Девы болот

Аиром уложен мне путь в череде ветвей, совиный скулёж из груди напрямик и вверх. Шагая чрез затхлую тьму надо быть смелей, длиннее дорога – утопнешь, как дикий зверь. В моих рукавах и карманах тепла запас, едва его хватит на слабый нагрев болот. Никто мне с собой почему-то не дал компас, а зря, не отыщется в чреве трясин оплот. Брусника во мхе как вино или чья-то кровь, и воздух на ощупь как плотный январский снег, и солнца не видно, лишь только ветвей покров из со́сенок, елей и туй в золотом огне. И кажется, чудится, что где-то та́м очаг, вперёд меня манит желанный костровый круг... Вдруг что-то подпрыгнуло вверх в густоте хвоща, круги от нырнувшей макушки блеснули вдруг. Лицо зазывающей девы укрыла гниль, глаза оттенялись багрянцем распухших губ. Мне сложно понять, это сон или всё же быль – я больше поверю, что всё-таки просто глух. Те волосы чёрные, точно ночной всполох,а голос медовый зовёт опуститься в топь. Я рад бы забыться и лечь с нею рядом в мох, не рад только слышать предсмертного пульса дробь. В кустистом рогозе туман пеленой стоит, и душно, и липко, и мнётся в ногах земля. Копытами пенится грязь, тонкий вскрик совы – утопленник мчится: то, кажется, буду я. А руки тянулись ко мне, отбирая жизнь. И ряска монетами ляжет в пустой карман, не станет и молодца, – с ужасом бьётся мысль, – болота окрасит кровавой резьбой обман. Совиный скулёж из груди напрямик и вверх, аиром уложен мне путь в череде ветвей. Пусть те, кто услышат, мой в храме замолят грех, ведь явно не бог заставляет остаться с ней.