Погребение пред Рождеством

      Его вороной конь кое-как перебирала ногами по заснеженному пути, понурив голову. Силуэт всадника выглядел как призрачный образ, печальный фантом. Его накидка была страшно грязна, ободранные края свисали, почти волочась по белому снегу; контраст цветов делал его фигуру даже слишком мрачной для дневного вида леса. Лицо всадника было полузакрыто капюшоном, и лишь резкие черты его скул и глубокие тени под глазами выдавали усталость и бремя пережитых страданий. Он что-то бормотал сам себе и не совсем связно, очень прерывчатым словом, будто моменты в его памяти периодически спутывались и перемешивались.       «Чёрный комочек упадёт на забор,       И малиновки трель выткет звонкий узор.       И никто, и никто не вспомянет беду —       Пережито-забыто, ворошить ни к чему».       Он остановился на мгновение, прислушиваясь к тишине вокруг. Ветер шептал среди деревьев. Взгляд его блуждал по белоснежным просторам, где не было ни следа, ни жизни. «Как же далеко я ушёл от дома», — снова невзначай пробубнил он, пока мысль снова не слетела в другую сторону:       «И ни птица, ни ива слезы не прольёт,       Если сгинет с Земли человеческий род.       И весна… и весна встретит новый рассвет,       Не заметив, что нас уже нет».       Фырканье коня звучало почти словно вздох; он брёл с минимальной скоростью, как чувствуя его смятение и тоску.       За Розко медленно повернул голову и Генри, прежде шёпотом спрашивая, что там. Наконец развернулись все трое и удивлённо таращились на фигуру неизвестного.       — Кто-то понимает, о чём он говорит…? — Элмер глянул на товарищей, стараясь говорить максимально тихо на всякий случай.       — Только то, что это какое-то стихотворение…       — Я тоже не понял, — Элмер с огромным опасением косился на всадника, — Но звучит… странно. Как что-то не хорошее или, может… просто очень грустное?       Последнее предположение он произнёс очень сомневаясь, остальные думали примерно то же, хотя каждый про себя согласился, что как видом, так и голосом неизвестный наводил ужасное уныние и горечь. Страх почти полностью затмевался новым впечатлением.       Тем временем всадник неожиданно поднял голову и, повернув коня к ним, остановился. Он с пристальным вниманием вглядывался в лица ребят, но всё ещё молчал; один Розко-таки не выдержал оценивающий его взгляд и поспешил отвернуться. В конечном счёте на лице всадника с промедлением отобразилось удивление, причём кроме отстающих от момента эмоций из-за капюшона дети ничего особо не могли разглядеть.       — Что здесь забыли юные гости? Новый лес — враг скитальцев, оставит одни лишь кости, — тихим, твёрдым голосом наконец обозначился мужчина.       Ребятам всё больше казалось причудливым и непонятным то, с какой манерой он говорил.       — Мы заблудились, — Розко всё же поднял взгляд снова на всадника, собираясь до того с духом, и теперь сам с упрямством решил разглядывать его.       Мальчик ещё предварительно сделал шаг вперёд. Конь тут же перевёл своё внимание к нему и снова профырчал.       — Заплутавшие по этикету не сорят в пути, и вам лишь кажется сей лабиринт. Лес не терпит пустых рук вне причин. Встреча с Ним не простит вам грубости следы. — Слова прозвучали очень резко, просквозило упрёком, но на том он не закончил:       — Может мне вас скормить грозному зверью? Оно нынче в край зажралось: просит новых ребячьих слёз.       Дети стушевались вновь. Странная, однако угроза всё ещё оставалась таковой. Они хотели бы набраться снова смелости, чтобы что-нибудь сказать на это, но быстрее, как вывели мальчики, оказалось осуществление оной:       Если быть ещё более точным, их уже последние десять минут окружали разнообразные, пугающие жители Глуши. Их жирные, худые, осунувшиеся и злорадные рожи выглядывали из-за стволов, сугробов, на самих ветках деревьев. То были страшные монстры, узнаваемые и неузнаваемые фигуры, о которых могли только наслушаться мальчишки из историй старухи Блэк. С ними вперемешку вылезали и простые лесные звери: пара лисов, волк, вороны и сороки, белки и прочие. Все глазели на них.       Среди них стали заметны и совсем странные фигуры — они были слишком знакомыми, чтобы не вызвать вскоре полный испуг.       — Т-там… там Ллойд, смотрите!! — Резко вскрикнул Генри, дёргаясь в сторону и толкая Розко и Элмера. — Это точно он…       В итоге он просто начал шептать одно и то же, не желая верить, что увиденное им реально. А Розко и Элмер не могли сами ничего поделать; оцепенев, они только и были способны, что переводить взгляд между нашедшимися людьми: Ллойд, его отец — Эван, пропавшая последней семья с ребёнком и… Барт…       Слёзы сами полились на снег от осознания ситуации. У них даже не выходило разборчиво что-то вымолить перед всё так же стоявшим перед ними всадником. Тот же словно парадировал статую, непоколебимо наблюдал за детским ужасом и рёвом.       Понадобилось долгих пара минут, чтобы произошло какое-то развитие действий. Дети тут же зажмурились. Кто-то свалился на снег, последовало недовольное фырчанье зверя, как когда он не желает отдавать вещь, цепляясь за неё пастью. Генри сильнее прижался к брату. Но вскрика ко всему не добавлялось… Потому Розко первый раскрыл глаза и тут же пожалел об этом, когда прямо ему на лицо кинулся крупный лис. Кровь мгновенно забрюзжала на белоснежный покров, а мальчик закричал от боли.       — Розко! — вскрикнул Генри следом, желая подойти, помочь оттолкнуть зверя, но ноги будто приросли к земле. Элмер тоже был в цепенеющем ужасе. Его лицо побледнело. Оба мальчика задыхались от страха.       Лис, почуяв кровь, стал ещё более агрессивным. Когтями по щеке, когтями по одежде, по потерявшим рукавицы рукам. Как не упирался Розко, зверь со своей яростью выигрывал в силе и ловкости.       Элмер боясь, что сам может попасть в ту же ситуацию, на страх и риск смог ползком, но подобраться максимально близко к всаднику, который ничего не предпринимал — точно статуя. И взмолился, давясь в слезах и соплях, лишь бы тот наконец что-то сделал; спас бы его. Спас бы Генри. Спас бы Розко.       — Сделайте что-нибудь!.. П-пожалуйста! — всхлипывал он, его голос дрожал от отчаяния. Он пытался поднять взгляд на Паладина, но тот оставался неподвижным, словно камень.       — Я… Розко…и Генри, — продолжал он, обращаясь, казалось, к пустоте. — Вы должны помочь! Вы…вы же сильнее. Сделайте что-нибудь!       Элмер закрыл глаза, представляя, как всадник сходит с места, как он откуда-нибудь достанет оружие…Меч засверкает в лучах солнца, как он сразу поможет. Но вместо этого он лишь слышал только Розко, рычание зверя, и это почти оглушительная пытка. Каждая секунда ожидания — вечность. Элмер чувствовал, как внутри него нарастает чувство безысходности. В то время как мир вокруг него рушился, он со страхом и горем. Он или Генри беспомощны здесь. Им страшно подойти. Розко страшно также. Розко всё ещё больно от лап и зубов лиса. Элмер думает, что это несправедливо. Жестоко. Слёзы продолжали течь.       — П-пожалуйста…! В-вы… вы же... Паладин в сказке был добрым, а н-не... как вы! Спасите Розко! — Мальчик рефлекторно схватился сначала за ногу коня, но быстро отпустил, испугавшись.       Тут же сжал уже подолы одежд всадника. Его слова вырывались с трудом, словно каждое было пропитано отчаянием и болью. Элмер хватал воздух, как будто он сам мог задушить свою тревогу. Он оглянулся на Генри с надеждой, смешанной с ужасом, его голос становился все более прерывистым:       — Я не могу… Это не-нельзя вынести! Пожалуйста… сделайте что-нибудь! —Грудь сотрясалась от всхлипов, а глаза покраснели и всё равно продолжали полниться слезами, струями, растекающимися по щекам. — Бабушка… Сивилла го-говорила…       Элмер не успел договорить. Всадник резко дёрнулся с места, пока сам мальчишка повалился спиной на снег, сразу жмурясь и не зная, что точно произошло. Однако его мольбы дали некий эффект… Наблюдавшему Генри показалось, что его брата сейчас просто затопчут на коне, но вместо этого неожиданно Розко был подхвачен и грубым жестом поднят с земли за ворот, как котёнок за шкирку. Лиса же отогнали обратно за деревья копытами.       Однако в следующую минуту Розко уже снова оказался на земле. На этот раз никто больше не нападал.       — Все позабыли старого Паладина, люд окучил недруг старый. Родной мой край и тот пучина — вот козни предвестницы Сивиллы… — Снова заговорил всадник, смиряя детей взглядом.       Троица переглянулась между собой с удивлением.       — Так… ты правда Паладин? — В ответ кивок, — Рождества? — опять кивок.       — Но Сивилла не говорила ничего плохого! — Немного успокоившись, отозвался Элмер, уже подобравшийся и крепко прижавшийся к бедному Розко.       Переча детям, Паладин вовсе выразился совсем неясно, метафорически для них:       — Лис глухой бродил по лесу, дружить он с вороном хотел… Тот, ослепнув, бился в ветки, пока наконец вниз не полетел. Рыжий, видя, потащил в нору —отбросив сказки раскусил ему: брюхо, крылья, ножки. клюв. И ворон мой, он зрячим был, а коль ослеп…       — Но что это значит…?       — Это значит, что он сравнивает меня с лисом, а вас с вороном, мои милые аргонавты! — С довольно потешающимся видом внезапно вышла в их круг сама Сивилла Блэк.       Она выглядела на этот раз неопрятно, даже пара алых царапинок были приметны на её сухих щеках, но это не шло ни в какие сравнения с тем, что перетерпели дети. Розко тут же с злобой глянул на неё. Он хотел бы встать на ноги, но прилипший к нему Элмер мешал также, как боль. Как преграждал возможность и завязавшийся между старухой и Паладином диалог.       — Я так долго хотела добиться этого момента — наконец увидеться. — Между тем, я желаю ещё поговорить с ребятами, что бы ты не говорил сейчас, — терпеливо добавляет Сивилла и после подходит к мальчикам:       Она опустилась на снег перед всей троицей, которая больше не выражала и толики доверия, зато опасения — немерено. «Мы не хотим больше с тобой говорить» — выплюнул резко Генри, пиная ногой снег в её сторону.       — Это конечно, дорогие… Просто иногда необходимы самые страшные, как показалось бы другим, жертвы, чтобы чего-то добиться. Это совсем не значит, что я желала бросать вас в произошедший кошмар. Некоторые говорят, что справедливость — оружие, инструмент; однако любая ценность в руках человека может стать таковой, если тот узнает, как пользоваться ими. Я сделала это ради нашего Тусклого дерева, чтобы он снова загорелся красочными жизнями и вдохновляющей волей!       Она всё продолжала говорить и говорить, даже видя, какими взглядами её одаривают или лишают вовсе мальчики. С виду казалось, что никто из них и не слушает старую Блэк. Элмер постоянно поглядывал в сторону всадника; Розко пепелил взглядом снег перед собой; Генри оглядывался на так и оставшихся на местах остальных обитателей Зелёной глуши. Его помимо появления Сивиллы всё ещё ужасно беспокоило, как на них продолжают глазеть со всех сторон.       — Наконец я поняла весь наш дорогой и огромный лес; дайте же мне рассказать вам сколько смогу. Конечно, мне не знакомы каждый средь здесь собравшихся, но между тем, наконец я могу вам объяснить, что в кошмарах Берега и Глуши виноваты абсолютно все, кто жил и живёт как в деревне, так и в лесу. Даже «Великий» Паладин безусловно причастен к бедным, невинным смертям. Не даром я говорила о морали вам раньше — как лёгок обман. Золотое правило человеческих ценностей... Постоянно преображающееся или мутнеющее, но исключительно из-за свойства возвращаться к исходному на теоретической доске.       — Ты специально это всё устроила! — Снова озлобленно отозвался Генри; всё это время он неустанно сверлил её взглядом.       — Из-за тебя пострадал Розко! — Второй упрёк от Элмера, прижавшегося к старшему ещё сильнее, хотя казалось уже ближе некуда.       — Да… Я действительно использовала такую обманку для вас да для всех в деревне, — призналась та, опять, пусть и слабо, но всё равно улыбаясь. Это раздражало ребят. — И может, если бы вы дослушали меня теперь… Я бы вам всё объяснила! (Тут её речь снова переметнулась вдруг к прежней теме). А ведь люди сами всегда всё коверкают как заблагорассудится, доходит до той убеждённости, когда мир оказывается однобоким, глупым или странным лишь от того, что искажение порождает споры, а ссоры — заблуждение и отрицательное мнение. А человек почти не способен в первую очередь отказаться от своего убеждения, для него это как отрезать целый кусок себя. Вы ведь тоже заметили, — о дети всегда видят картину лучше всех — Тусклый берег погряз в мраке, в негативе между людьми. Убеждённость в скверности семьи Сторм — сделали бедную вдову козой отпущения… Тщеславность мистера Шелла и глупость многих людей, нежелание открыть глаза…       — Хватит! — в какой-то момент Розко прервал её, не способный больше слушать старуху. — Хватит говорить, сейчас… лучше убирайся от сюда!       