И полгода длится ночь.

             Который год подряд от упоминания "дня всех влюблённых" у Юры начинает медленно дёргаться глаз. Кто-то думает, что за всей этой нелюбовью к празднику стоит тяжёлая история разрушенных отношений, на что Исаковский громкой смеётся. Нет, ему не разбивали сердце. Нет, ему похрен на то, что этот день он проводит как все триста шестьдесят пять в году. Просто Юра не понимает. И именно непонимание заставляет его ненавидеть.              Он не понимает, когда на протяжении всего дня в кафе захаживают парочки, мило обнимаясь и покупая праздничную продукцию. Не понимает, когда, расплачиваясь, довольно-таки симпатичная девушка оставляет ему "валентинку", подмигивая на прощание.              Он вообще много чего не понимает, но об этом предпочитает молчать. Предпочитает стиснуть зубы и работать. А то, чего хуже, уволят.              Сегодняшний рабочий день официально тяжелейший за последний месяц, а то и два. Заказов больше вдвое, клиентов столько же. А напарник, как назло, решил взять больничный со вчерашнего дня. Сегодня Юра сразу за двоих — за бариста и официанта.       Успевает он кое-как, особенно с учётом того, что всё и вся вокруг так и норовят ему помешать. То кто-то суётся под руку, то задерживают какой-то бессмысленной болтовнёй.              Не описать словами как измученный к середине дня Исаковский был рад, когда хозяин собрал коллектив, чтобы торжественно объявить о том, что сегодняшний рабочий день будет короче. Якобы у него есть какие-то планы на это кафе, в этот, как он выразился, прекрасный день.              Юре на эти самые планы было откровенно плевать, чего не скажешь о других работниках, что начали тихо перешёптываться. Он же подхватил свои вещи, наспех одеваясь, чтобы поскорее свалить из этой дыры, так приторно украшенной розовым. Его даже не волновало, когда на выходе на него со всей силы налетела незнакомая девушка. Он просто хотел домой.       ***       Всё ещё дрожащий от холода улицы, Исаковский стоит, глядя на полки круглосуточного магазина, что находится недалеко от места работы. Магазин видимо собирался вот-вот закрываться: это он понял по недовольной физиономии продавщицы, которая с явным нежеланием открыла перед ним дверь. Недолго думая, хватает первую попавшуюся лапшу быстрого приготовления, на ходу доставая из холодильника энергетик, и быстро шагает к кассе. Чувствует, как за ним становятся ещё человек-другой, но не оборачивается.              Женщина на кассе озвучивает счёт, на что он лишь кивает, доставая карточку. Приставляет и готовится уходить, но... Но она не проходит. Вот же сука. Попытка, ещё одна, третья... Безуспешно.        — Молодой человек! — истерично начинает женщина, хлопая по столу. — Давайте уже быстрее, или проваливайте, очередь тормозите!!              Юра хочет что-то ответить, но вдруг слышит тяжёлый вздох сзади, а далее чувствует, как кто-то буквально перегибается вперёд, протягивая собственную карту. Оборачивается, игнорируя сердце, что благополучно пропустило по меньшей мере один удар. Ей Богу, лучше б остановилось.        — Долго стоять будешь? — Шепчет голос, который Исаковский узнал бы из тысячи. Илья недовольно хмурится, вновь протягивая свою карту, которая на мгновение застыла между их фигурами.               — Оплачивай и вали. Не один тут.        Он усмехается на секунду, но всё же слушается. Забирает собственный пакет и ждёт, пока Тихонов оплатит своё(а у него, кажется, была одна жвачка, так что долго ждать не пришлось).        Они сталкиваются на выходе, и оба недовольно морщатся — видимо, из-за погоды. Метель усилилась.        — Спасибо. — Бросает Исаковский, прекрасно зная, что его слышат. — Я тебе завтра верну.        Илья на это лишь жмёт плечами: мол, хочешь возвращай, хочешь нет.        — Да не парься.        Юра кивает, правда, не знает, зачем. Вести дальше диалог нет смысла, поэтому он просто разворачивается, даже не попрощавшись, шагая в сторону автобусной остановки. Сейчас больше всего на свете ему хотелось домой.       *** Он понял, что за ним идут где-то на середине пути. Инстинктивно сделал музыку в наушниках тише, прислушиваясь к шагам. Напряжение, что так ловко скрутило мышцы в один момент спало. Он понял: Тихонов. Потому что только Тихонов даже зимой умудряется ходить так, будто он — сбежавший из зоопарка медведь. А ещё обувью шаркает постоянно. Это Юра заметил ещё когда и ходил на волейбол.        Он нагоняет его и сравнивается плечом к плечу, когда до остановки остаётся меньше двух метров.        — В шпиона поиграть решил? — С всё такой же равнодушной интонацией спрашивает Исаковский, вытягивая один из наушников.        Илья усмехается, запускает руку в волосы и безбожно портит относительно презентабельную причёску. Юра выдыхает: он не помнит за ним эту привычку, хоть и не мало провёл бок о бок с ним, будучи игроком.        — Чтоб ты знал, не ты один ездишь на автобусах. Просто дороги сошлись.        Он хочет ответить что-то язвительное в ответ, но мозг, утомлённый рабочим днём, по ощущениям напоминает кашу. Юра уверен, что если всё же откроет рот в попытке сказать что-то стоящее, то тут же рухнет без сил. А ему ещё на пятый этаж подниматься, между прочим.        — Что-то я не помню, чтобы ты вообще в этом районе появлялся, не то что на автобусах тут разъезжал.        Он видит, как Тихонов на секунду замирает, а затем хмыкает, состроив выражение лица, понятное, наверное, одному ему. Совершенно не торопится с ответом — причём настолько, что Исаковский вообще сомневается, что он ответит.        — У нас неподалёку спорт зал, а тренировки частые, особенно сейчас. Через полмесяца соревнования.        Ах, да, точно. Волейбол... Илья ведь помешан на нём до сумасшествия. А Юра нет, вот в этом и разница. Поэтому все эти мелочи вылетели из головы сразу после его ухода из команды. Воспоминания нет, но об этом он предпочитает молчать. Автобус, издав странный звук, так походящий на кашель, останавливается, избавляя Исаковского от необходимости отвечать. Он двигается вперёд, проталкиваясь сквозь кучку людей, заметив, что        Тихонов между тем плетётся за его спиной.        В автобусе между тем по ощущениям проходит битва не на жизнь, а на смерть: каждый толкается, пихается, пытаясь пробраться наконец в салон и усадить измотанное тело в кресло. Юра почти пробивается внутрь, как на пути возникает пожилая женщина, настырно машущая сумкой и палкой. Она что-то бормочет, что разобрать ему не удаётся, и резко отталкивает его и ближе стоящую девушку.        С губ срывается тихое "блядь" и он чувствует, как на мгновение земля уходит из-под ног. А потом чувствует руки на собственных лопатках, и на мгновение — удушение. Понимает, что его схватили за шиворот и затащили внутрь. Успокаивается лишь тогда, когда чувствует твёрдый пол под ногами, и быстро хватается за поручень.        Прикладывает руку ко лбу, которая начинает медленно дрожать. Противная слабость в теле под конец дня, да будь она проклята. Боковым зрением он замечает, как Илья, стоящий рядом, слегка наклоняется к нему, а затем слышит бормотание над собственным ухом.              — Эй, ты в норме?        Юра не отвечает, отчасти из-за вредности, отчасти из-за того, что ответ отрицательный, но это не так уж страшно. Жить не в норме, как оказалось, тоже можно. И именно на это он тратит последние несколько лет. Менять что-то, к слову, не торопится.        Он морщится, когда голос Тихонова прямо под ухом становится уж слишком громким, лишь усиливая нарастающую головную боль.        — Ты меня слышишь вообще? Если ты опять грохнешься, я оставлю тебя здесь умирать, учти.        Автобус трясётся, заставляя его замолчать и схватиться за поручень. Прямиком за то место, куда минуту назад легла рука Юры. Он говорит себе, что это — ничего. Ведь салон забит битком, а ломать рожу об грязный пол ясное дело не хочется. И то, что Илья за время поездки на него больше не смотрит, а у самого по коже ползут мурашки — от холода, конечно, ибо пальто в такую метель не греет, — тоже ничего.       *** Они выходят из автобуса вместе, эдаким паровозиком, и Юра чувствует, как его аккуратно придерживают за шиворот.        