Одиночество

Одиночество – чувство пожирающее, отравляющее изнутри. Это чувство обречённой пустоты, брошенности, отчаяние. Чувство, которое Руфо заслужил, которое он выбрал сам. Выбрал? Вечно следующий за ним набор цифр не оставил такой привилегии. Предопределённость судьбы давила своим тяжким грузом, и при первой же встрече лишила Руфо всех шансов на то, что люди обычно называют «счастье». Судьба, смеясь, чертила дорогу его обречённой жизни, отсекая любые попытки вырваться, сводя всё к скребущей боли. Как может он быть счастлив, если каждый хороший момент в жизни неминуемо превращался в очередное напоминание о предначертанном конце? Какими бы ни были твои перспективы как бы ты ни был счастлив, всё сводится к одному заветному дню. Дню, который не даёт о себе забыть, возвращаясь в каждом отражении, в постоянных кошмарах и навязчивых галлюцинациях с мрачной и прекрасной в своей гнетущей смертоносности фигурой в главной роли. Смерть, горе и вечный кошмар – это обитель Руфо уже много лет. Это его жизнь, его истина, раскрытая проклятьем. Он не властен над судьбой – это дали понять чётко. Но больно давно не за себя. Больно за маму, отчаянно верящую в свое чадо и его силу, больно за Росена, ведомого своей собачьей преданности и отвратительно неизменной привязанностью, больно за них всех, когда Руфо, покинув мир в давно обозначенный срок, оставит за собой след горя и возможность распространения проклятия на всех, кто его окружает. Бесчисленные попытки дали точный ответ – схалтурить и ускорить этот процесс ему не позволят. Всё, что ему разрешено – покорно ждать судного дня, мучаясь в вечных кошмарах. Плевать. Это длится так долго, что очередной приступ становится лишь бытовым пережитком, а не новым испытанием, а кошмары и галлюцинации – привычным атрибутом жизни. Всё, что осталось – бесконечная тропа самоуничтожения, по котрой, стараясь не оглядываться, идёт Руфо. Ведь так проще. Возненавидеть себя самому, посеять ненависть и отвращение в других, оттолкнуть всех, как можно дальше, сделать так, чтобы вспоминая его, хотелось кривить лицо и поскорее забыть. Прощаться с бессмысленной жизнью, в которой ты – лишь разочарование, намного лучше, чем умирать счастливым. Проще. Ты не будешь сожалеть о потере жизни, что была наполнена лишь ненавистью и одиночеством, и никто не будет страдать по разочарованию общества. Так след, оставшийся за ним, будет лишь неприятной дымкой, мало важным воспоминанием, а не наполненной скорбью и тоской жирная дыра в жизнях близких. И проклятие останется лишь его личной ношей. Убьёт лишь его одного. Плохо то, что отсутствие эмоций и безразличие к жизни, как оказалось, не так легко достижимы, и не сильно облегчают ношу, как можно было подумать. Оказалось, что жить хочется всем, даже тем, кто уже смирился со смертью. А убить себя — сложно так же, как справляться с бесконечной болью, которая, казалось, давно стала привычной и не должна уже заставлять так страдать. В действительности, ничего не чувствовать тоже не хорошо, а апатия пожирает не меньше этой самой боли, и добровольно избранного одиночества. Эти трое не просто стали вечными спутниками Руфо, но ещё и, как назло, оказались неотъемлемыми и зависимыми друг от друга. И, по всей видимости, Руфо тоже стал частью их полиамории. Теперь они рядом всегда, и это мучительно. С ними мучительно существовать, мучительно спать и просыпаться, мучительно переживать счастья и несчастья, мучительно всё. Но ужаснее всего – распространение его мук на других, а это неизбежно, если он останется кому-то нужен. Ужасно, когда такой человек, как Руфо, кому-то нужен. Видеть любовь Росена ужасно. Любить Росена