Сама виновата

      — Так почему ты живешь один, раз тебе не нравится? — робко спросила Аня.       — Все таки думать — это не самая твоя сильная сторона, девочка, — Джимми рассмеялся, отхлебывая чай из бумажного стаканчика.       От возмущения у Ани ком стал в горле. Неприятный эпитет, которым ее наградили, в купе с пошлым намеком, рождали в душе по-детски горькую обиду на пилота.       — Все просто, — продолжал Джимми, откручивая открывашкой консервы с ягненком. — Я свободу люблю, ни с кем не люблю делить свое личное пространство, чтобы толкаться жопой у туалета.       — А почему меня терпишь?       — Ты другое, Аня. Баба под боком — это хорошо.       Анечка насупилась: что значит «под боком»? Баба вещь что ли какая или зверюшка, чтобы ее на коротком поводке держать? Аня презрительно хмыкнула:       — Я спать.       Джимми причмокнул, поглядывая ей вслед.       Она дошла до своей каюты и облечено вздохнула, расстегивая комбинезон. Под нейлоном кожа дышала плохо, покрываясь красными скоплениями натертостей. Анечка с удовольствием потерла под маленькой грудью в растянутом лифчике. Оставшись полностью обнаженной, она с блаженством ощутила легкую прохладу — идеальная температура, какая бывает в конце весны. Ее тело не идеально, с ее-то фигурой прямоугольника. Грудь и бедра плоские, а талия наоборот широкая. На нее такую никто не посмотрит. Но вот и плюс дальних перелетов: на Тулпаре нет зеркал, а значит и смотреться некуда, и комплексовать тоже.       Неприятный разговор с Джимми все еще болезненно звенел в голове, да так, что ретиво тряслись конечности. И сердце билось от праведного гнева. Аня ложилась и снова вставала.       Баба… Вульгарное, уличное слово. Так подвыпившие мужики кричат из подворотни. Это как будто Ане отказали в ее ценности. Это называется Синдром трех часов ночи — когда лежишь в постели и думаешь: «Эх, не так надо было сказать! Вот сейчас бы я ответила…»       Уснуть ей удалось только спустя два часа. Сквозь сон ей чудилось, как что-то влажное коснулось ее ноги, будто огромный рот посасывал между ног. Так тепло и тянуще, будто в первый день месячных. А если не сон? Она дернулась, но услышала вполне отчетливое:       — Ау.       В ужасе Аня открыла глаза и увидела Джимми. Ничего не понимая спросонок, она могла только спросить:       — Т…Ты чего? — и почувствовала смутный страх. Прежде Джимми ее никогда не трогал.       Вместо ответа Джимми наклонился к ней, впиваясь в ее тонкие, шелушащиеся то ли от недостатка витамина, то ли от сухого воздуха корабля губы.       Аня поняла: она же голая лежит. И рука Джимми уже сжала ее груди — такие маленькие и мягкие, как тесто, аккуратно поместились в его ладони. Аню как током прошибло:       — Пусти, — заверещала, пиная ногами постель.       — Не дергайся, — велел он. — Если дергаться не будешь, то тебе понравится.       Он нежно провел по внутренней стороне бедер. Комбинезон там постоянно впивался в половые губы и натирал, как наждачка. Любое прикосновение к ним отдавалось сильнее, до искр из глаз и томных вздохов.       — Я столько здесь работаю, — проворчал Джимми. — Неужели не заслуживаю маленькую награду?!       — Нет… — отпиралась Аня. — Ненавижу, отвали! Я укушу тебя!       И действительно рванулась. Но челюсти клацнули в воздухе, когда Джимми прижал ее плечом к постели. Он навалился всем телом, вплавляя Аню в кровать. По порванному в мясо языку потекла кровь. Аня замерла, глотая злые слезы.       — Узкая. Дественница что ли? — спросил он мягко и с жалостью, будто прозрел.       — Да, да! — Аня активно закивала. лелеяла надежду, что это его остановит.       — Тогда потерпи немного.       Она закрыла лицо руками, забилась, когда Джимми всадил в нее член. В первый раз у него не получилось войти. Горячая головка крупного возбужденного члена потерлась у входа и с хлюпаньем выскользнула. Он точно приучал ее к своему объему. От мерзкого звука Аня поморщилась.       Сейчас, вот сейчас…       По сухому было больно обоим. Аню откровенно укачивало и тошнило, мотая из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Отпущенным локтем она пыталась лягнуть Джимми. Попытка оказалась настолько жалкая, что он ухватил ее запястье и силой перенаправил в нужное направление:       — Руку на клитор! — приказал он, тыча ее пальцем. — Ты ведь делала это, правда?       Она промямлила что-то невразумительное и неважное, потирая себе клитор. Теперь Джимми не нужно было ее держать. Облокотившись на обе руки, он поднял ее за прыщавые бедра и толкнулся под другим углом. Погружался все более глубокими и сильными толчками, пока яйца не ударились о лобок. Что-то переменилось. Аня взглянула на него безумным взглядом:       — Это…       Он только усмехнулся. Паника и отчаяние, приблизившиеся к той точки, после которой сходят с ума, вдруг обернулись новым чувством. Диким, неукротимым, мучительно приятным. И ее уже даже не волновала позиция Джимми — в ней он или на ней. Джимми внезапно обнаружился самым лучшим.       — Еще! — ее выгибало и трясло от шабуршания по судорожно сжимающемуся влагалищу.       Глаза опухли. Она хватала воздух губами и все повторяла: нет, нет… да.       Легкая демонстративная пощечина вывела Аню из ступора:       — Ты как? — заботливо спросил он.       Аня чувствовала себя так, будто только что разгрузила грузовой корабль вроде Тулпара, причем лично. Хотелось вскочить и убежать, но вместо этого она утопала в объятьях Джимми.