Непроизвольно улыбается, ведь от этого чрезмерного волнения действительно смешно. И тепло, где-то глубоко в груди, откуда тепло разливается по всему телу, оседая покалыванием в области шеи.        Молча, плечо к плечу, они идут ещё несколько улиц, просто потому что по пути. В бешеном темпе снега ему едва ли удаётся разобрать лицо напротив, поэтому они даже взглядами не обмениваются. Исаковский не жалуется, лишь повыше задирает шарф на замёрзший нос, полностью отдаваясь потоку собственных мыслей.        Открывает рот лишь тогда, когда понимает, что они прошли явно больше нужного.        — Тебе же в другую сторону, зачем за мной плетёшься?        Тихонов одаривает его взглядом человека, который и не знал о наличие попутчика под боком. Пожимает плечами, и произносит с такой интонацией, будто объясняет очевидную вещь ребёнку:        — Пройтись решил. Да и тебя хрен отпустишь, то в обморок падаешь, то абхазцев собираешь по переулкам.        Исаковский громко выдыхает, всем видом демонстрируя собственное недовольство. Слегка отодвигается от него, но шаг не замедляет. Про себя отмечает, что погоду Илья для прогулки выбрал неподходящую.        Юра не знает, сколько времени заняла их "прогулка". Знает только, что достаточно, ведь у него в наушниках играет уже четвертая песня, а под ногами ощутимее хрустит снег. Знакомый подъезд появляется в поле зрения, когда до середины доходит пятая. Когда дверь подъезда отворяется, он кидает взгляд на стоящего позади Илью.        — До этажа тоже со мной пойдёшь, рыцарь?        Тихонов на это сравнение лишь хмыкает, растягивая губы в усмешке.        — Если принцесса разрешит, пойду.        Исаковский давится воздухом, на секунду сгибаясь в приступе кашля, а затем — смеха. Ответа, впрочем, не даёт. Просто заходит внутрь, едва заметно кивая. Про себя надеется, что его правильно поймут.        Шаги позади скинули клубок из тревожных мыслей с плеч, и он позволил себе кроткую улыбку. Наушники он убрал ещё на входе, и теперь привычную музыку заменяет другая. Лестничные пролёты сменяют друг друга один за другим, и вскоре они оказываются на нужном этаже.        Юра довольно улыбается, и в привычном жесте тянется к карману джинс в поисках ключей.        Которых внутри не оказалось. Волнение ядом растекается внутри, когда он проверяет ещё раз. И ещё. Лезет во второй карман, в пальто, тянется к внутреннему на груди. Ничего. Вот же сука.        Его копошение, кажется, замечает Илья. Обеспокоено поглядывает из-за его плеча, аккуратно уточняя: — Потерял?        — Да походу.        Юра раздражённо выдыхает, хлопая себя по лбу. Небось на работе обронил, не иначе.        — Ну и похуй, — громче обычного произносит он, зло пиная стену рядом. — В подъезде останусь.        Тихонов рядом фыркает, даже не скрывая собственного скептицизма.        — Ага, а на утро вытащат твой хладный труп.        Он одаривает его тяжёлым взглядом, в котором читается короткое "заткнись", продолжая отыгрываться на и так грязной, испещрённой стене.        — Других вариантов нет.        — Есть.        С его губ срывается истеричный смешок, когда взгляд возвращается на равнодушное лицо Тихонова.        — Да ну? Просвяти тогда, умник.        Он видит, что тот тоже злиться. Непроизвольно вспоминаются худшие времена. Вспоминается Вадим и его проявление агрессии.        — А вариант зайти к кому-то, тебе в голову не приходил, нет? Сразу выбрал подыхать тут от холода?        Юра чувствует, как собственные эмоции застывают, покрываясь тонкой корочкой льда. Суровая реальность холодным потоком прошлась по оголённым чувствам, заставляя всё внутри разом замолчать.        Он усмехается, когда произносит небольшое откровение:        — Мне не к кому идти.        Он знает, что пожалеет о сказанном. Почти уверен, что Илья будет использовать это как повод для язвительных шуток. Юра знает. Поэтому ждёт последней пули в своё тело, после которой Тихонов точно уйдёт. Теперь, наверное, навсегда.        — Так пойдём ко мне.        