Неуверенность

— Потому что эта штука плохо на меня действует! — выпалил Рон и попятился от камня, на котором лежал медальон. — Я с ней не справляюсь! Гарри, я не оправдываюсь, она действительно на меня сильнее действует, чем на вас с Гермионой. У меня от неё всякие дрянные мысли лезут в голову. Вроде я и раньше о том же думал, но от неё всё становится ещё хуже. Не могу объяснить, а как сниму эту штуковину — вроде и в голове проясняется, а потом как опять надену… Не могу я, Гарри!

(Гарри Поттер и Дары Смерти, глава 19)

      — Я видел твоё сердце, и оно принадлежит мне! Неправда, хочется сказать Рону, но язык почему-то не желает его слушаться, точно примёрзший к нёбу. Рон знает, в медальоне часть Того-Кого-Нельзя-Называть, это враг, Рон желает его уничтожить, вот только в этих живых, совсем не каменных глазах есть что-то властное, а в шипящем голосе — гипнотически плавное, завораживающее. Рон знает, что доверять этому вкрадчивому шипению нельзя, но выслушать его отчего-то кажется важным. А ещё в голове у Рона вдруг всплывает он сам, ещё мелкий, с по-детски пухлыми щеками, восьми- или девятилетний, усиленно поглощающий индейку на рождественском семейном застолье. Главный гость — приехавший из Египта Билл, вернувшийся, чтобы провести свой первый отпуск с семьёй. Билл в центре внимания, он загоревший и радостный, и вручает всем подарки. "Сколько ты заплатил?" — ахает мать на новую зимнюю мантию, и Билл небрежно отмахивается: "Ерунда, мам". Джинни ходит за ним по пятам, отец смотрит на него с гордостью, а Перси — с обожанием. — Вот видите, — назидательно говорит мама, обращаясь к Перси, близнецам, Джинни и Рону, — если будете хорошо учиться, то сможете стать такими, как брат! Перси важно кивает, близнецы синхронно закатывают глаза, а Рон на миг представляет себя на месте Билла — красивого, умного, успешного — и его рот растягивается в улыбке. — Правда? — спрашивает он, но мама уже отвернулась к отцу и не слышит. Зато слышат близнецы — и дружно разражаются хохотом. — Ронни, не смеши! — Да, можно подумать, с такой тыквой вместо башки ты рассчитываешь не вылететь с первого же курса! Рон опускает глаза, но это не мешает ему слышать заливистый смех Джинни.       — Нелюбимый сын у матери, которая всегда мечтала о дочери… Вечно на вторых ролях, вечно в тени… — Знаете, кто был этот мальчик? Гарри Поттер! Рону одиннадцать, и он впервые стоит на платформе девять и три четверти, с волнением и восторгом озираясь по сторонам. Всё вокруг кажется поразительным — малиновый поезд, толпы волшебников, радостный гул, — но знать, что только что он видел самого Гарри Поттера — ещё более потрясающе. А потом Рон оказывается с Гарри Поттером в одном купе и, больше того, разговаривает с ним — и Гарри Поттер его слушает... – У меня их пятеро, — говорит Рон, — я шестой. Билл, рассказывает он, был старостой факультета и старостой школы, а ещё лучшим учеником, тем, кто сдал СОВ и ТРИТОНы на максимальный балл и без труда устроился в Гринготтс, и теперь в свои двадцать зарабатывает больше отца. Чарли был лучшим ловцом сборной за много лет и носил капитанскую повязку — Рон помнит, как брат учил его летать, с лёгкостью держась в воздухе, и в его широкоплечей фигуре, обветренном лице и уверенности движений было что-то неимоверно взрослое. Перси, продолжает Рон, лучший ученик и староста, и мечтает работать в Министерстве. Фред и Джордж пусть и не блещут академическими успехами, зато самые популярные и весёлые ребята в школе. Рон искренне радуется за братьев, вот только в его душе шевелится маленький червячок тревоги. Все ждут, что он будет не хуже родных, что также попадёт на Гриффиндор, что тоже сумеет себя проявить — и от этого груза ожиданий ему уже заранее становится плохо. Рон знает: окажись он хуже, все будут считать его позором семьи Уизли, будь он такой же — его, младшего, просто не заметят, а стань он лучше их — это и вовсе невозможно. Зато у него, кажется, уже есть хороший друг, и Рон вдыхает чуть свободнее...       — Я видел твои сны, Рональд Уизли, я видел твои страхи. Страхи? Да, Рон боится пауков, боится до дрожи в коленях, до потливости в ладонях, и всё же этот леденящий ужас скорее похож на приступ болезни, чем на страх — липкий, изматывающий, прячущийся в самых уголках души. На самом деле Рон боится быть недостаточным. Боится, кажется, с самого детства — но особенно с той встречи в поезде, когда Малфой протянул Гарри руку, предложив помощь в отсеивании недостойных. "Если ты будешь общаться с отребьем вроде Уизли и этого Хагрида, тебе же будет хуже", — выплюнул тогда Малфой, и, хотя Рон прекрасно знал, что хорёк из семьи Пожирателей — точно не тот, на чьё мнение он планирует равняться, эти слова его покоробили. Отребье. Вот он кто, с точки зрения Малфоя и иже с ним, считающих себя лучше других только на основании чистокровности и богатства. Отброс общества. Недостойный дружбы Гарри Поттера. Да, Гарри был оскорблён не меньше него, и с той поры они стали с Малфоем врагами. И всё же Рона не оставляли сомнения. Сколько ещё людей считают его недостаточно хорошим другом для Гарри? Сколько думают, что Гарри мог найти кого-то получше?       — То, о чём ты мечтаешь, может сбыться, но и то, чего ты боишься, может сбыться тоже… О чём он мечтает, Рон видел в зеркале Еиналеж. Стать кем-то заметным. Кем-то состоявшимся, успешным, представляющим из себя что-то. Быть не просто Роном-Уизли-чьим-то-младшим-братом, а самим по себе — Роном Уизли. Чего Рон боится? Полной противоположности. Быть никем. Незаметным придатком к братьям или другу. Бесполезным. Ненужным. И Рон старается, правда старается быть нужным. На чёрно-белой плитке Рон в кои-то веки чувствует себя уверенно, всё-таки шахматы — одна из немногих вещей, в которых он понимает больше Гарри или Гермионы. И именно поэтому он знает: есть только один выход. В конце концов, говорит себе он, он не такой умный, как Гермиона, и не такой героический, как Гарри. Они нужнее — и они пойдут вперёд. Единственное, что может сделать он — пожертвовать собой, чтобы этого не пришлось делать другим. Не так много. И Рон шагает вперёд. ... Рон шагает вперёд, крепче сжимая обмотанную скотчем палочку, и они с Гарри вступают в лес, прихватив с собой Клыка. Лунный свет едва пробивается сквозь густые кроны, и ночной лес окутан плотной завесой тьмы. Под ногами шелестят опавшие листья и сухая хвоя, уханья сов разносятся гулким эхом, а из окружающей их тьмы Рону каждую секунду мерещатся шорохи и тихое шевеление. Рону претит этот тяжёлый запах сырости, эти мрачные тени вокруг, сама эта необходимость тащиться ночью в Запретный лес, где, говорят, водятся и оборотни, и прочие чудища, — но сильнее всего этого он ненавидит идею идти за пауками, которых не переносит и в куда более безопасной обстановке. И тем не менее — идёт. Потому что место Гермионы в классе пустует уже который день, и если они с Гарри могут хоть как-то помочь поимке монстра из Комнаты, они должны это сделать. Даже если он, в отличие от Гарри, не обладает такой гриффиндорской смелостью (ну почему, почему, почему он такой трус и напрочь теряет самообладание при виде пауков?), он выстоит. ... Он выстоит, думает Рон, прижимая к себе плачущую Гермиону, когда вдалеке разносится удар топора. Другой рукой Рон останавливает Гарри, порывающегося вернуться. Ни Хагриду, ни Клювокрылу они уже не помогут и только навредят себе, если их заметят вне замка. И всё же внутри него клокочет возмущение: он столько часов просидел в библиотеке, выискивая хоть какую-то информацию, составлял апелляцию с Гермионой, осмелился заговорить об этом лично с Министром — чтобы всё это оказалось напрасно? Чтобы все его усилия пропали даром? Чтобы всё в очередной раз решил кошелёк Люциуса Малфоя? ... Он выстоит, с отчаянием думает Рон, пусть даже удерживаться на сломанной ноге невыносимо больно, и он вынужден цепляться за Гарри, чтобы