Власть на дне бутылки

      Ночь неслышно скользила вслед за Миссисипи, спускаясь по воде шелковым покрывалом, тёмным и вязким, как патока. Она струилась между ветвями старых деревьев, склонившихся над берегом, и вкрадчиво растекалась по траве, поглощая очертания камней и коряг. Тучи, как заботливые матери, надёжно укрыли луну и звёзды, не позволяя их свету прорезать темень. Здесь, на этом клочке суши, ночь царила безраздельно.        Жаркое лето дышало полной грудью: воздух был густым, насыщенным ароматами перегретой земли, влажного ила и прелых листьев. Легкий ветерок лениво колыхал траву, но не приносил облегчения. Цикады не умолкали ни на секунду, их стрекот сливался в единый гипнотический гул, заполняющий пространство, пропитывающий саму тьму. Кузнечики вторили им своими дробными всплесками, а где-то в камышах монотонно покрикивала болотная птица… Сам черт знал, как она называлась, но крик у неё был жутковатый.        Вода была жива. Она не молчала, не дремала — она двигалась, шепталась с ночными тенями, плескалась у коряг, тихонько ударялась о берег. Иногда что-то с шумом выскакивало на поверхность, и круги, расходясь, несли тайные знаки вниз по течению.        Гарри Роувелл сидел на большом, нагретом за день камне, ссутулившись, словно пытался спрятаться. Жар камня пробивался сквозь ткань брюк, но он его почти не чувствовал — холод внутри был сильнее, тяжелее, цеплялся за рёбра, сжимал сердце цепкой хваткой.        Влажная от пота рубашка прилипала к худой спине, тонкая ткань едва шевелилась на неровном дыхании. Лёгкие, казалось, забиты раскалённым воздухом, но Гарри всё равно чувствовал себя промёрзшим до костей. Он то и дело сжимал в руках свой кашкет — тёртый, потрёпанный, пахнущий потом и табаком. Пальцы нервно мяли ткань, он скручивал его, разглаживал, перебирал край. Делал все, лишь бы занять пальцы.        Он прислушивался — к ночи, к воде, к самому себе. Но слышал только неравномерные удары сердца, которое замирало и снова срывалось в испуганный ритм, словно птица, запутавшаяся в сети.        Вдруг что-то тяжёлое ударило его под зад, и Гарри дёрнулся вперёд, едва не слетев с камня прямо в чёрную воду. Сердце взвилось в горло, дыхание сбилось, а кашкет, который он так нервно мял в руках, выпал и упал в траву.        Он резко обернулся, страх ещё не успел сойти с лица, и взгляд его тут же наткнулся на широкую, как дверное полотно, фигуру Бульдога. Даже в темноте легко было разглядеть перекошенную, усыпанную шрамами физиономию ветерана Великой войны — лицо, похожее на разбитый старый сапог, не раз видавший окопную грязь. Позади него, в пятнах жидкого лунного света, маячили остальные — гангстеры, курившие, переговаривавшиеся короткими фразами, поглядывавшие то на реку, то друг на друга. Они были здесь дольше, чем Гарри, дольше, чем он живёт на свете, и знали, что делать.       — Хватит тут булки мять, пацан, — рявкнул Бульдог, сплюнув. — Дуй, осмотри периметр. Чтобы никаких сюрпризов, понял?        Гарри молча кивнул, сглотнув. Он наклонился, поднял кашкет, смахнул с него пыль и глубже натянул на голову. Колени ещё подрагивали после внезапного толчка, но он не дал им себя выдать.       — Давай, живее, — бросил Бульдог, разворачиваясь. — И помни, он смотрит.        Гарри снова кивнул, сглотнув комок в горле. Он скользнул взглядом через плечо — туда, где среди деревьев пряталась машина. Сквозь мутное стекло проглядывал силуэт человека, который сидел внутри почти неподвижно, но Гарри чувствовал — он следит за всем.        