Исаковский поднимает на него глаза, которые, по ощущениям, стали больше в раза два. Они смотрят с недоверием, но где-то внутри остаётся частичка, прочитать которую не удаётся. На секунду забывается и потребность дышать. На эту секунду забывается кажется вообще всё, до самых простых человеческих истин.        — Но если тебе обплёваный подъезд милее, я не буду возникать. — Илья жмёт плечами, всем видом изображая самого равнодушного человека на свете, и оборачивается, медленно шагая к лестнице. — Да иду я, иду!       *** На чужой территории было неудобно. И дело было не в само территории. Она, напротив, казалась идеальной. Небольшая, но уютная квартира, где всегда чисто и пахнет вкусным. Здесь хотелось находиться, хотелось оставаться надолго и жить. Но собственная дикая, животная натура говорила, что это не твоё место, что надо бежать-бежать-бежать. Бежать далеко и надолго.        — Долго там мяться будешь? — Голова Ильи высовывается из-за перегородки, он уже успел снять всю ненужную одежду и теперь стучал на кухне.        Юра кивает, наспех спихивает обувь, проходя вглубь квартиры. И даже здесь не знает, куда себя деть. Чувство было странное, отчасти из-за того, что он уже когда-то был тут. Раньше находиться здесь казалось естественным, но сейчас — как вернуться побитой собакой.              — Чай будешь? — Тихонов появляется за его спиной резко, как, впрочем, появляется и в его жизни.        — Давай.              Илья кивает, и, прежде чем исчезнуть вновь уточняет:        — Какой именно?        — Чёрный. Или какой там есть.        Когда он уходит, Юра приземляется на край дивана. Всё происходящее до ужаса напоминало тот день, и от мысли об этом хотелось выть. Ведь он сам тогда всё испортил. Сам провёл здесь день, впитывая чужую заботу, а затем пропал, отключив телефон на несколько дней. Исаковский был уверен, что его не поймут. Он сам себя не понимает, чего уж говорить о людях. Но видя всё ту же заботу со стороны        Тихонова, Юра чувствует, как его замертвевшее сердце начинает болеть. Он знал, что тот злился, знает, что, возможно, злиться до сих пор. Но почему подавляет эту злость, почему не отвечает ему тем, чем он заслужил, не знает. И не уверен в том, что готов узнать.        — Эй, ты идёшь или как? Чайник минуту назад свистел, я думал, услышишь...        Голос доносится с кухни, так как ему, видимо, осточертело ходить туда-сюда между комнатами. Юра выдыхает, поднимаясь с собственного места, шагая на кухню. Чай уже был разлит по кружкам и от него исходил едва заметное облачко пара.        Он усаживается под внимательный взгляд Тихонова, тут же обнимая кружку двумя руками, наконец-то чувствуя долгожданное тепло.        — Ужинать будешь? Мать готовила вчера, могу разогреть.        Он отрицательно качает головой, её же укладывая на согнутые в локтях руки. Пульсирующая боль вновь решает о себе напомнить. Гадство.        — Там в пакете лапша, залей кипятком, пожалуйста.        Илья фыркает, но послушно тянется за упаковкой. Прикрывший глаза Юра слышит, как шуршат пакетики, а затем шипит кипяток.        — Человеческую еду не хочет, а эту отраву китайскую так пожалуйста. — Он подталкивает к нему пластиковую тару, усаживаясь напротив. Делает глоток чая и тут же ругается под нос. Язык обжёг.        Юра между тем борется с приступами тошноты от одной мысли о еде, недовольно ковыряя вилкой содержимое посуды. Есть не хотелось, и это пугало, с учётом того, что ел он последний раз часов в шесть утра. Любопытства ради Юра бросает взгляд на настенные часы: пол седьмого вечера.        — Кстати, — начинает он, закидывая мелкий кусок лапши в рот, тут же морщась, — когда твоя мама с работы вернётся-то?        Илья возвращает взгляд на него, и почему-то улыбается.        — Не придёт она сегодня, празднует. Ухажёр какой-то появился, не плохой так-то.        На секунду на собственном лице застывает гримаса непонимания. И по истечению этой самой секунды он хлопает себя по лбу. Ах, да, точно. Сегодня всё ещё сранное четырнадцатое февраля.        — Хоть кому-то в этот день повезло.        Он с всё таким же выражением лица ковыряет лапшу, которая начинает медленно остывать, и становится ещё более отвратительной.        — Не только ей. За весь день я видел столько празднующих, что даже не сосчитать.        Юра смеётся, откладывая вилку, и с шутливыми нотками говорит:        — Да? Получается, только мы одни сегодня в пролёте, что-ли?        Илья не отвечает, лишь пожимает плечами.        — Я-то понятно почему, а ты? Ты же весь такой идеальный, каждая девка небось будет вздыхать да валентинки подсовывать.        Тихонов поднимается, подхватывая свою уже опустевшую кружку, оставляя её в раковине.        — Не надо мне этого, вот и всё.        А когда оборачивается вновь, смотрит уже другими глазами: серьёзными, спокойными. Осуждающе оглядывает всё ещё полную кружку, и такую же — чашку.        — Ел бы лучше, чем языком трепать.        — Не хочу.        Ненадолго между ними воцаряется тишина, от которой оба успели отвыкнуть на эти короткие минуты совместного провождения.        — Почему ты ушёл из команды?        Вопрос прогремел подобно выстрелу, проходя вглубь образовавшейся тишины. Грудь больно сдавило и воздуха стало катастрофически не хватать. Юра боялся этот вопрос, хотя ответил на него ещё до ухода.        — Я говорил. Мне не хватало времени.        Илья задумчиво кивает, отводя взгляд в сторону. Он понял, что вопрос был задан, в надежде услышать правду. Чем он вообще думал, когда дважды бросал эту ложь. Тихонов же не тупой. Далеко не тупой, в отличие от Исаковского.        Он поднимается, чтобы помыть посуду — старая привычка, проявляющая себя каждый раз, когда он в гостях.        Заканчивает и поворачивается, наспех отряхивая руки. Илья сидит позади, листая что-то в телефоне, и выглядит абсолютно не заинтересованным ни в чём в принципе.        — Так и будешь весь вечер втыкать? Я здесь подохну от скуки.        Он поднимает на него скептический взгляд, откладывая телефон.        — Я тебе что, клоун? Может станцевать ещё, а?        Юра улыбается, довольный собственной выходкой.        — Ну если так хочется, станцуй. Я вообще-то фильм какой-то, или что-то в таком духе имел в виду. Ну, чем нормальные люди занимаются на ночёвке.        И от этой мысли становится смешно даже ему самому. Ведь они — или, по крайней мере, он — далеко не "нормальные" люди. Да и ночёвкой этот вечер не назвать, разве что вынужденной.        — Ладно. Это можно.       *** В гостиной царит кромешная темнота, и лишь из окон бьёт свет соседних фонарей. Они специально выключили свет, чтобы лучше видеть фильм. Ну, если точнее, Юра выключил. Илья сначала возмущался, но после смирился. Отчасти из-за того, что к выключателю его попросту не подпускали. Блокада.        — Что смотреть-то будем? — спрашивает Тихонов, который уже устроился на диване, покручивая в руках пульт.        Юра, несмотря на все уговоры и возмущения, сел снизу — то есть на полу, прямо перед диваном. Закутался в украденный с чужой кровати плед, откинув голову на обивку дивана. А то, что там       оказалось чужое колено, это так, совпадение. Весьма приятное, но Исаковский скорее удавится, нежели признает.        — Документалку. Научную какую-то или про маньяков. Илья фыркает, всем видом выражая своё несогласие.        — Ну нет, я усну нахер. Тогда уж из классики что-то, на крайняк...        На это фыркает уже Юра, уверяя, что он как престарелая бабка, хвалящая советский кинематограф и из раза в раз пересматривающая "Любовь и голуби". Они спорят минут пятнадцать, не меньше. Едва не дерутся, но в конце включают самое банальное, что можно было выбрать за этот вечер — фильм про "Человека-паука". С Гарфилдом в главной роли.        Первые огни появляются на экране, и оба пытаются принять максимально удобную позу. Илья потирает шею, которую ему в этой потасовке ненароком задели, Юра приглаживает волосы. Телевизор шумит и светиться, заостряя всё внимание на себе.        Они смотрят почти молча. Разве что Юра из раза в раз вставляет свои "пять копеек" глаголя за логику, или вкидывая абсолютно не прошеные факты. Тихонов на него в ответ шикал, или больно пинал пяткой, после чего тот замолкал.        