не упасть. "Если ты хочешь убить Гарри, тебе придётся убить нас всех!" — заявляет он Сириусу Блэку, прежде чем в хижину врывается Люпин и начинается какая-то фантасмагория с оборотнями, анимагами, Коростой и выяснением отношений. Рон приходит в себя в больничном крыле, и выясняется, что и Клювокрыла, и Сириуса удалось спасти. Рон искренне радуется за них, и ему и в голову не приходит качать права. Но когда, спустя четыре года, на его шее оказывается медальон, события предстают совсем в другом свете. "То есть тебя, после всего, что ты сделал, просто задвинули на второй план? — втекает в уши шелестящий шёпот. — Да, ты был ранен, но разве это справедливо, что в последний момент всё всегда решают без тебя? Что тем, ради кого ты готов на всё, ты совсем не нужен?"       — Кому ты нужен, когда рядом Гарри Поттер? На четвёртом курсе случается то, за что Рону до конца жизни будет стыдно. Рон завидует. Рон ощущает зависть как нечто горькое, жгучее, разъедающее его изнутри — и всё же не может противостоять затопившей его обиде. Почему снова Гарри всё, а ему — ничего? Гарри и так знаменит, он Избранный и Мальчик-Который-Выжил, и Рон давно уже с этим смирился, тем более что повод у его известности безрадостный, но Турнир? Почему он должен был стать ещё и Чемпионом — четвёртым и непредвиденным Чемпионом? Неужели ему не хватало его славы? Рон уходит на завтрак без Гарри, и, сидя за гриффиндорским столом в одиночестве, впервые не испытывает аппетита. Рону хватает полдня без Гарри, чтобы осознать, что без лучшего друга ему невыносимо, но он упрямо не сдаёт позиций. Рону казалось, они друзья, казалось, Гарри доверяет ему, казалось, их дружба превыше всего, — но, видимо, он ошибался. Гарри пошёл и бросил своё имя в кубок — под Мантией ли невидимкой, с чьей-то ли помощью, или неважно как — главное, он сделал это один. Не посчитав нужным не только взять его с собой, но даже хотя бы рассказать ему об этом. Да, конечно, Рон завидует славе; Рону больше всего на свете хочется быть заметным, но стать им при пяти старших братьях — уже сложная задача, при пяти выдающихся братьях — ещё сложнее, а выделиться, когда твой лучший друг — Гарри Поттер — вообще невозможно. Но в целом, как ни странно, к этому положению дел Рон привык. Рон привык, что его знают лишь как друга Гарри Поттера, привык находиться в тени, привык отодвигать детскую мечту ради дружбы. И потому, хотя Рон по-прежнему желает хоть раз побыть в центре внимания, это всё отходит на второй план перед другой, гораздо более страшной мыслью. Мыслью, что Гарри им пренебрёг. Что Рон ему не нужен. А когда они с Гарри всё-таки мирятся — потому что нет, Турнир с драконами это слишком опасно, Гарри не мог пойти на всё это добровольно, это чей-то заговор — выясняется, что, кажется, Рон не нужен Гермионе. Рон смотрит на то, как она — такая красивая, лёгкая, смеющаяся, такая девушка — вальсирует с Крамом и внутри него что-то переворачивается. Крам знаменит на весь мир, он один из лучших квиддичных игроков современности, наконец, он Чемпион, и, уж конечно, Рон ему и в подмётки не годится. И всё же в этом есть что-то ужасно неправильное, что кто-то другой заставляет улыбаться его Гермиону (и Рон усиленно старается не размышлять, с какой стати он думает о ней как о его Гермионе). Гермиона с перекошенным лицом вопит что-то о приглашениях и спасительных соломинках, но все её упреки кажутся ему несправедливыми. Это он пожертвовал собой ради неё и Гарри на шахматном поле, это он, наступив на горло своей фобии, пошёл в Запретный Лес, это он заступался за неё перед Снейпом, получая наказания, — чтобы что? Чтобы кто-то явился из своего далёкого Дурмстранга и сходу её забрал, просто потому, что он знаменитость и может себе это позволить? А ещё Рону не хочется думать, что Краму семнадцать, и ему может оказаться недостаточно одних лишь танцев.       — Твоя мама хотела, чтобы я был её родным сыном, она бы рада была променять тебя на меня… На пятом курсе у Рона появляется Чистомёт — хотя прежде о новой метле он не мог и мечтать, ведь мётлы дорого стоят, но это подарок за назначение старосты, о котором он, впрочем, тоже никогда не помышлял — и Рон начинает бредить небом. В конце концов, Вуд окончил школу, команде нужен вратарь, а Рон с детства стоял на воротах у братьев, наверное, не будет большого вреда, если он хотя бы попробует... Рон тренируется почти каждый день, отчаянно забивая на домашки и получая оттого одно "слабо" за другим. Иногда, когда Гарри свободен, он тренирует его, но чаще друг отбывает наказания у Амбридж, и тогда Рон занимается один. Рон выкладывается по полной, проводя всё свободное время на поле, и вечером едва соображает от усталости — и тем не менее пропускает все голы что со Слизерином, что с Пуффендуем. Наверное, слизеринцы правы. Он и в самом деле ничтожество. Бесполезный и в квиддиче тоже. Позор факультета. Рон готов уйти из команды, но с отстранением Гарри и братьев это кажется ещё более худшей идеей, и ему остаётся лишь тренироваться часами напролёт с остальными. В глубине души Рон не верит, что в этом есть хоть какой-то толк — всё равно на реальном матче проклятущие стишки Малфоя моментально выведут его из равновесия, но подвести команду он не может. И, кажется, впервые в жизни он по-настоящему чего-то достигает, ведь он получает кубок — и для чего? Чтобы два его лучших друга этого даже не увидели? Чтобы на шестом курсе Гермиона думала, что он не смог бы победить без Феликс Фелициса? Чтобы пошла на свидание с этим Маклаггеном?       — И девушку не сумел удержать, она предпочла твоего друга… На шестом курсе Рон устаёт бороться с собой и признаёт очевидное: Гермиона ему нравится. Нравится настолько, что он даже не понимает, как ухитрялся отрицать это раньше. Ему кажется странным, что когда-то он не обращал внимания, что она девочка, потому что сейчас... Что ж, сейчас он не может этого не замечать. Рон правда старается о ней не думать, но всякий раз его блуждающий взгляд сам собой натыкается на Гермиону, и он залипает. Ему нравятся её пышные кудрявые волосы, в которых так и хочется зарыться носом, её деликатная нежная кожа, которой так и хочется коснуться, её сосредоточенный взгляд, когда она водит глазами по строчкам очередной дико заумный книги. Ему нравится, как её губы расплываются в такой искренней улыбке, когда ему удаётся её рассмешить, особенно когда она изо всех сил пытается казаться строгой, и в эти моменты Рону как никогда хочется её расцеловать. Ему нравится, как она переживает и гордится за него и Гарри, и ещё больше нравятся все их долгие часы, проведённые вдвоём, пока Гарри где-то снова куда-нибудь влипает. Ему нравится, как они понимают друг друга без слов, как вместе вырабатывают стратегии о помощи Гарри, как она с благодарностью улыбается ему, когда он приносит ей чай или какао, пока она проверяет его эссе. Ему нравится слушать, как она рассказывает ему о чём угодно, пусть даже чём-то дико скучном, но он готов слушать даже самую скучную лекцию, лишь бы видеть её такой увлечённой. Ему нравится её бесстрашие, её воля, её дисциплинированность, её способность запоминать невероятное количество информации, её вечное желание учиться, её заботливость, её улыбка, её глаза, её смех... Ему даже нравится — пусть он бы вряд ли когда-нибудь это признал — как она ругается на него и её лицо вспыхивает неподдельным гневом. Он мог бы, подобно Гарри, замолкать и просто делать всё по-своему, игнорируя Гермиону, но это не в его правилах. Для Рона нет проблемы признать гениальность Гермионы, он искренне восхищён её умом и целеустремлённостью, но если он считает, что она не права, — он это выскажет. Потому что Гермиону, какой бы выдающейся она ни была, порой слишком заносит, и кто-то должен ей об этом говорить. Гермиона не привыкла ошибаться и уж тем более не привыкла к тому, что кто-то не считает её мнение единственным