Этот взгляд был тяжелее, чем все пинки Бульдога, чем вся эта ночь, чем груз, что прибудет по реке. Гарри не знал, почему, но даже на расстоянии чувствовал ледяную, чуждую, почти нечеловеческую угрозу, исходившую от человека в машине. Джонатан «Проповедник» Уэлш — их главарь. Самый жуткий человек из всех, кого Гарри когда-либо видел за свои девятнадцать лет.        Глотнув ещё раз, он заставил себя развернуться и двинулся прочь. На каждом шагу нога отрывалась от земли с трудом.        Он всматривался в темноту, идя вдоль берега, чувствуя, как рубашка липнет к спине. Фонарь болтался у него на поясе, но мысль включить его даже не пришла в голову. Свет означал бы, что тут кто-то есть, а это не самое лучшее действие для того, кто ждёт контрабанду.        За поясом у Гарри, спрятанный под свободной рубашкой, был старый шестизарядник — верный, но не слишком надёжный спутник. Он почти привык к его весу, но иногда всё же ловил себя на том, что машинально проверяет, на месте ли револьвер, не сдвинулся ли с петли ремня.        И всё же сама мысль о том, чтобы пустить его в ход, казалась чем-то далёким, будто из чужой жизни. Он, конечно, наловчился стрелять по бутылкам за прачечной на окраине города, научился целиться, держать ствол ровно, не вздрагивать от отдачи. Но бутылки не смотрят тебе в глаза. Бутылки не просят пощады.       Гарри никогда не стрелял в человека. Никогда не убивал. В отличие от Бульдога, который мог уложить парня одним ударом, не моргнув глазом… В отличие от Рыжего Джонса, у которого руки были слишком привычны к тому, чтобы забивать врага чем угодно — прикладом, сапёрной лопаткой, собственными кулаками… В отличии от Проповедника, о чьей жестокости витали самые кошмарные слухи.        Гарри шагал медленно, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. Темный лес жил — шелестели листья, где-то ухнуло ночное животное, цикады до сих пор не умолкали ни на миг. Но за всей этой естественной суетой мог скрываться кто-то ещё. Кто-то, кто пришёл не просто слушать, а ждать.        Полицейские? Может быть. Если кто-то из их людей проговорился, то рейд — вполне возможное развитие событий. Гарри представлял, как в зарослях притаились люди с винтовками, как фонари врежутся в ночь, разгоняя тьму, как раздадутся крики и выстрелы.       Но ещё хуже, если это не полиция. А если это конкуренты.        Банды вроде их не любили, когда кто-то влезал на чужую территорию, перехватывал товар, сбивал цену. Гарри знал, что в этом деле всё решает скорость — выхватишь револьвер первым, нажмёшь спуск быстрее — и останешься в живых.        Он сжал губы, невольно потянувшись к шестизаряднику.        Но лес молчал.        Гарри шагнул вперёд, ступая осторожно, чтобы не хрустнула ветка, чтобы тишина осталась такой же плотной, не выдала его присутствие.        Ему было всего шестнадцать, когда он впервые пересёк улицу, за которой начинался совсем другой мир. Мир, где закон был всего лишь словом, а сила и власть — единственными монетами, имеющей вес.        Он не планировал становиться преступником. Просто искал работу, хоть какую-нибудь. Отец погиб, когда Гарри было двенадцать, мать тянула их с сестрой, как могла, но денег всегда не хватало. Платёж за квартиру, счёт в лавке, болезни — всё это давило, как петля, которая сжималась всё туже.        Гарри сперва бегал с поручениями — передавал послания, забирал деньги, следил за товаром. Он не задавал вопросов. Делал, что велели.        Иногда его спрашивали: «А ты знаешь, что передаёшь? Ты понимаешь, кому носишь?» Гарри не знал, но и не хотел знать. Главное, чтобы платили.        