К фильму Юра теряет интерес ближе к середине. Холод становится ощутимее, заставляя сильнее натягивать одеяло руками, которые уже начинали мелко дрожать. Исаковский поднимается с насиженного места, волоча за собой одеяло. Илья на заднем фоне возмущается, высовывая голову, дабы увидеть хоть что-то.        — Ты не прозрачный вообще-то.        — Да мне похер, я замёрз, — он останавливается возле дивана, осуждающе обводя взглядом раскинувшего ноги Тихонова. — Двигайся блядь.        Тот его замечание игнорирует, отвлекаясь лишь тогда, когда чувствует, как диван с противоположной стороны прогибается. Шикает, когда чувствует резкую боль в ноге — Юра зло пинает её, ёрзая, в попытках устроится по удобнее.        — Как ты вообще умудрился замёрзнуть, в квартире двадцать пять градусов. Илья даже не смотрит на него, но знает, что был услышан. Боковым зрением замечает, как тот пожимает плечами, но отвечать, видимо, не собирается. Вернуть внимание к фильму трудно — особенно когда сидят они так, что плечи соприкасаются всякий раз, стоит одному вдохнуть. На экране протекает очередной "скучный" момент — ими он про себя называет те, где герой не скачет в костюме паука, сражаясь со злом.        Юра резко отдёргивается, когда чувствует ладонь на собственном лбу, которая тут же переходит на щеку, затем на другую.        — Ты ебанулся? — громко настолько, что реплику из фильма разобрать не удаётся.        Тихонов, напротив, проблемы не видит, косясь на него, как на сумасшедшего.        — Это ты скорее. Мне всю жизнь мать так температуру мерит. Она у тебя, кстати, есть.        Исаковский уже хочет ответить что-то против этих недалёких медицинских методов времён отечественной войны, но не успевает, Илья попросту уходит. Куда — он не знает. А спрашивать странно. Поэтому молчит. Разговоры продолжаются только у персонажей на экране.        Сцена не успевает подойти к концу, как Тихонов возвращается. С градусником — всё тем же ртутным, что в прошлый раз, — на что Юра однобоко улыбается. Ладно, слова о "недалёкой медицине" он готов забрать назад.        Температуру измеряют быстро. Илья, который градусник принял вновь, хмурится, озвучивая результат:        — Тридцать восемь и один. Жить будешь.        Исаковский на эту шутку лишь закатывает глаза.        — Обрадовал. Спасибо.        Он уже хочет ласково попросить Тихонова исчезнуть, ибо вид на экран ему нехило загородили, но тот, будто прочитав мысли, встал и сам. Снова уходя. В этот раз предположить зачем было ещё труднее. У Гвен и Питера очередная милая сцена, наверное, пятая за весь фильм. Раздражает, особенно когда этого всего Юра уже насмотрелся за весь рабочий день. Отличный выбор фильма, Илья, ничего не скажешь.        Тот возвращается вновь, в голове мелькает старая-добрая поговорка про солнце. Или что-то похуже, если угодно. Стакан в чужих руках в поле зрения попадает не сразу, таблетки — ещё позже.        — Здесь аспирин и ибупрофен. Пей.        Кругляши таблеток пропадают во рту одна за другой. Стакан опустошается почти до дна — из-за температуры рот ощущался как пустыня Сахара. Передаёт Илье, который откладывает его на тумбу, занимая собственное место.        Фильм перестал интересовать двоих, оставшись предлогом, чтобы посидеть вот так, бок о бок. Юра знает, что вместо экрана телевизора Илья теперь чаще смотрит на него. Почти уверен, что собственный взгляд ловят так же часто.        — Ты спрашивал, почему я ушёл из команды.        Слишком резкая смена темы. Тихонов смотрит на него непонимающе, с нотками недовольства ведь его отвлекли — о ужас, — от просмотра фильма. При этом Исаковский почти уверен, что спроси он сейчас последнюю фразу героя — он не ответит.        — Спрашивал, и ты ответил. Мы закрыли тему ещё на кухне.        Юра его будто и не слышит, продолжая бормотать одними губами какой-то бред, понятный, наверное, ему одному.        — Потому что боялся. Ребята были хорошими, дружелюбными...я был другим, ты это знаешь. Я думал, что моё место не там. Я боялся всё испортить. И сказать тебе тоже боялся, думал, что не поймёшь.        