***

      — Медсестра, — Свонси презрительно скривился. — Много ты заработаешь?! Джимми может заработать гораздо больше, так и зачем себя беречь? Нашла из-за чего реветь!       После случившегося Аня забилась в угол технического помещения и прорыдала несколько часов, пока не уснула, вымотанная истерикой. Утром ее нашел техник, которому она все рассказала. Не поняла даже почему — наверное, жизненно необходимо было выговориться, иначе эмоции просто разорвали бы сердце. А оно у нее маленькое, слабое.       Свонси сел рядом:       — Ну не реви! Подумаешь. Он что, настолько плохой человек?       — Да! — канючила Аня, заламывая руки.       Свонси потер подбородок:       — Боишься, что замуж не возьмет? Возьмет, не переживай! У многих так отношения начинались, — похлопав ее по плечу, он стал собирать инструменты. — Так что настроение поднять, сопли слюни утереть. Нечего раскисать.       Технику нужно было провести там диагностику и Ане пришлось уйти. Она брела по коридору, взгляд замылился, как неисправная кассета. Она сама не заметила, как налетела на Керли:       — Прости пожалуйста, — всхлипывая пробормотала она.       — Это что такое? — он приподнял ее за подбородок. — О боже, что стряслось?       — Я… Я…       Пришлось и ему рассказать все, хотя щеки уже горели от разъедающего стыда. Керли выслушал не разу не перебив. Смотрел так внимательно, что Ане показалось, что он должен понять.       — Эм, Аня, — деликатно начал он. — Вот ты подумай что хуже: пять минут, ну максимум десять, я Джимми-то знаю, — он усмехнулся. — Или же гнить в тюрьме десять лет и чувствовать все тоже самое каждый день. Ты этого ему хочешь?       Плечи у Ани напряглись. Она понурила голову: зря рассказала. Лучше было хранить в себе. Хотелось спрятаться в яйцо, стать желтком и родиться обратно — только бы не чувствовать грязь, не слышать обидных слов.       — Не хочу, — она утерла нос рукавом.       — Ну вот зачем ты мне тогда это рассказала? Мне неинтересны подробности ваших отношений, если хочешь знать, — он устало вздохнул, указывая на горло ребром ладони. — У меня дел вот по сюда… Будто первый день на земле живешь. Кто тебя просил выходить из ванной в одной футболке? Так что я не вижу ничего странного в том, что он воспринял это как заигрывание. Да и наедине вы часто оставались. Тебе небось это понравилось, а теперь ты хочешь денег хочешь?       — Не хочу я денег!       — Но если не денег, то чего?       Аня задумалась:       — Ничего, наверное…       — Женщины, — Керли фыркнул. — Сама не можешь определиться с тем, чего хочешь и что чувствуешь.       Честно говоря, с того дня Аня не нашла в себе сил снова заговорить с Джимми. Он пытался к ней подойти, но она всякий раз убегала. Сидела расслабленная на общем диване, а заметив Джимми давала деру. Дайске, который регулярно видел это, не выдержал и спросил, когда они остались наедине:       — Что произошло? Вы так хорошо общались, а ты теперь бегаешь от него. Поссорились?       — М… Нет, — Аня смущенно отвела взгляд. Рассказывать не хотелось, даже если бы ей заливали в глотку свинец. — Просто он сделал то, чего я не ожидала. Навредил, если ты понимаешь о чем я.       — А, — Дайске понимающе кивнул. — А чего ты дверь не подпираешь? Мне кажется во всех своих проблемах человек виноват сам. Я не прав?       — Конечно прав, но он мог этого и не делать.       — А тебе не понравилось?       — Это другое… Это не имеет значения.       — Ой, а мы точно об одном и том же говорим?       Обоим стало неловко и они скомкано попрощавшись разошлись по каютам.       Аня еще в коридоре заметила длинную тень и испуганно метнулась в межкаютное пространство. Она испуганной бабочкой металась, пока не оказалась в тупике. Там Аня и обмякла, эмбрионом свернувшись на полу.       Джимми сел рядом с ней, поправляя спутанные волосы:       — Дурочка ты, Аня.              — Уйди, — плаксиво попросила она. — Зачем ты пришел, если я всего лишь баба?!       Он посмотрел на нее недоуменно, а потом легко рассмеялся. С души словно камень упал.       — Дурочка. Обиделась? Баба — это хорошо потому, что продолжение рода. Это шанс на будущее. Если наша судьба загублена, у него будет шанс, — он притянул ее к себе, тепло обнимая.       — Обещаешь всегда быть рядом? — спросила с придыханием, успокаиваясь.       Прошлое никогда не мертво, но это уже даже не прошлое. Возможно, ей стоит принять любовь? Выбора в любом случае нет.       — Обещаю.