылок. Загорелая и крепкая, истинная дочь Греции, Зена была привычна к пыльным лесным тропкам, журчанию ручьев и прохладной тени пышных деревьев, и видеть голые черные ветви, словно обтянутые водорослями, да жечь лёгкие холодным ветром, ей казалось пыткой. Потому с приходом весны, стоило снегу растаять и первым зеленым почкам набухнуть на деревьях, Зена стояла на улице и наблюдала за пробуждением жизни.       В её легких словно росли цветы, прямо на обожженных зимой участках, продираясь сквозь лёд. Она улыбалась во весь рот, черные распущенные волосы трепал ветерок, яркие синие глаза отражали в себе утренний свет — увидь её кто, решил бы, будто это Персефона выбралась из Царства Мертвых и самолично принесла весну. Но никто не знал, о чем думала Зена, пока её по-бычьи широкие плечи гладили солнечные лучи и расплывался на щеках румянец. Где-то там, в этом одноэтажном фермерском доме, подле которого паслись овцы, свиньи и куры, спала светловолосая женщина, от вида которой сердце ходило ходуном. Зена снова и снова поглядывала в окна, надеясь заметить движение, но натыкалась только на рассеивающиеся сумерки внутри: встающее солнце проникало сквозь стекло, прогревая окутанный ночью дом. Но Зена знала, скоро женщина проснется. Они вместе приготовят завтрак, поедят, обменяются рассказами о своих снах… и каждая займется своими делами.       А завтра вернется полноправный хозяин сей фермы, и женщины уедут: они продолжат путь, у которого нет ни начала, ни конца. Маленькая голубая птичка села на угольно-черную ветвь, на которой клочьями облаков распухали белые почки. В небе, свежем и холодном, как прозрачный лет, не промелькнуло ни тени, что предвещало хороший день. Зена вздохнула полной грудью, вытянулась, отрывая пятки от земли, мышцы спины налились приятной болью, и женщина поежилась от удовольствия. Приятное начало обещало и приятное завершение.       «Как хорошо, что зима пошла на убыль, — подумала Зена. — Земля скоро оживет, и птицы, и звери вернутся в леса, так что, когда мы с Габриэль оседлаем Арго и двинемся в путь, всюду нас будут встречать воробьиные песни и перестук оленьих копыт! Ах, как не терпится достать шакрам и пустить его в бой! Всю зиму тракты оставались пустыми, словно все ворье попряталось под снег, ну а теперь они выйдут… и я задам им жару!».       От приятных мыслей не отвлекало даже то, что с возвращением в мир придет конец и спокойствию. Зимовка, прошедшая на ферме Ареса, была тихой и мирной, как спячка, и когда придется снова вступить в битву, Зена и Габриэль должны найти притупившуюся свирепость и боевую сноровку. Но не страшно. Зена считала, они справятся, тем более Габриэль, которая последний месяц так изнемогала без дела, что превратила каминную трубу в своего извечного противника, на котором отрабатывала удары, и не переставая спрашивала, куда они отправятся первым делом — к амазонкам, к последнему выжившему кентавру или на помощь мирному народу.       Тут-то, как будто некто, отвечающий за желания, подслушал мысли Зены, и со стороны дома раздался грохот посуды. Возня внутри привлекла её внимание, и она, навострив уши, прислушалась, присмотрелась. А потом, когда увидела заспанную лохматую женщину, которая показалась в окне, застыла с улыбкой на губах. Габриэль выглядела как всклокоченный лев, чья золотая грива извалялась в пыли, намокла и высохла под палящим солнцем. Но в зеленых глазах читалось удовольствие: Габриэль выспалась, и ей явно снились хорошие сны, что бывало с ней редко. Длинная юбка смялась, рубашка чуть расстегнулась за время сна, и потому выглядела Габриэль неопрятно и забавно. И тем не менее, под этой милой неопрятностью Зена видела ту же воинственность, ту же кошачью грацию, которую видела в бою.       Их взгляды встретились, и Зена, кивнув возлюбленной, направилась к крыльцу. Войдя, она вытерла ноги, чтобы не занести грязь в дом, потерла руки, согревая чуть подмерзшую кожу. Габриэль смотрела в окно, лучи падали ей на лицо.       — С первым днем весны, — сказала Габриэль. — Задержалась, проказница, на целый день…       — Но пришла же, — ответила Зена. Затем, коснувшись губами растрепанных волос сказительницы, повторила слово в слово: — С первым днем весны.       