ужасно. Ловить проблески надежды – непростительно. Всё это — намного хуже и мучительнее, чем пронзающее кожу острие. Лицо искривленно в гримасе, словно он вот-вот расплачется, брови хмуро сводятся к переносице, но взгляд остаётся сосредоточенным. Пустые стеклянные глаза, скрытые за опавшими на лицо прядями тёмных волос, тупо уставлены на истекающее багровой кровью предплечье. Под властью бессердечного давления остроты холодного лезвия кожа разошлась в глубоком порезе, показывая наружу противные белую дерму и жировую прослойку. Рука ослабевает, гнетущие мысли и всеобъемлющее горе уступают место опьяняющей дымке сознания и небольшой порции адреналина. Безжалостное терзание собственной плоти, как ни иронично, позволяет заново почувствовать себя живым. Почувствовать что-то, кроме тупой боли и бесконечной тягости в сердце. Руфо откидывается назад, сталкиваясь спиной с холодной стенкой ванны, и прикрывает глаза. Тошнота подкатывает к горлу, голова кружится, а перед прикрытыми веками мелькают вспышки. Руфо ощущает на коже тёплые прикосновения сквозь пьяную дымку, и даже не трудится открыть глаза, пока через гул в голове до него доносится обеспокоенный голос. Ослабленное тело легко поддаётся на сторонние манипуляции, и он остаётся куклой в чужих руках, что дрожащие бинтуют свежую рану. Руфо плевать. Он позволяет родному теплу окутать себя никудышным целительством, и лишь тянется навстречу, когда его в итоге подхватывают на руки. Обвивает, словно ребенок, крупную шею, почти повисая на неё, пока сознание медленно возвращается. Горящий свет в комнате бьёт в глаза, что заставляет быстрее отрезвиться. Боль в запястье ощущается всё чётче, разбредаясь лёгким онемением выше, доходя до верха плеча. Глаза раскрыты, а звуки, наконец, доходят до мозга, но Руфо лишь позволяет бесцельно звать одно единственное имя. Росен мечется вокруг него, грубо что-то причитает. Руфо всё ещё сложно распознавать, явно масштабную, смысловую нагрузку его бубнежа, но он не медлит, сразу ластиться к грубой коже рук, которые обхватили его лицо, и сейчас лихорадочно вертели голову из стороны в сторону, позволяя обеспокоенному взгляду пробежаться по помятому лицу. Руфо достаточно разглядеть перед собой этот родной веснушчатый беспорядок, и он тянется навстречу, жалостливо протягивая любимое «Рос». - Какого чёрта, Ру!? – возмущённо восклицает Росен, наконец добившись «пробуждения» Фоэля, - Ты сдохнуть захотел? Руфо чувствует, как Росен пытается отстраниться, и не позволяет ему этого, удерживая из последних сил. - Не уходи, Рос. Пожалуйста, не уходи, - умоляет. Он почти плачет, и, кажется, заплакал бы, если бы мог. Если бы в нём ещё осталась жидкость. Единственное, на что Руфо сейчас способен – это отчаянная нужда в крепком теле, почти укрывающим его. Он хочет больше, хочет быть ближе, лишь бы Росен никуда не уходил, лишь бы оставался рядом и продолжал касаться, как можно дольше. Ослабленными руками Руфо старается притянуть его ближе, на кровать. Сознание сейчас слишком мутное, и в этой опьянённости Руфо позволяет себе тянуться за призрачной лаской. Росен поддаётся, заключает его в объятия, и, кажется, утешает, словно маленького ребёнка. Ну и пусть. Лишь бы никуда не уходил. Руфо поднимает раненную руку, и осматривает перебинтованное запястье. - Зачем ты это сделал? – тупо спрашивает он, словно не понимая. - Я должен был дать тебе умереть? Голос у Росена возмущенный, но Руфо лишь ближе прижимается к нему, игнорируя это. - Да, - невозмутимо отвечает он, - но от этого я не умру. От сухого «Ты придурок?» Руфо лишь больше пробирает нежность. Ответ в стиле Роса. Ру хмыкает, и бесцельно сворачивается