Но в одну ночь все изменилось, когда Америка официально отказалась от виски, бурбона, рома и всего, что хоть немного содержит спирт, а люди в клубе «Парадайс», казалось, праздновали не похороны алкоголя, а его новое рождение. Когда часы пробили полночь и «сухой закон» вступил в силу, Новый Орлеан взорвался звуками хлопающих бутылок шампанского, звонким смехом, шумом голосов, которые заглушали друг друга, пьяным весельем, где уже не существовало границ приличия. Гарри вошёл внутрь, и его тут же окатило этой оглушающей волной, закружило в вихре табачного дыма, дорогих духов и не менее дорогого алкоголя, в гуле музыки и бесчисленных разговоров.        Шампанское лилось рекой, заливая скатерти, пол, одежду, оголённые плечи женщин, которые, смеясь, подставляли себя под брызги. Среди всего этого хаоса посреди зала стояла белоснежная ванна, наполненная льдом и шампанским, а в ней, раскинувшись, как языческая богиня, лежала Люси Хартвуд. Она выгибалась под всплесками золотистого вина, запрокидывала голову, проводя руками по влажной коже, поправляла свои огненно-рыжие волосы, и её лицо светилось беззаботной улыбкой. Гарри застыл, не в силах отвести взгляд, впервые в жизни разглядывая обнаженное женское тело так подробно, без всяких стыдливых попыток спрятать взгляд.       — Смотри не слюнявь, парень! — раздался чей-то хриплый смех, и кто-то хлопнул его по спине, но Гарри уже ничего не слышал. Он вдруг ощутил, что за ним наблюдают, и когда медленно оглянулся, его взгляд наткнулся на человека, который, казалось, всегда был здесь, но которого он заметил только сейчас.       Проповедник стоял на балконе, совершенно неподвижный среди всего этого безумия. Он не пил, не смеялся, не принимал участия в разгуле, лишь наблюдал — спокойно, внимательно, бесстрастно, будто всё происходящее было его спектаклем, поставленным специально для него. И когда их взгляды встретились, Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий страх.       Это был не просто человек, а хищник, оценивающий добычу. И в этот момент Гарри понял - лучше не пялиться на ту, кого считают любовницей одного из самых опасных людей города.        Гарри шагал по берегу, стараясь двигаться как можно тише, как учили, хотя каждое движение казалось ему неуклюжим. Он вслушивался в звуки ночи, напряжённо вглядывался в темноту, ожидая увидеть то ли полицейских, то ли людей из конкурирующей банды. Ночь была полна чужих шорохов: плеск воды, редкий треск ветки в глубине леса, далёкий уханье совы, но ничего, что говорило бы о приближающейся опасности.        Он медленно выдохнул и повернулся, собираясь вернуться к остальным, как вдруг… В нескольких шагах от себя он увидел его.        Проповедник стоял совершенно неподвижно. Это был худощавый человек, почти измождённый на вид, но этот обманчивый облик хрупкости не делал его менее устрашающим. Высокий, прямая осанка, в нём никогда не было места для расслабленности или лишних движений. Он выглядел так, будто только что покинул званый ужин — дорогой костюм сидел безукоризненно, белоснежная рубашка была без единой складки, лакированные туфли не несли следов пыли и грязи, хотя он стоял прямо на берегу.       На правой щеке — тонкий, едва заметный шрам, застывший на его бледной коже. Но не он приковывал взгляд, а… глаза.        Гарри не мог разобрать их цвет. Серые? Голубые? Бесцветные, как лёд? Они были пугающе спокойными, немигающими, отчего становилось нестерпимо неуютно. Казалось, Проповедник даже не смотрит на него — он сквозь него видит. Видит дальше, глубже, в самую суть.        Гарри сглотнул. Было ощущение, что этот взгляд раздевает его до костей, оценивает, взвешивает… и вот-вот вынесет свой приговор.        Проповедник молчал долго. Так долго, что Гарри начал сомневаться, дышит ли он вообще. Только шум реки и стрёкот цикад напоминали, что время всё же идёт.        А потом раздалось:       — Подойди.        