Все время, что горел света небесах, они провозились снаружи. Сразу, как позавтракали, женщины отправились на променад в ближайшее селение, попутно удивляясь и радуясь пробуждению природы вокруг, затем — нагруженные покупками поиграли обратно. И пока они шли, солнце блестело на черных ветвях, поджигая, как фитиля свечей, разрастающиеся почки, из-под замёрзшей земли пробивались юные ростки, смятые, пожухлые и будто умершие растения потихоньку разгибали спины, выходя из зимней спячки. Один раз Зена услышала тявканье лисы.       «Наслаждайтесь, — говорила она себе. — Ведь скоро Арес вернется, и вам придется уехать. Снова в путь, снова навстречу опасности… а так хотелось бы на старости лет, когда я больше не смогу держать клинок, осесть где-нибудь вместе с Габриэль и разводить овец, — с этой мыслью Зена грустно вздохнула. Она вспомнила, что, когда родилась Ева, Габриэль предлагала свить уютное гнездышко под боком у амазонок. Стать одними из них, заручиться поддержкой, чтобы не в одиночку защищать свою дочь, не мерзнуть от холода в зимние ночи и не бояться однажды вступить в неравный бой, где будут лишь они двое, и не вернуться. Габриэль могла стать королевой. Ева могла стать принцессой. Зена — верной женой, счастливой матерью и защитницей племени. Но она отказалась. — Однако, что было, то было. И изменить свое решение не получится».       Арго стояла в конюшне, с аппетитом уплетая вчерашний овес. Черные глаза животного по-доброму блестели, наблюдая за возвращением хозяек. Габриэль почесала её гриву, погладила мощный подбородок, потерлась щекой о нос Арго. Зена, не сбавляя шага, забросила все покупки в открытое окно, достала из-под сарафана шакрам и, разбежавшись напружинила ноги — она оттолкнулась от земли, развернулась и бросила шакрам в чучело. Чучело то навеки прибило к забору после того, как ещё дед Зены вколотил слишком много гвоздей в осиновую древесину, посему оно даже не дернулось, когда металл глубоко вонзился в старое пальто. Только куры перепугались и бросились наутек.       Дышалось свободно, спокойно. Весна щекотала нос и рот.       — Напомни, куда ты первым делом хочешь отправиться? — спросила Зена.       — А ты? — спросила Габриэль.       Воительница пожала плечами.       — К Еве. Мы давно её не видели, и, если честно, я волнуюсь за неё. Как бы наш птенчик не организовала крестовый поход на всех неверных Илаю, — и, увернувшись от шеста, который полетел в сторону головы, добавила: — Эй! Это шутка! Мне уже и подтрунивать над дочкой нельзя? Я уважаю её религию, как уважала Илая, но давай признаем, иногда она очень радикальна.       Габриэль фыркнула. Шест стукнулся о землю, как о камень. Женщина расправила плечи и с прищуром посмотрела на Зену.       — Только когда встретимся, не говори ей этого. Прошлого раза, когда вы забросали друг друга тарелками, я не выдержу. Обеих оттаскаю за уши! Ты же знаешь, Ева очень ревностно относится к учению Илая, к своей вере и будущему. Шанс, который ей дали, для Евы значит все.       Зена кивнула.       — Я знаю. Обещаю, такого не повторится, — а потом глаза лукаво сверкнули, и она добавила: — И все же, в тот раз вы так забавно с Аресом и Афродитой сидели под столом, что я не против повторить.       Весна все больше расправляла свои объятия. К полудню солнце припекало, многие растения выпрямились, пара почек полопалась, как пузыри, и из них показались белые, зеленые, розовые и голубые лепестки, маленькие, как мотыльки. Зена и Габриэль бродили между деревьями, подмечая цветущие яблони и дубы, указывая друг другу, где только что промчалась белка и ища кукушкины гнезда с голубыми яйцами. Словом, наслаждались жизнью, то и дело скрещивая клинки: помимо шеста у Габриэль, конечно, остались её любимые кинжалы, а Зена прихватила меч, чтобы промыть его в ручье. И когда они сражались, разнося скрежет металла по всему лесу, Зена чувствовала себя живой, ведь нет ничего прекраснее, чем размять мышцы в паре с такой же бывало воительницей.       