клубком под боком Росена. Он скучал по его теплу. Даже не думал об этом, пока не потерял. Теперь отпускать не хочется, больше ни на секунду. Теперь, кажется, и не нужно. Они лежат в спокойной тишине, и лишь касаются друг друга, ощущают рядом. Этого достаточно. Это единственное, в чём Руфо нуждается. - Я думал, ты не вернешься, - уставившись в никуда выпаливает он. - Ты точно придурок, - выдыхает Росен. Он прижимает Руфо ближе и тот поддаётся. Сам жмётся к нему, тянется, едва не хныча. Он бы хотел спросить, где Росен был всё это время, почему вернулся, сказать, как скучал по нему, и ещё много-много всего, но сейчас он уже рядом, и это можно отложить на потом. Сейчас важнее найти чужие губы собственными, пересохшими, и вовлечь, наконец, Росена в долгожданный поцелуй. Росен, словно только этого и ждал, с готовностью отвечает, сминает его губы своими, и привстаёт, чтобы нависнуть над Руфо. Он тут же тянется к Росену навстречу, углубляет поцелуй, и гладит крепкое тело, откровенно изучая его. Стягивает с него надоевшую майку, и позволяет сделать то же самое со своей футболкой, от чего подвеска звенит, падая на грудь. Руфо хотел было снова поцеловать Росена, но тот отодвинулся, взирая на Фоэля сверху вниз и откровенно пялясь. Яркий янтарь оглаживает исхудалое тело голодным похотливым взглядом, а Руфо лишь разводит ноги пошире и скрещивает их на пояснице Росена. — Так и будешь просто пялиться, или уже что-то сделаешь? — недовольно стреляет Руфо. Росен не сразу, но поднимает взгляд обратно к его глазам. — В этот раз на нас с пистолетом никто не выскочит? Руфо едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Заткнись уже и возвращайся к делу, а то сам со своей полной обоймой разбираться будешь. Словно в подтверждение своих слов, он вытягивает руку и с ощутимым давлением потирает внушительную выпуклость на штанах Росена. Эта угроза, кажется, работает, потому что Росен послушно замолкает и теперь присасывается к бледной шее, принимаясь беспорядочно покрывать её поцелуями. Целует, лижет, кусает, явно покрывая засосами, а Руфо лишь извивается под ним нетерпеливо, толкаясь бёдрами навстречу, и сталкиваясь с его стояком собственным. Росен ведёт языком выше, к уху, и присасывается к мочке, играясь теперь языком с сережками. Снова прикусывает, посасывает, вылизывает всю раковину, и Руфо начинает дрожать, тяжело дыша. Он так и трется о Росена сквозь одежду в сладком предвкушении спрятанного в штанах парня члена. — Хаа... Блять! Руфо чуть мычит и дёргается, когда Росен резко переходит своими ласками на грудь. С нажимом проходится языком по соску, цепляет его зубами и оттягивает. Больно, но Росен тут же его зализывает, и теперь лишь посасывает, играясь языком. Пальцы играют со вторым обделенным соском, и Руфо кажется, что Рос просто решил свести его с ума. Он зарывается пятерней в рыжие волосы, гладит пальцами кожу головы, почти поощрительно, и смотрит на него сверху вниз, тяжело дыша. — Рос...— зовёт он, и дожидается, когда Росен поднимет на него глаза, прежде чем продолжить, — Я хочу отсосать тебе. Росен в своём стиле довольно и хитро ухмыляется, и последний раз мажет языком по измученному соску. Не без сожаления, он отстраняется и садится на постели, похлопыванием по кровати призывая подползти к себе. И Руфо покорно ползет, заведенный таким обращением ещё больше. Он останавливается у бедра, а Росен проверяет, дотягивается ли в таком положении до задницы Руфо. Ответ — да, но помеха присутствует. — Сними их. И Руфо снова слушается, стягивает с себя штаны, лишь после возвращаясь в коленно-локтевую, сбоку от Росена и лицом у его паха. Он снова гладит выпуклость прямо