Никто. Не смеет. Причинять мне боль...

Кости горят. Каждый сустав, каждая жила — будто раскаленный металл, влитый под кожу. Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль. Вечная, предательская спутница. За все годы я научилась не кричать. Не стонать. Но внутри трепещет вой, рвущийся наружу, как зверь из клетки. — Никто. Не смеет. Причинять мне боль, — шиплю сквозь зубы, глядя на окровавленные пальцы. Не моя кровь. Чужая. Снова. Имир лежит у ног, огромный, древний, его чешуя отливает цветами сияния Авроры, а дыхание жжет землю, плавя снег в пар. Первородный. Хейд спрятала его, обманув даже Одина. Вёльва мудрая, жестокая… и мертвая… Я плюю в сторону. Весь мир разрушился в считанные дни, превратившись в хлопья пепла, пропитанного отчаянием и страхом. Это была материнская любовь? Или яд, пропитанный расчетом? «Только ты, дочь. Только ты сможешь». Ага, спасибо. Теперь у меня есть выбор: сгореть или утонуть. — Ты молчишь? — я касаюсь чешуи ладонью, Имир приоткрывает один глаз, полный звёздного холода. — Или ждешь, пока я сама сломаюсь? Я чувствую его.

Теперь.

Всегда.

Его дыхание — мое дыхание. Его ярость — моя ярость. Имир не просто дракон, он — часть меня. Хейд или ма… даже в мыслях сложно осознать, что моя мать — вёльва. Она знала, что делала? Верила в меня… Но это не облегчает выбор. Душа мечется, как волк в капкане, от одной только мысли о друзьях… Берсерки… Они — моя стая. Изгои с рваными шрамами вместо рун, с яростью вместо сердца. И я должна защитить их? Люди уже точат ножи: берсерки — оружие, которое слишком опасно держать без цепи. Я знаю — предложат «союз». Красивую клетку. Власть? Ха. Власть — это когда тебя ненавидят, но боятся. А я устала бояться. Асы… Боги-предатели, что сплели мир из паутины лжи. Объявить им войну? Смешно. Я не герой саг, не светлый воин. Я — шторм в человеческой плоти, разрушающий всё, к чему прикоснется. А Имир — сила, способная испепелить Валгаллу. Или стать моим погребальным костром. Йотуны. Великаны, отверженные, как и я. Принять их сторону — стать чудовищем среди чудовищ. Да и разве хотела мать, чтобы я примкнула к ним? Горькая усмешка резанула губы, оставив металлический привкус во рту от иссохших трещин. Разве я уже не чудовище? Моя душа — Иггдрасиль, пронзенный копьями ветров. Корни — в крови, ветви — в пепле. — Хель меня дери, — ругаюсь, срывая с плеча плащ, пропитанный запахом смерти. Холод впивается в кожу, но это иная боль — чистая, честная. Видения накатывают волной. Хейд, или правильнее привыкать называть ее… мама? Рисующая руны на моей руке, острым ножом. «Боль — твой щит. Прими её, или она сожрёт тебя». Я приняла. Поздно, но сделала это. И стала сильнее. Но разве щит не превратился в клетку? Имир рычит, поднимая голову. В его глазах мерцают целые миры. Я чувствую его беспокойство, его терпение. Он не торопит. Он уже знает, что я выберу, хотя сама себе пока признаться не могу… — Ты хочешь дать мне совет? — касаюсь его морды, пока он прикрывает глаза как кот. — Я не просила тебя жить. Не просила мать прятать тебя во тьме. Все вы решали за меня. А теперь выбор — мой. Я подхожу к краю утёса и наблюдаю с тоской, как внизу бушует море, чёрное, как Гиннунгагап до рождения времени. Ветер рвет волосы, смешивая их с пеплом костров далёкой деревни. Где-то там смолкли молитвы богам, раздавленные кровавой бойней, перемоловшей человеческие судьбы, вывернувшей внутренности и сломавшей всех. И меня… — Что я защищаю? — шепчу в бурю. — Их право убивать друг друга? Право богов играть нами? Метка пульсирует, выжигая клеймом в глазах трупы товарищей. Боль возвращается, острая, как удар кинжала в ребро. Я смеюсь. Смех переходит в рык. Ненавижу этот мир. Но ненависть — огонь, а я так устала гореть… Имир встает, расправляя исполинские крылья, закрывая полнеба. Его тень обнимает меня, словно накидка из тьмы. — Ты выбрать не сторону, — рычит он, сотрясая землю. — Ты выбрать себя. И меня. Ты выбрать… Нас. И вот, стоя перед ним, глядя в пламенные голубые глаза, я начинаю понимать. Ни люди, ни боги, ни великаны — никто из них не должен обладать такой силой, надеть на нас цепи и управлять, как самым смертоносным оружием… Мои оковы сгорели давно, в ночь, когда мать вырезала на руке первую руну… — Хорошо, — поворачиваю голову в сторону, где когда-то дышал жизнью израненный Капуанг. — Мы спасём всех… Или убьем. Или сгинем сами. Но я… — встряхиваю головой, — не буду оружием. Не буду щитом. Я буду бурей. А уж буря сама решит, что снести, а что оставить. Боль стихает. Ненадолго. Но сейчас этого хватит. — Летим, мой друг. Покажешь, где боги прячут свой страх? Грозный рык Имира разразился громом в небесах, утёс рухнул в море как песок. Но мне больше не страшно, потому что я, наконец, делаю выбор. Не между сторонами, а между жизнью и смертью. Теперь я всегда буду выбирать жизнь. Даже если это будет убивать меня снова и снова.