Они даже не сражались — они танцевали, как амазонки, провожая павших подруг в последний путь. Только стремительно, резво. Прыткие и лёгкие, как пух, Зена и Габриэль могли бесконечно уходить от атак друг друга и играючи скрещивать клинки, высекая искры, и Зена чувствовала каждый удар, чувствовала приятную боль в расслабившихся мышцах, и слышала шум крови в ушах. Она уворачивалась, атаковала, концом меча поддевая землю в сантиметре от Габриэль, а Габриэль подпрыгивала, подобная изворотливой крольчихе, рассекала воздух — только клинки сверкали! Они улыбались, смеясь, даже если случайно ранились о сухие ежевичные плети или оступались. Зена наслаждалась огнем во взгляде Габриэль, когда та теснила королеву воинов или когда удалось выйти из западни, устроив Зене подсечку.       «Вот бы этот день не кончался…».       Правда, как известно, у всего есть конец. Вот и солнце оказалось в высочайшей точке неба, и по прибытии к ручью Зена стала мысленно считать время до заката. Она села возле журчащей воды, которая нитью текла из-под припорошенных снегом камушков, прислоненных к скале. Слой снега, тонкий и белый, покоился на крохотных берегах и на выпуклостях коричневой земли. То там, то сям, точно пятна. Меч звенел от соприкосновения с водой, серебрился. Габриэль скрылась в папоротниковых зарослях, окружавших полянку, задрала голову. Может, она искала гнездовья, может, просто любовалась небом, а может, слушала тихий лесной шепот.       Свет играл её волосами, заползая солнечными змейками между прядями. Зена не могла оторвать взгляд. Даже воробьиная песенка отошла на второй план.       «Мне столько лет, я прошла столько сражений и похоронила столько друзей… я пролежала в ледяном гробу четверть века, — подумала она. — А смотрю на неё, и сердце колотится, как в юности. Может, у меня правда все лёгкие в цветах?».       — Ну что, пойдём домой? — поинтересовалась Габриэль, обернувшись.       — А-гась, — сказала Зена, поставив ударение на первый слог, как типичная деревенская жительница. — Только давай ягод нарвем для чая? Бабушка, знаешь, такой вкусный малиновый чай делала…       Габриэль усмехнулась.       — Ты скоро превратишься в деревенскую старушку, — отметила она. — Печь топишь, чаи варишь, коз доишь…       — Что за насмешливый тон? — в шутку обиделась Зена. — Ты родилась в деревне, козье молоко, вопли петухов и растопленные печи у тебя вообще в крови! Я же над тобой не смеюсь!       — Ну не обижайся, — промурлыкала Габриэль. Она подошла к Зене и наклонилась, нависнув над её лицом, как тень. Как невыносимо прекрасная солнечная тень с искрящимся и чарующим взглядом. У Зены перехватило дыхание от этой улыбки, от запаха, который коснулся носа, от дыхания Габриэль, щелком поцеловавшим её губы. — Давай быстро нарвем каких-нибудь трав, потому что ягоды пока не проснулись. Зима была ещё вчера. Идет?       Возвращаясь с букетами подмерзших трав, они держались за руки, и Зена чувствовала себя влюбленной девчонкой. Слишком юной, чтобы сердце затвердело, но достаточно взрослой, чтобы мечтать о любви, семье и доме рядом с человеком, с которым чувствовала себя безопасно, уютно. Хорошо. Пусть считала себя прогнившей до костей, недостойной и злой. Возможно, по этой причине Зена, едва почувствовав неладное, покрепче ухватилась за руку Габриэль и остановилась. Показалось ли, или ветер, тронувший папоротники, донес незнакомый голос? Зена напряглась, напрягла глаза, пытаясь что-то разглядеть в оранжевых лучах заходящего солнца и в сумрачных сиреневых тенях, которые ложились на землю. В висках застучало.       Ничего не слышно. Лишь хруст веток и прошлогодней листвы.       Габриэль достала кинжал.       — По-моему, шум доносился из дома, — сказала она. Зена потянулась за мечом, немножко вытащила из ножен и убрала обратно. Рука, которой Габриэль обхватывала её ладонь, сжала сильнее. — Их четверо. Судя по звукам, все на лошадях. Я слышу цокот копыт.       — До фермы двести метров. У тебя слух, как у совы, — внезапно Зена расслабилась, поняв, что ситуация под контролем. Она не удержалась от комплимента небезразличной ей женщине. Заглянула Габриэль в глаза и расплылась в очередной улыбке, что аж щеки заболели. — Не хочешь размяться?       — Разумеется, — был ответ. Словно охотящиеся рыси, обнаружившие след добычи, они понеслись через заросли, топая по топкой земле, не замечая свиста холодного ветра. Сердцебиение участилось, мышцы ног горели, зрение обострилось. Летя бок о бок с Габриэль, Зена чувствовала себя живой, слишком настоящей, как если бы слилась с воцарившейся в лесу весной воедино. Дыхание из холодного стало горячим, как огонь, и в легких родилось нечто новое. Быть может, там ковали железо.       Они вылетели наружу, перемахнули через забор, Зена на ходу вырвала шакрам из чучела и, окончательно потеряв голову от радости скорой битвы, оторвалась от земли. Она подпрыгнула, сделала сальто, в груди завибрировало громкое птичье гигиканье, ослепительно вспыхнул металл — и вот она разбила окно, приземлилась и, не целясь, бросила шакрам. Габриэль выбила дверь, широко размахнулась шестом, отражая кривой клинок, взвизгнула, опьяненная битвой, присела. Быстро, как змея, она вновь замахнулась, и на сей раз шест сбил с ног нападавших. Только приземлившись и поймав шакрам, Зена разглядела их: это были четверо обыкновенных меднокожих мужчин в кожаных черных доспехах — белые косы, белые шрамы на темных лицах, испуг и ярость в черных глазах, у всех по клинку и по мешку, в которые они так ничего и не положили. Кажется, они ошиблись домом.       Озорная улыбка разрезала лицо королевы воинов. Чуть нагнувшись, переминаясь с ноги на ногу, она выставила вперед меч. Её взгляд приковал самый высокий из четверки, с рассеченным шакрамом виском. Остальные трое, которых подсекла Габриэль, со стоном вставали, и Габриэль наблюдала за ними с напускной жалостью. Секунду все не знали, что делать. Зена переглянулась с Габриэль, которая вооружилась одним из двух клинков. Усмехнулась. А потом раздался рёв — это высокий бросился на Зену, и вместе с ним в наступление пошли остальные.       Закричала и Зена — она подпрыгнула к нему, лязгнув мечом о плоскую сторону лезвия, развернулась, уходя от выпада, снова скрестила клинки: на сей раз они задребезжали, нагрелась от давления. Противник отвел меч в сторону, сделал короткое движение вправо, но снова наткнулся на вражеский меч — Зена наносила удар за ударом, не давая ему собраться с силами, умело уводя в сторону Габриэль, которая билась против троих. Они не могли даже приблизиться. Широкие взмахи бичом хлестали воздух, ноги отскакивали от пола за мгновение до того как в него влетит конец шеста. Стальные мечи, что когтями тянулись к Габриэль, не сильно спасали положение — она держала дистанцию и сокращала лишь когда могла ударить и в моменте бросалась с коротким острым кинжалом на всех разом. Поравнявшись с ней, Зена наконец подгадала момент и толкнула своего врага в грудь. Тот рухнул, на него упал второй, удар третьего, летящий в Габриэль, Зена отразила длинным секущим движением.       Битва перешла на крыльцо. Те, у кого Зене удалось повалить, уже встали, так что четверка взяла женщин в окружение. Они вышли на узкое пространство, стали толкаться: Зена и Габриэль, дабы сократить расстояние между ними, одну парочку швырнули обратно в дом, а другую отправили вниз по ступенькам. Затем, прижавшись к друг другу плечом к плечу, развернулись — и тотчас, как бешеная, Зена перепрыгнула ступеньки, перевернулась на земле и вновь схлестнулась с разбойниками. Мышцы тела пели, лёгкие, все покрытые весенними цветами, словно правда обращали и коркой металла. Королева воинов не могла надышаться, как великолепно было вновь чувствовать тяжесть меча и слышать звон, с которым он влетает в своего стального собрата. Зена полосовала, подсекала, резала крест-накрест, иной раз позволяя себе чересчур театральные полукольца в воздухе, уходила и снова сближалась. Габриэль бросила свой шест, теперь она билась против мечей кинжалами, и они молниями блестели и жалили врагов: более маневренные, они жалили в плечи, в живот, бицепсы, а сама Габриэль без труда отлетала от тяжелых ударов. Зена один раз заметила, что она неуклюже согнулась, не успев уйти, и острие меча остановилось в миллиметре от незащищенного живота, потом второй свистнул над головой. Но его Габриэль успела перехватить, поймав разбойника за запястья. И, судя по звуку, ударив второго ногами в грудь.       