через ткань, и лижет её. Росен шипит, и сжимает ягодицу Руфо, на что тот лишь сильнее выпячивает зад. — Мне, конечно, пиздецки нравится, как развратно ты выглядишь, но может харе играться и нормально отсосёшь? Руфо поднимает к нему взгляд, но ничего не предпринимает, продолжая и дальше пачкать слюной штаны. Как назло ему, Росен ныряет двумя пальцами между ягодиц и навязчиво трет дырочку, на что Руфо чуть дергается. Взгляд всё такой же никакой, как всегда, но дышит возбужденно, а с члена капает предэякулят прямо на постельное. И всё же, он слушается, стягивает штаны вместе с бельём и позволяет твердому члену показаться. Трётся об него щекой, словно ластиться, и берется за основание, начиная медленно водить рукой снизу вверх, но глаза всё ещё прикованы к лицу Росена. — Возьми смазку в тумбочке, — кивает он на другой бок Росена. Дальше Вондерберг разберется сам, не маленький, — решает Руфо, — и, наконец, позволяет себе взглянуть на возбужденный орган в руках. Член длинный, не сильно толстый, с выпирающими венками и ярко-красной головкой. Не так течёт, как у Руфо, но всё ещё соблазнительно. Он уже видел его пару раз, но впервые может полноценно рассмотреть, ещё и в такой близи. На пробу мажет языком по головке, и пару раз ведет рукой вверх-вниз, прежде чем всё же опустить кожу пониже, приоткрывая себе крайнюю плоть. Вылизывает тщательно, по самым краям, пробирается кончиком языка в уретру, играет с уздечкой, и откровенно трет языком всю шапочку, но всё никак не опускается ниже головки. Мучает. А Росен шипит, и силиться поддастся бёдрами навстречу, самому толкнуться в рот парня, который всё никак его не впускает. — Блядство, — едва не рычит Росен, тяжело дыша. Пальцы уже смочены в смазке, и ею же полита дырочка Руфо, которую сейчас Росен навязчиво растирает, но тоже никак не проникнет внутрь. Словно мстит, и это почти веселит Руфо. Он опускает, ведет языком по всему стволу от самых яиц до головки, и резко вбирает в рот, сразу на половину. Росен дергается, и тоже толкается первым пальцем. Он входит легко, и Рос быстро протискивается рядом вторым. Руфо так долго издевался, а теперь будто наверстывает упущенное, быстро движет головой, насаживаясь и снова поднимаясь. Росен хрипит, и давит на макушку, заставляя взять глубже, пока вторая рука толкается пальцами в Руфо, крутит, и разводит их на манер ножниц, растягивая. Руфо стонет прям в член Росена, когда подушечки пальцев проезжаются по простате, и убирает руку от основания члена, резко вбирая прямо в глотку. Теперь стонет уже Росен, крепко сжимая темные волосы у корней, и снова насаживает Руфо так же, когда тот чуть приподнимает голову. В узкие стеночки проникает уже третий палец, что входит ощутимо туже предыдущих двух, и Руфо даже немного напрягается, но смазки достаточно, и вскоре Росен двигает уже всеми тремя внутри. Руфо постанывает, не прекращая глубоко насаживаться на член парня, каждый раз пропуская его в горло, и борясь с рвотным рефлексом. — Твою мать, Ру, — хрипло восклицает Росен поддаваясь навстречу, и активнее растрахивая узкую задницу пальцами, — Блять, погоди, я сейчас кончу! Предупреждает, но Руфо его не слушает. Сосет активнее, заглатывает глубоко, и играет языком, то по длине, то по головке. Росен почти рычит, резко вытаскивает пальцы и звонко шлепает по мягкому заду, но это вызывает лишь приглушенный стон, что вибрациями расходится по члену. У обоих взгляд темнеет, Росен шлепает снова, подметив удовольствие парня, и вскоре сам хватает Руфо за длинные пряди, насаживая на себя. Последние толчки — особенно глубокие, резкие, сопровождаются шлепками, и Руфо едва успевает немного приподняться, чтобы