Голос был тихий, ровный, почти ласковый, но от этого только страшнее. В нём не было угрозы, приказа или раздражения — лишь констатация факта, что Гарри подойдёт.        Парень почувствовал, как напряглись плечи, пальцы невольно сжались в кулаки. Хотелось сделать вид, что он просто не услышал, но это было бы самым глупым решением в жизни.        Он медленно шагнул вперёд, но ноги казались ватными. Чем ближе он подходил, тем сильнее ощущал, как ледяной взгляд Проповедника прожигает его насквозь.       Тишина тянулась. Ветер прошелестел в кронах, где-то вдалеке всплеснула вода, но Проповедник по-прежнему не говорил ни слова. Гарри тоже не двигался. Он знал, что этот человек мог ждать сколько угодно.       — Сколько ты работаешь на меня, Гарри?       — Три года, сэр — ответил Гарри, и, сам того не желая, сжал кулаки.       Проповедник чуть качнул головой, будто бы подтверждая услышанное.       — Три года, — повторил он, отводя взгляд куда-то в темноту. — Много это или мало, как думаешь?        Гарри старался сохранять спокойствие, но внутри всё сжималось в тугой узел. Казалось, ночной воздух стал гуще, тяжелее, будто сам Проповедник владел им так же, как владел своими людьми. Тонкий шрам на его щеке едва был заметен в слабом свете, но этот чертов немигающий взгляд… будто у покойника.       — Ну? — наконец раздался ровный голос спустя несколько минут. — Три года — это много или мало, Гарри?        Юноша сглотнул, стараясь говорить уверенно.       — Смотря в чём, сэр, — осторожно начал он. — Если в браке, то не так уж и много, а если тебе осталось столько жить, то это чертовски мало.        Проповедник не моргнул и в этот раз. Лёгкий кивок был единственной реакцией, но Гарри понял, что ответ его устроил.       — Неплохой ответ, — только и сказал босс, медленно поворачиваясь на каблуках, будто прислушиваясь к своим мыслям. Несколько секунд молчания, и вот с его тонких губ срывается ещё один вопрос:       — А ты знаешь, почему сегодня здесь находишься?        Гарри почувствовал, как внутри всё холодеет. Это была не просто беседа. Проповедник не задавал вопросов просто так. Если он спрашивал, значит, хотел услышать правильный ответ. Только вот правильный ли ответ у Гарри?        Он растёр ладонью затылок, облизнул пересохшие губы и постарался говорить ровно.       — Мы ждём товар, сэр.       — Правильно, — кивнул Проповедник. — А знаешь, почему я здесь?        Юноша заколебался. Сердце вдруг застучало быстрее, потому что этот вопрос был куда сложнее. Проповедник был не из тех, кто страдает забывчивостью, и уж точно не из тех, кто тратит время впустую. Может, это проверка? Или Гарри где-то оступился и теперь стоит на краю пропасти, не понимая, жив ли он ещё или уже мёртв?       — Вы хотите убедиться, что всё будет доставлено в срок? — осторожно предположил он.        Голова Проповедника резко повернулась к нему, напомнив движение совы, засёкшей свою жертву. Гарри внутренне сжался, но внешне постарался сохранить невозмутимость… Вышло это с трудом.       — Я здесь, чтобы убедиться в надёжности сотрудника и решить, может ли он продолжать работу под моим началом.        Проповедник не назвал имени, но Гарри был уверен — речь шла именно о нём. Он выпрямился, не давая страху завладеть собой. Каждое слово теперь значило больше, чем просто звук.        Тишина повисла между ними, разрываемая лишь стрекотом цикад. Ночь по-прежнему прятала звёзды за тучами, и Миссисипи несла свои тёмные воды, равнодушная ко всему происходящему.        Проповедник снова повернулся к реке, словно подмечая в её течении что-то невидимое для остальных.       — Расскажи мне о своей семье, Гарри.        Юноша моргнул. Это был неожиданный поворот.       — Эм… — он качнул головой, стараясь не выдать замешательства. — Моя мама работает в небольшом магазинчике по продаже канцелярских товаров, а младшая сестра в этом году пойдёт во второй класс.       — Ей семь? — уточнил Проповедник.       — Нет, сэр, восемь. Нам не удалось получить место в первый класс, пришлось ждать ещё год.        Проповедник слегка наклонил голову,       — Ты им помогаешь? — коротко спросил Проповедник, не отрывая взгляда от воды.       — Да, сэр. Спасибо вам большое, вы очень щедро платите, и нам на всё хватает.        Лёгкая тень улыбки скользнула по лицу босса, но Гарри от этого стало совсем не легче.       — Но мог бы платить и больше, верно?        Юноша почувствовал, как у него пересохло в горле. Это был не просто вопрос. Это было испытание. Как правильно ответить? Признаться, что хотел бы большего, и показать амбиции? Или проявить скромность и покорность?        Мысли путались, но Проповедник не дал ему времени на раздумья.       — Твоё колебание, — спокойно произнёс он, вырывая Гарри из мыслей, — амбиции борются с осторожностью. Это хорошо. Ты тоже хочешь вгрызться в пирог и оторвать кусок побольше. Но ты пока не забываешь о своём месте. Это очень хорошо в твоём возрасте.        Гарри кивнул, не зная, радоваться ли этим словам или бояться их.        Проповедник продолжал смотреть на реку, как будто там, среди темных волн, прятался ответ на какой-то его личный вопрос. Гарри стоял рядом, стараясь не выказывать беспокойства. Но каждая секунда молчания только сильнее сдавливала грудь.       — А твой отец? — вдруг спросил Проповедник, не меняя тона.        Гарри моргнул.       — Пропал без вести во Франции, сэр. Ушел на войну и не вернулся.        Проповедник чуть наклонил голову, продолжая следить за рекой.       — Каким он был?        Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Отец… Он помнил его слабо. Лишь обрывки образов: сильные руки, запах табака, низкий голос, рассказывающий перед сном истории. Он помнил, как однажды отец поднял его на плечи, и он чувствовал себя выше всех на свете. Как смеялся, когда тот шутливо подбрасывал его в воздух. И как в последний раз обнял его с сестрой перед уходом, сказав матери: «Я вернусь».       — Хорошим человеком, сэр, — негромко ответил Гарри. — Честным. Справедливым. Он всегда говорил, что если ты дал слово, то держи его, а если взялся за что-то — делай это как следует.        Проповедник молчал, но Гарри чувствовал его внимание, даже не видя глаз.       — А ты похож на него?        Юноша невольно сжал кулаки.       — Хотел бы быть похожим… Сэр.       — Посмотрим.        Проповедник чуть склонил голову набок, затем, не глядя на Гарри, спросил:       — А он пил?        Юноша моргнул, не сразу поняв вопрос.       — Нет, сэр, — ответил он после короткой паузы. — Никогда. Говорил, что выпивка лишает человека ясной головы.       — У твоего отца был хороший принцип. Мой же, напротив был самым ужасным пьяницей из возможных и в итоге замёрз насмерть в канаве, когда возвращался из бара. И знаешь, что мне тогда стало ясно? Любая форма зависимости от чего-либо, от алкоголя, сигарет, прочих удовольствий или даже от человека, это худшее, что с тобою может случиться. Это делает человека слабым, подчиняя его власти других, и не даёт взять власть в собственные руки.        Гарри слушал, но не знал, что ответить. Он никогда прежде не слышал, чтобы Проповедник говорил о себе. Да и вообще о ком бы то ни было, кроме дела.       — Да, сэр, — пробормотал он, просто чтобы хоть как-то заполнить тишину.        Проповедник чуть повернул голову, взглянув на него сбоку.       — Ты согласен с этим, Гарри?        