Все закончилось, когда незваные гости поняли, что им не сдюжить. Одни оттолкнули Габриэль и побежали вон с крыльца, другие стали улепетывать от Зены в сторону лошадей. Напоследок, чтобы уж точно неповадно было рыться в чужих домах, Зена бросила шакрам — тот прочесал щеку замыкающему шествие, отскочил от дерева и срезал косу у первого. И только тогда, залетев в кусты, вернулся в руки хозяйки.       Дверь на задний двор раскрыло настежь, чугунный замок валялся на полу, облитый угасающим солнцем. Мешки злоумышленники оставили в груде осколков и щепок. Зена и Габриэль быстро осмотрели помещение и не заметили никаких пропаж. Вставили дверь обратно, быстро убрали осколки, и Зена, выкидывая их в корзину у входа, стала думать, где раздобыть деньги на новое стекло до приезда Ареса. Габриэль хрустнула прямой спиной, выгнулась, сказала, довольно жмурясь:       — Какой прекрасный день! И плохишам задницы надрали, и погуляли… а сейчас ещё чай заварим, поужинаем, и вообще жизнь сказкой станет. Да-да, я взяла с собой нарванные травы!       — Умница, — похвалила Зена, вновь любуясь ею.       Она любовалась и во время боя, и после, пока они прибирались и приводили себя в порядок. Казалось, это так естественно — просто смотреть на любимую Габриэль с лохматыми отросшими волосами, с синяком на скуле, не думая больше ни о чем. Не отводить глаз, пока убираешься, пока она, как ни в чем ни бывало, заваривает травяной чай из сухих цветов и листьев. Сердце сладко ныло, и хотелось подойти, прижать к себе и никогда не отпускать. Зацеловать до боли в губах, то прядь убирая за ушко, то ушко не больно покусывая. Убрав меч и шакрам, накрыв окно мешковиной, Зена подняла опрокинутый в пылу битвы стол, расставила стулья и стала ждать, когда все будет готово. А когда по гостиной разнесся чудный весенний аромат, не замечая, как остуженный сумерками ветер щекочет шею, прильнула к кружке.       Наутро, проснувшись от дубака, Зена проснулась довольная и обновленная. Она лишь натянула одеяло на голову, перевернулась, чтобы в полумраке разглядеть спящую рядом жену. Та, переплетя с Зеной ноги, тихонько храпела, с уголка рта стекала слюна, соломенные волосы опять спутались. Синяк пожелтел. На ладонях с мазолями затягивались ссадины от шеста и рукояти чужого меча, который она удержала в драке. Габриэль выглядела безмятежной. И ей наверняка снились хорошие сны. Зена ненадолго выглянула наружу: в глаза ударил утренний белый свет, прозрачный и холодный, как корка льда, но пропитанный обещанием тепла и запахами земли. Земли, зелени, любви. Зена жадно втянула этот запах, вздрогнула от удовольствия, а потом до неё донесся удивительный и прекрасный звук — щебет ласточки, которую среди голых ветвей она разглядела не сразу.       Снова спрятавшись под одеяло, Зена поцеловала запястье Габриэль, прижалась щекой к её ладони.       «Ещё одно волшебное утро… с ней», — с приятной негой подумала она.       Пару минут, может, часов Зена лежала напротив Габриэль, наслаждаясь видом её умиротворенного лица, наполовину выглядывающего из-под одеяла. Полоски нарезанного света струились по их стеклу, тень деревьев колыхалась на шторах. Все также заливисто и романтично пели птицы. И вот ресницы дрогнули, глаза медленно распахнулись и раздался тихий стон, словно Габриэль хотела окликнуть Зену. Королева воинов с трепетом наблюдала за пробуждением своей милой. Затем, дождавшись, когда Габриэль сообразит, где она, улыбнулась. Морщинки появились вокруг прищуренных глаз сказительницы. Она тоже улыбалась.       Рука Габриэль коснулась ладони. Зена раскрыла её полностью, разведя в стороны каждый палец. Габриэль соединила их ладони, и не было между ними ни стен, ни стекла, которое могло помешать. Дрожь прокатилась по плечам, приятная слабость волной накатила на Зену, стоило ей дотронуться до ладони возлюбленной. Она подумала, нет ничего приятнее касания любимой женщины.       — Доброе утро, — прошептала Габриэль.       — С новым днем весны, — сказала Зена, и она почувствовала себя невероятно счастливой.