член не остался в глотке, когда Росен замирает, кончая с подавленным стоном. Росен тяжело дышит, откинувшись спиной на спинку кровати, когда Руфо отстраняется и, порнушно похваставшись спермой на языке, сглатывает. У Росена не остается на это ничего, кроме матов. Кажется, от одного только вида, он может снова кончить. — Блять, — Руфо внезапно садится, вытаскивает из-под себя руку, и тупо пялит на испачканную в сперме ладонь и пятно на постели, таким взглядом, будто вообще понятия не имеет, что они здесь делают и откуда взялись. — Ты кончил? — не скрывая удивления, спрашивает Росен, несдержанно растягиваясь в улыбке. — Ты тоже. — Но мне сосали, а тебя шлепали. Руфо снова едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, но всё же в лице не меняется, всё так же холодно взирая из-под лобья. — От шлепков? Росен, кажется, вот-вот заржёт. — Заткнись. И всё же Росен смеется. Не хохочет, как ожидалось от придурка, вроде него, а лишь посмеивается, почти каварно, и снова настигает Руфо, подминая его под себя, как прежде. Притягивает к себе его испачканную руку, и размазывает сперму по собственному члену. — Смазка буквально сбоку, — напоминает Руфо. — Это не так круто. Если бы Руфо закатывал глаза, они бы у него уже отвалились. И вот по этому придурку он скучал? Похоже, проклятье и правда сводит с ума, но только тут что-то посерьёзнее, чем депрессия. — Рос... Я хочу тебя, быстрее... Руфо податливо разводит ноги, и Росен притирается членом к мокрой растянутой дырочке. Трется навязчиво, с давлением, но всё никак не входит. Руфо уже сам пытается насадиться, но все его попытки пресекаются. — Хватит... Вставь уже... — Поумоляй меня. Росен обхватывает рукой бледное горло, но пока не сжимает, а лишь поглаживает. Руфо чуть покусывает губу, в нетерпении смотря только вниз на дразнящий его член. Хорошенький, да хозяин у него противный. — Ты придурок? — возвращает он Росену его же фразу. — Просто скажи, что хочешь, ещё раз... Рука с горла гладит вниз, игриво медленно скользя всё ближе к паху. — Я... Хочу тебя, — на грани слышимости говорит Руфо, следя за скользящей по нему ладонью. — Громче. — Я хочу тебя... — Сильно? — и ладонь стискивает, чувствительный после недавнего оргазма член, на что Руфо дергается. — Д-да... Я очень хочу тебя, Рос! Руфо выгибает спину, когда Росен обхватывает его, принимаясь мучительно медленно надрачивать. Он мычит и тянется к парню за поцелуем. Горячим, мокрым поцелуем, где языки скорее воюют, чем ласкают друг друга. Руфо податливый, он изгибает спину, едва не уходя от мучительных ласк внизу, и почти хнычет, хмуря брови. — Войди уже... Пожалуйста, — просит Руфо, размыкая поцелуй, и заглядывает в родные янтарные глаза, блестящие игривостью. — Поворачивайся. И Руфо послушно поворачивается, снова встаёт в коленно-локтевую, и призывно выпячивает зад, уже в нетерпении. Чувствует, как большие руки властно оглаживают ягодицы, переминая. — Ахуеть у тебя бампер ахуенный! — восторженно оповещает Росен, — Мерседес и рядом не стоит! — Блять, — выдыхает Руфо, обречённо уткнувшись лбом в подушку, — Пожалуйста, Рос, заткнись уже, и просто... Но его прерывают, когда головка резко вторгается в уже чуть сжавшуюся дырочку, и Руфо выгибается с коротким стоном, вздрагивая всем телом. — Д-даа! — протяжно вырывается. Росен не ждет, не даёт времени привыкнуть, сразу плавно погружаясь до конца, и Руфо чувствует, как начинают дрожать конечности. Он совсем не уверен, что сможет простоять до конца. Росен выходит наполовину, и снова толкается, чуть глубже прежнего. Звонкий шлепок прилетает по ягодице, а Руфо лишь может стонать, и подмахивать задом. — Да, да! Пожалуйста, не