На том…не успела Сивилла что-либо ещё сказать, Паладин резко взял её за руку; судя по лицу женщины — довольно больно. И в следующий момент его вороной конь метнулся прочь с места. За мгновение ока и след их простыл.       Проходит всего несколько минут, может пять, как Паладин возвращается обратно к детям. Мальчик за тот момент успели как удивиться, так и снова запереживать, что они могут точно застрять в этом лесу. И всё так же напрягали «зрители» вокруг их маленькой опушки — никто из них не двигался с места. Паладин вышел к ним также из гущи леса, но теперь его фигура выглядела величественной и внушительной; Сивиллы с ним уже не было. Именно поэтому не смотря на предшествующие слова Розко, ребята первым делом спросили, куда он увёл старуху.       — Там, где были — нас больше нет. Следы к ней заметёт снег, — лаконично ответил всадник. — Вас же ждёт родимый дом — переверните всё, что стоит верх-дном.       Что ещё: тембр и настроение его голоса заметно сменились, он звучал теперь куда более доброжелательно. В тот момент, когда он встал на сторону детей, его фигура словно окуталась новым светом. Накидка, хоть и оставалась изорванной, теперь выглядела не просто как тягость, а как символ его решимости. В ней ощущалась сила, которая исходила от самого всадника. Так его увидели вновь мальчики.       С Паладином они отправились прочь от страшной ели, но прежде, чем вернуться в Тусклый берег, они направились ещё чуть дальше в чащу. Конь тоже изменился: его шаги стали более уверенными, он приподнял голову, словно чувствовал, что теперь есть вера. Розко был усажен как раз на того вместе с Элмером, сам хозяин вороного и Генри шли рядом.       — Господин Паладин… — начал было Элмер, но прервался от отзывчивого «говори просто». Про себя на это что Генри, что Розко хмыкнули с одинаковым «кто бы говорил».       — …Паладин, так почему в Зелёной глуши пропадали люди?       — Сивилла Блэк, как подруга, издавна знать, всё устроила как в сказке, не иначе. С детства ведаю, как бы не хотел признать. Испортила душу в желании и человеке. Сама б она сказала, взглянув: «Такова роль во времени, видать, что долги вернуть должны в час. До того же испорчены души у всех нас. Человечество —посредственность в красках, добродетели мало, лишь тени и маски.       Но дети — исключение. В них свет и тепло, в их чистых сердца теплится счастья зерно». Так, в тени легенд, где свету не пробиться, её Рене де Карм — лишь тень, а в ней таится: Сивиллы зависть, из сердца вынесенная, образ придуманный, роль сыгранная. Может и мечтала, чтоб дети смеялись, но в этом счастье душа терялась; отобрать довольство, заполнив пустоту, забыв о том, что можно вынести мечту.       Дети его с вниманием слушали, хотя им всё ещё было сложно слушать его манер речи. Для них это звучало слишком загадочно, вычурно, хотелось попросить выражения попроще, однако они быстро сделали вывод, что Паладин просто не может иначе.       — Она завидовала, что дети слишком счастливые…? — попробовал предположить Розко. Для него слова Паладина к тому же казались особенными — на него навевало сонливость, как от рассказов на ночь из малолетства. Он почти лежал, обхватив шею коня и повернув голову в сторону духа.       —Верно: маленькие детки исчезали без следа, взрослые лишь помехи — в том всеобщая беда. В тайне Блэк искала, как счастье найти, но лишь в обмане и тени ей суждено было жить. Теперь она останется средь грёз навек, детей счастье — не её удел, и в этом заблуждении её вечный предел.       — Она останется навсегда в лесу? — Поинтересовался Генри, на что Паладин, к их замешательству, промолчал. — Куда мы идём?       Требуется небольшая пауза, прежде чем тот ответит им, указывая на завидневшийся впереди небольшой домик посреди Глуши. Старый, с виду заброшенный, но аккуратный вид стойла для коня, горящий свет за окнами и дым из трубы, говорят об обратном. Здесь живёт Паладин.       — Теперь уже вечера пора, не время на запоздалые дела — отдохните сперва, всё будет с утра.       Этим дух настаивает на остановке ребят. Вечерняя прохлада окутывает их, и тени от деревьев, колеблющиеся в свете встающей луны, создают атмосферу загадки и таинственности. Ребята, полные любопытства и немного испуганные, повинуются, прислушиваясь к шорохам вокруг.