Юноша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это был один из тех вопросов, в которых не было правильного ответа, или, точнее, ответ был, но угадай-ка, какой именно.       — Я думаю, да, сэр, — осторожно сказал он. — Быть зависимым — значит, быть у кого-то в руках.        Проповедник чуть склонил голову, и его тонкие губы дрогнули в едва заметной тени улыбки.       — Верно, — спокойно проговорил он. — Запомни это.        Тишину ночи разорвал глухой всплеск. Затем ещё один. Будто что-то массивное двигалось по воде, рассекая ленивое течение.        Все сразу оживились. Кто-то тихо выругался, кто-то снял. Бульдог, стоявший ближе к берегу, медленно сдвинулся вперёд, прислушиваясь. Гарри почувствовал, как напряглись его плечи. Он не дышал, ловя каждый звук, и только потом заметил, что и Проповедник больше не смотрит на него.        Прошла минута, тягучая, как патока, наполненная хрустом камней под подошвами и тихим щелчками затвора. А потом из тьмы выплыло очертание речного траулера. Судно приближалось, мерно покачиваясь, и вскоре на его борту замерцали первые тусклые огни.        Вспыхнул луч фонарика — четыре раза с определённым интервалом, чёткий и вместе с тем простой сигнал. В ответ с траулера мигнули тем же ритмом. Всё было согласовано заранее, но напряжение в воздухе не спадало.        Бульдог, не отводя взгляда от приближающегося судна, взмахнул рукой. Где-то за деревьями зарычал мотор, и из темноты медленно выкатился грузовик. Колёса чуть скрипнули на песке, а свет фар на мгновение выхватил из мрака лицо Рыжего Джонса. Тот сидел в кузове, закинув ногу на ногу, с сигаретой в зубах и ухмылкой, от которой у Гарри пошёл мороз по коже. Он лениво придерживал пулемёт Льюиса, будто тот был игрушкой, но Гарри знал — если что-то пойдёт не так, эта «игрушка» заговорит первой.        Грузовик занял позицию у берега, мотор не заглушали. Остальные не очень торопились приближаться к берегу, держа оружие наготове.        Гарри наблюдал, как на палубе траулера появилась тёмная фигура. Контрабандист стоял уверенно, оглядываясь, а потом поднял фонарь и дал ещё один короткий сигнал. Траулер неуклюже подался вперёд, осторожно приближаясь к берегу.        Кто-то тяжело выдохнул, напряжение, державшее всех в цепких лапах, слегка ослабло. Хоть здесь, похоже, всё шло по плану. Бульдог что-то коротко рыкнул, и остальные задвигались: одни шагнули ближе к воде, готовясь ловить ящики, другие закинули винтовки, но уже без той настороженности, что была минуту назад.        Проповедник медленно повернулся к Гарри, пока остальные уже начали выгрузку. Несколько мгновений он просто смотрел на него, снова этим своим холодным, лишённым эмоций взглядом. Потом тонкие пальцы выхватили откуда-то из кармана нож — старый, потёртый, больше похожий на заострённый кусок железа, чем на оружие. Но в руках Проповедника он выглядел так, будто мог разрезать что угодно.       — Я хочу рассказать тебе один важный секрет. Который, кстати, я узнал в твоём возрасте, парень. — Он сделал шаг ближе, и Гарри замер, будто его прибило к земле. Проповедник ловко перевернул нож в руке, затем резко выпрямил палец и указал прямо на него.       — Видишь ли, власть… Настоящая власть…        Он медленно поднял нож, коснулся кончиком лезвия своей глазницы, постучав по кости, заставляя Гарри смотреть прямо в эти ледяные глаза.       — …приходит не к тем, кто рождён сильным или быстрым, или умным. Не-ет… Её обретёт тот, кто готов пойти на всё ради неё.        На несколько долгих секунд повисла тишина, нарушаемая только плеском воды и глухим стуком ящиков по дереву. Потом Проповедник опустил нож, повернулся к остальным и бросил, как будто ни о чём важном и не говорил:       — А теперь за работу.