останавливайся, Рос! Только не... Блять! Всё тело дрожит, он сам двигает бёдрами, насаживается, и не может сдержать постанывания и частое дыхание, когда Росен так откровенно втрахивается в него. Не щадит, лишь ускоряя темп, бьётся каждый раз грубо и глубоко, а по ягодицам то и дело прилетают шлепки. — Ох... Как же ты... Мать его... Великолепен. Росен говорит хрипло, сквозь частое дыхание, и у Руфо всё тело дрожит. Он не может больше держаться, падает грудью на постель, ещё сильнее выгибая поясницу и подставляя зад под грубые толчки. Но Росен хватает его за волосы, тянет обратно, второй рукой помогая себе, обхватив поперёк груди, и в итоге заставляет встать на колени, прижавшись к нему спиной. — Ещё... Быстрее! — бездумно молит Руфо, выгибая спину, и откидываясь головой на веснушчатое плечо. — Хочешь быстрее? — сквозь наглую ухмылку тянет Росен ему на ухо, обхватывая горло. — Д-да... Я хочу тебя, Рос!... Пожалуйста! У Руфо от удовольствия слезятся глаза. Росен долбится часто, грубо, а рука сжимает горло, перекрывая доступ кислороду, и Руфо закатывает глаза, широко раскрыв рот в попытках вдохнуть. Член внутри скользил легко, бился глубоко, и каждый раз проезжался по простате, заставляя всё тело дрожать, и, вкупе с недостатком воздуха, биться почти конвульсионно. Если бы Росен не держал его, Ру бы уже давно свалился. Он немного закашливается, когда горло отпускают, и жадно глотает воздух, но его тут же душат снова, и Руфо уже не соображает вообще в этой бешенной смеси удовольствия и боли. Ему правда кажется, что он сейчас умрёт, но не от боли или удушья, а от сумасшедшей яркости ощущений. Что-то молит о том, чтобы Росен не останавливался, теряясь в бесконечном повторении лишь трёх слов, на которые способен: «ещё», «да», и «пожалуйста», которые в случайном порядке складываются друг с другом. — Блядство, Ру... — дрожащим голосом зовет Росен, и снова роняет его грудью на постель, — Я сейчас кончу. Он снова шлепает по измученному заду, и хватает его по обе стороны, насаживая, снова срываясь на бешенный темп. — В-внутрь... Можешь... — едва выдавливает из себя Руфо, с трудом складывая слова, и уже даже не может нормально насаживаться; только дрожать, и стонать, пока из глаз продолжают течь слезы от переизбытка чувств. Он изгибает брови, и до боли сжимает губу зубами, выгибаясь в пояснице изо всех сил. Росен опирается ладонью ему о плечо, член очередной раз бьет прямо по простате, и Руфо крупно содрогается всем телом. Воет во весь голос, и дрожит, вытянувшись, ярко кончая под себя. — Блять! Росен наваливается сверху, совершая контрольные, особенно жесткие толчки, и вскоре следует за ним. Входит по самое основание, замирает глубоко внутри, и обильно кончает, наполняя Руфо собой. Чужое тяжёлое дыхание в ухо, тяжесть родного тела, обжигающее тепло, всё это обволакивает Руфо. Горло саднит от удушья и минета, во рту пересохло, ягодицы горят, а всё тело содрогается от болезненного удовольствия и яркого оргазма. Руфо никогда не чувствовал себя так хорошо. Росен мелит что-то про «кончающего без рук», а у Руфо лишь приятный гул в ушах и яркие вспышки перед глазами. Он пьян, он под кайфом, он не в адеквате, но ему так ужасно хорошо. Что-то бездумно мямлит о любви, получает ответ, и лишь счастливее становится. Снова бездумно говорит о любви, о том, как ему хорошо, какой Росен прекрасный, и как он скучал. В ушах гудит, перед глазами дымка и яркие вспышки, хотя они прикрыты. Он опьяненно лыбиться, чего не делал очень давно. Раненное запястье начинает колоть, но он игнорирует. Приятная слабость в теле постепенно переходит в откровенную тяжесть, голову кружит. Приятный