Глупый

Виктор любит, когда Джейс заглатывает. Любит сидеть за работой, черкать на бумажках ломаные линии и крутить рунические конструкции, когда под столом шуршит одежда, хлюпает слюна и в рвотном позыве сжимается горло — горло Джейса, обхватывающее головку его члена, почти заставляет Виктора стонать. Он сжимает в кулаке влажные волосы и не знает, влажными они стали от перевозбуждения Джейса или от пота, выступившего на собственных пальцах. Но плевать. Виктору так плевать, когда Джейс берёт глубоко, когда тыкается носом в лобок и чавкает, хлюпает, трёт затёкшую челюсть и снова заглатывает. Когда двигает головой вверх-вниз и утробно вибрирует — лучше любой идиотской игрушки, ни одна из которых Виктору так и не подошла. А Виктор держится. Виктор издевательски держится, Виктору плевать на саднящие мышцы, на незаконченный чертёж, на поплывшие буквы и на поплывшие глаза Джейса — на эти мокрые сучьи глаза, выглядывающие из-под стола взглядом голодного щенка. Виктор бросает на стол карандаш — тот падает с ненормальным грохотом — и шлепком кладёт ладонь на натянутую щёку: кожа под пальцами — мягкая-мягкая, нежная, бархатная. Виктор смотрит вниз и видит, как она принимает его, как головка члена выступает на ней призывным бугром, покрытым тонкой сосудистой сеточкой. Он чувствует, как член скользит внутри, как тыкается во влажную слизистую и как напрягается тело в судорогах приближающегося оргазма. Он с глухим «чпоком» за волосы оттягивает Джейса от себя и смотрит в его слезящиеся глаза. Водит головкой по влажным губам и шлёпает членом по щеке — звучит больно. Джейс облизывается и проходится языком от основания до головки — и обратно. Виктору хочется выть от того, как выглядит его лицо, членом разделённое пополам. — Кончи для меня, — просит Джейс и трётся о бедро скользкой от слюны и смазки кожей. — Пожалуйста. Джейс устал, и Виктор так любит, когда Джейс устал. Он готов мучить себя ради этого совершенно садомазохистского удовольствия видеть Джейса едва говорящим, с перепачканным слюной подбородком, слышать его охрипший голос и толкать член между его губ, вынуждая замолчать. Виктору нравится, когда Джейс так болтлив в Совете, болтлив со своей подружкой Кирамман и с Медардой, которую он потрахивает, — и так же молчалив, когда давится и захлёбывается в слюне. Виктору нравится, когда Джейс говорит, и он чувствует бегущую по телу вибрацию. — Я тоже тебя, — отвечает Виктор, подаваясь бёдрами навстречу. Он чувствует, как изнутри поднимается нечто, готовое вот-вот вылиться наружу, как оно всколыхивается в груди, тлеет в животе и камнем ложится на нереализованное возбуждение. — Ты умница, Джейс, — шепчет Виктор, удерживая голову Джейса вплотную к себе. Он всё быстрее толкается в его рот — и замирает, прижимаясь животом к разгоряченному, покрытому испариной лбу. Джейс стучит по его ноге, его горло дрожит и сжимается — и Виктору так хорошо, что он, наконец, срывается на стон. — Ещё немного, — напоминает Виктор, и Джейс быстро-быстро кивает: он трясёт головой как бешеный, едва не задевая зубами чувствительную, раскрасневшуюся и сочащуюся смазкой головку. Виктор знает, что он готов, что он всегда ждёт, что он может и хочет принять. Знает, что он был готов с самого начала, как только нырнул под стол, оставив хекс-ядро и все наработки — так, будто для него действительно не было ничего дороже вдалбливающегося ему в горло члена, будто он готов был преклонить колени и сделать свою карьеру жертвой необузданной похоти. Но нет. Виктор обхватывает голову Джейса двумя руками и гладит взъерошенные спутавшиеся волосы — так нежно, что под рёбрами становится тесно, а в глазах темнеет и вспыхивает. Он меняет темп с торопливого на медленный и глубокий, позволяет Джейсу вести и получает за это голодный, по-хищному зверский взгляд. У Джейса есть стержень. Джейс не пожертвует карьерой, хекстеком или возможностью получить себе в глотку обильные брызги спермы — он не будет выбирать. Он усядется своей мускулистой задницей на все стулья, а Виктору снова станет так хорошо, что он с радостью запрыгнет на этот толстый, крепкий и до безумного притягательный стержень. Запрыгнет и будет смотреть, как эти пьяные глаза по-шлюшьи закатываются, когда член погружается глубоко в задницу, когда Виктор холодными ягодицами чувствует жар чужих бёдер и стонет — то ли от распирающей боли, то ли от дурманящего удовольствия. Он ведь так любит седлать Джейса, скакать на нём до тахикардии, до одышки и падающей группы инвалидности — так, чтобы весь следующий день Джейс обхаживал его и приносил в перепачканную спермой постель мерзкий прогорклый чай. Он любил разливать этот чай и уничтожать простыни, потому что руки не держат, потому что руки надрачивали этот необъятный член хотя бы пару минут и теперь дрожат от любого напряжения мышц. Виктор любит потираться о кровать и падать лицом в подушку, на которой всю ночь лежала вымытая и чистая голова Джейса, пахнущая дерьмовым шампунем. Он любит отпрыгивать от неё как ошпаренный, когда Джейс врывается в комнату и смотрит с недоумением. — От тебя воняет, — говорит Виктор, падая на спину и вытягивая ноги. Джейс целует выпирающую косточку у большого пальца и смеётся — всегда смеётся, проклятый солнечный лучик. — Ты изврат, — подушка, ещё влажная от дыхания Виктора, падает на краснеющее лицо — от греха подальше. Может быть, Джейс знает, что Виктор смущается смущаться. А может, Джейс глупый и не знает ничего. Глупый незнайка. Виктор сжимается, вздрагивает и наваливается на Джейса, принимающего в себя так неожиданно наступивший оргазм. Виктор оглушён, контужен, его ломает — и всего на несколько секунд выключает из реальности: он чувствует, как под пальцами подпрыгивает кадык, когда Джейс снова и снова глотает. В этот день он его не седлает — сил нет даже подняться. И дело не в том, что он только что кончил, нет, — усталостный шлейф оргазма прошёл почти сразу, не оставив после себя ничего, кроме подрагивающих ног. У Виктора просто нет сил. Давно. Он хромая тянет Джейса за руку в сторону дома и целует в щёку, думая о том, что она, пожалуй, и не растянутой греет сердце.