Он не отвечает, да и что на это можно ответить? Илья не привык к тому, что ему изливают душу, а к тому, что это делает человек, который, по-видимому, в бреду от жара, не привык ещё больше. Когда он всё же находит в себе силы поднять взгляд, Юра уже разглаживает в руках пластырь. Тот самый, со скулы, с которым он видел его с первого дня их встречи. А без — никогда.        Исаковский улыбается, когда перехватывает его взгляд, и объясняет, как самую смешную шутку в своей жизни:        — Мне его отчим оставил, прикол, да?        Илья смотрит на оголённый шрам на чужом лице и ему почему-то становится смешно. Смешно со всей абсурдности ситуации. Он даже не пытается сдерживаться, когда смех вырывается из груди, такой громкий, что заглушает звуки на фоне. Затем слышит смех Юры — истеричный, постепенно переходящий в обычный, человеческий. И от этого ситуация становится ещё абсурднее.        Они замолкают резко, и в комнате становится непривычно тихо, но это не заставляет чувствовать дискомфорт. Даже наоборот — впервые за день оба чувствуют себя как дома. А Юра, возможно, впервые за несколько месяцев, или, чего хуже — лет.        На экране прокручивается грустный момент, что совершенно не вяжется с собственным настроением. Исаковский снова бормочет какой-то бред, на этот раз о фильме, и в этот раз его не останавливают. Илья молча слушает, редко поддакивая, будто ведя диалог с ребенком. Это даже забавляло.       *** Он понял, что Юра уснул, когда тяжесть на собственном плече стала в разы ощутимее. До конца фильма оставалось около пятнадцати минут, но особого желания досматривать до конца не было. Он подхватывает пульт, нажимая на кнопку, и вся картина на экране сворачивается, окончательно погружая комнату во мрак.        Стиснув зубы от того, что плечо медленно начинало неметь, Илья думал о том, что делать со своей "ношей". Сначала была мысль оставить его прямо на диване, но, поразмыслив, он решил, что неудобно будет даже для Юры, который ненамного меньше его ростом. Будить было жалко — болеет, в конце концов, да и смена рано. Оставалось одно — тащить на кровать, а самому перемещаться на диван. Да, на утро спина будет болеть нещадно. Но лучше пусть у него, чем у такого чувствительного Исаковского, который после нему все мозги проест.        Поднять чужое тело было легко — даже слишком легко, учитывая его достаточно таки высокий рост, — сложнее было пройти по гостиной без единой капли света. Свет фонарей из окна ненамного облегчил задачу, но дал хоть что-то. Они хотя бы не грохнулись, свернув шею, так что спасибо и на этом.        Дверь открылась с десятой попытки — кое-как удалось протолкнуть её ногой.        Укладывая его на собственную кровать, он слышит протяжное мычание под ухом, понимая, что тот начинает медленно просыпаться. Накинув поверх одеяло, Илья уже готовится выпрямиться, но что-то мешает. Горячие пальцы сомкнулись на собственном предплечье, не желая отпускать, а, напротив, притягивая ближе. Он оказывается в кровати почти вплотную, и, кажется, лишь после этого Исаковский наконец успокаивается. Что-то бормочет в этом странном полусне, и засыпает крепче, не выпуская его руки из собственной.        Илье ситуация до ужаса напоминают ту, что была на соревнованиях. Тогда, в отеле, Юра повёл себя в точности так же, но тогда его мозг мог оправдать это наличием алкоголя в чужом теле. Сейчас весомых оправданий не было, за исключением температуры.        Вот только...тогда Тихонов не был особо рад прикосновениям. Он лежал, ожидая, пока он уснёт, чтобы позже вырвать руку. Сейчас он уверен, что даже если постарается, не сможет не спать столько же. А ещё уверен, что банально не захочет отстраняться. О причине он обязательно подумает позже. Сейчас он позволит себе легонько приобнять всё ещё горячее тело свободной рукой, пока нос щекочут чужие пряди. Сейчас Илья позволит себе не думать ни о чём, как позволил себе это минутами ранее Исаковский.        Ещё утром ему казалось, что этот день будет тянуться по меньшей мере год. Сейчас он не будет против, если ночь затянется на ещё два.