родной голос отдаляется, его всё хуже слышно, не разобрать слов. Накатывает паника. Руфо пытается пошевелиться, но не может. Гудит уже не в ушах, а в голове, и от этого её будто разрывает. Прежнего тепла нет, Росена нет, без него снова холодно и бьет дрожью. Страшно. Больно. Мучительно. Одиноко. Всё тело пробирает крупной дрожью, но теперь это не приятно. Руфо пытается позвать, закричать, но не может. Он ничего не может. Росена снова нет, он снова исчез. Руфо пытается подняться. Сложно, не получается, не может. Запястье будто раздирает по новой, колит ужасно, и вся рука немеет. Он поворачивает голову, наконец способный на это, и всё же разлепляет глаза. Снова дымка, всё плывет, ничего вокруг будто нет. Он нигде. Он тоже плывет. Страшно. Больно. Одиноко. Мучительно. Во рту пересохло, горло саднит, тело болит, вдохнуть не может. Снова задыхается, и теперь в этом нет ничего приятного, потому что это не Росен. Он просто не может дышать, воздух раздирает сами легкие. Руфо борется. Дёргается, игнорирует туман и панику, пытается сконцентрировать взгляд. Видит ванную, раковину, холодную плитку. Сам сидит на такой же, а спиной оборачивается на стену. Всё тело содрогается, ему холодно и больно. Запястье обессиленное уроненно на холодную плитку ванной, подрагивает, истекшее кровью. Рана глубокая, там виднеется белая дерма, а за ней — жировая прослойка. Колит, а рука немеет. Нет ни бинта, ни заботливых рук. Никого и ничего. Он один. Один, на холодной плитке с изрезанным запястьем в ванной и истёкший кровью. Недостаточно, чтобы умереть, но достаточно, чтобы потерять сознание и увидеть то, за что умереть не было бы грехом. Слезы — то, о чём Руфо позабыл давно. Он разучился плакать, у него не получалось. Но прямо сейчас они неизбежно подкатывают к глазам, и одной даже удаётся вытечь. Мрачная и прекрасная в своей гнетущей смертоносности фигура — единственная, кто у него осталась. Она показывает цифры, которые Руфо видел уже десятки тысяч раз, но теперь они имеют совсем иной набор. Таймер тикает, непонятные знаки кружат по ванной. Ему что-то пытаются сказать. Опять запугивает. Ему плевать. Плевать на таймер, плевать на Смерть, плевать на всё, кроме Росена. Того Росена, который должен сейчас быть рядом, к которому он прижмется всем телом, и будет слушать его тупые шутки. Росена, с которым он захочет закатить глаза и тысячу раз повторит «заткнись», прежде чем снова потянуться навстречу. Обреченность судьбы, тикающий таймер и предначертанная кончина уже не имеют смысла, продлены они, или на том же месте. Ему плевать на саму Смерть, ему не плевать на холодную плитку, на гнетущее одиночество, на безжизненную квартиру, на навязчивых полицейских, на объявления о поиске на улице, и на пустующее место в жизни. Не плевать на Росена. Он поднимает руку и тупо пялит на рассеченное запястье. Взгляд пустой, а вокруг кружит Смерть, до которой нет дела, и которая уже так не пугает, не доводит до приступа. Ей что-то нужно, правда? Она что-то знает. Она изменила цифры таймера, она сыплет своими знаками, вечно кружит рядом. Надо сходить в душ. Для начало нужно хотя бы отмыться от крови и разобраться с порезом. Он подтягивает коленки к себе, складываясь в клубок. Трет руками лицо, с нажимом растирая глаза, и размазывая кровь, если ещё осталась не засохшая. Утыкается лбом в колени, а руками зарывается в длинные пряди, сжимая их в кулаках и скребет ногтями по коже головы. Боль уже не ощущается. — Пожалуйста, вернись... — он говорит в пустоту. Одиночество - чувство-паразит, что пожирает изнутри, образует пустоты, взращивая в них отчаяние. Чувство, которое Руфо больше никогда не выберет.