верным. И Рону нравится, что он может говорить ей правду и спорить с ней на равных. А ещё ему нравится, с какой горячностью она отстаивает своё мнение, и в этой страстной увлечённости есть что-то безумно притягательное. Порой Рон ловит себя на мысли, что во время споров ему хочется просто запечатать ей рот поцелуем, направив их пыл в другое русло. Вот только Рон совсем не уверен, что Гермиона испытывает к нему хотя бы десятую часть его чувств. "Это не квиддич популярен, а ты! Никогда ещё к тебе не было такого интереса, и, честно говоря, ты никогда ещё не был настолько привлекательным!" — сердито говорит Гермиона, обращаясь к Гарри, и у Рона скручивает живот, когда Гермиона начинает перечислять Гарри его достоинства. Он Избранный, он несколько раз спасся от Того-Кого-Нельзя-Называть, он выдержал давление Министерства, он вырос чуть ли не на целый фут, и им все восхищаются. Рон ждёт, что Гермиона скажет хоть что-то про него, но она молчит. И Рон не может не задаваться вопросом, неужели она не видит в нём совсем ничего хорошего. А потом они с Гарри натыкаются на целующихся Джинни с Дином — и Рон вспыхивает от гнева. Джинни не понимает, почему он на самом деле злится, Джинни ни за что не поймёт, почему он так беспокоится, Джинни не знает, что происходит в голове у семнадцатилетнего парня. Зато это знает Рон. Рон видел, как Симус и Дин покупали у Ли Джордана журналы с соблазнительно улыбающимися на обложке ведьмочками, Рон помнит, как они обсуждали всей мужской спальней грудь Лаванды и задницу Анджелины, Рон знает, какими фантазиями они обменивались по поводу Флёр. Рон слишком хорошо знает, что происходит в его собственной голове, чтобы заблуждаться насчёт намерений Дина, но менее всего желает объяснять это младшей сестре. И Джинни понимает его беспокойство превратно. Джинни вопит, что он просто завидует, что у него самого нет опыта, потому что ни одна девушка не захочет с ним целоваться, и от обиды у Рона темнеет в глазах (это так она платит за его заботу?!). "С кем же это ты целовался, с Сычиком? Или, может, у тебя под подушкой фотография тётушки Мюриэль?" — выкрикивает она, и Рону искренне хочется её растерзать, потому что она права, и он до сих пор ни с кем не целовался, но... Разве же это преступление? И потом, они, между прочим, были заняты, спасали магический мир, Гарри сам целовался только раз с Чжоу... А потом Джинни наносит финальный удар — "А Гермиона целовалась с Виктором Крамом!" — и его словно ударяет молния. Рон не может прийти в себя и на следующий день, и его душу наполняет злоба. Гермиона — целовалась — с Крамом — она уже — целовалась — не с ним — целовалась! — безостановочно стучит его сердце, и ему отчаянно хочется сделать хоть что-то, чтобы заглушить эту боль. И он начинает встречаться с Лавандой, которая вообще ему никак не сдалась, которая, конечно, симпатичная, и с завидной фигурой, но... не Гермиона, и этим всё сказано. А потом они с Лавандой натыкаются на Гарри и Гермиону в пустом классе.       — Зачем ты вернулся? Нам было лучше без тебя, мы были счастливы, мы радовались, что ты ушёл… Мы смеялись над твоей глупостью, над твоей трусостью, над твоим самомнением… Рон делает шаг назад, но не может отвести глаз от призрачных фигур бывших друзей. Этот Гарри, вышедший из медальона, вдруг кажется ему бесконечно более реальным, чем тот, замёрзший, мокрый и испуганный Гарри, что где-то на заднем плане орёт, надрывая глотку, "бей". Этот Гарри — такой, какой его видит Рон. Героический. Непобедимый. Уверенный. Словно источающий опасную, властную силу и обладающий гипнотическим голосом. Рону вдруг становится очень легко представить, что так оно и было. Что без него его друзьям стало лишь легче. Что они наслаждались его отсутствием, что им было хорошо вдвоём, что он был им только в тягость. Что они смеялись над ним, таким непутёвым, трусливым и бесполезным. В конце концов, он ведь спросил у неё, когда уходил, пойдёт ли она с ним. И она осталась. Она выбрала не его.       — Ни одна женщина тебя не выберет! Что ты сделал в своей жизни, чтобы сравниться с Избранным? Кто ты такой против Мальчика, Который Выжил? — вопрошает призрачная Гермиона, и колени у Рона подламываются, и он сам не понимает, как остаётся стоять. Эта Гермиона красивее той, что он помнит, но в её завораживающей притягательности есть что-то чужое. В этой тяжёлой красоте, ледяной усмешке и тягучем соблазнительном голосе есть что-то опасное. Что-то злое. Рон отступает, съёживаясь под её высокомерным взглядом. Гермиона и раньше злилась на него, но никогда не смотрела на него вот так. Как на пустое место. Но... он ведь и в самом деле заслужил это презрение, думает Рон с болью. Между ними всё кончено — или даже не было вообще. Ей нужен Гарри. — Ты ничтожество рядом с ним,— добивает она, и её тёмные глаза вспыхивают вдруг диким ведьминским огнём. — Ничтожество!.. Ничтожество!.. Её голос полон яда, когда она роняет эти слова. И воспоминания, накопившиеся за семь лет, обрушиваются на Рона разом. Да, он не Гарри, он всегда был вторым, ненужным, лишним. Бесталанный волшебник — ещё в поезде перед самым первым курсом Гермиона показала ему его место, колдуя лучше него, хотя она только недавно узнала о магии, а он из семьи волшебников и магия должна быть у него в крови, — никчёмный друг, несостоявшийся парень. Да, он всегда был в тени более успешных друзей, всегда был хуже, не мог соперничать с Крамом, не мог привлечь внимание Флёр, не мог банально аппарировать... Даже когда он получил значок старосты, его семья думала, что ошибка, и Гермиона была уверена, что это должен быть Гарри... Всё это проносится у него в голове за секунду, и его сердце разрывается от боли. А Гермиона, шагнув к Гарри, обвивает руками его шею и — пальцы Рона до боли сжимаются на рукояти меча — впивается в его губы поцелуем. — Бей, Рон! Её волосы великолепной волной рассыпаются по плечам, и у Рона скручивает живот оттого, как призрачный Гарри запускает в них жадную ладонь. Её платье скользит с плеч, открывая белоснежную кожу, и Гермиона выгибается в руках у Гарри, сверкая своей бесстыдной красотой. Их тела сплетаются в объятиях, ничуть не смущаясь присутствием Рона, словно его и вовсе нет, словно он пустое место... И Рон не может больше выносить этого. Ненависть вскипает внутри него, выжигая отчаяние и страх, и он бросается вперёд. Удар — и проклятый медальон, издав дикий, яростный вопль, раскалывается на две половинки. Призрачные фигуры пропадают, и Рон чувствует, как невидимая тяжесть исчезает с его плеч. — Рон! — в последний раз сипло произносит Гарри, и Рон, внезапно почувствовав себя полностью вымотанным, падает на колени. Он сделал это. Он смог. Гарри осторожно кладёт ему руку на плечо и рассказывает. О том, как плохо ему было без него, как плакала по ночам Гермиона, как им его не хватало. Рон цепляется за эти слова, боясь и одновременно более всего на свете желая в них поверить, и они помогают ему дышать. А потом Гарри стискивает его в объятиях, и Рону хочется плакать оттого, что он действительно прощён. Потом они долго и громко объясняются у палатки, и Гермиона заслуженно осыпает его ударами и оскорблениями. Потом Рону всё-таки удаётся рассказать, как он раскаялся, как хотел вернуться и как Делюминатор помог ему их найти. Потом они рассказывают о том, как был найден меч и уничтожен крестраж — и Рон благодарен Гарри за то, что тот благородно опускает подробности. А потом, когда Гермиона уходит спать, ещё долго согреваются чаем. Гарри заставляет его переодеться в сухое и расспрашивает о Билле и об Ордене, хотя на самом деле явно желает узнать о Джинни. "Она жива", — усмехается Рон, и Гарри, подавившись чаем, заливается краской. Рон тоже отхлёбывает, ощущая, как по горлу струится горячее живительное питьё. Принесённые от Билла галеты остаются нетронутыми — есть им обоим не хочется. — Я одного не понимаю, — помолчав, тихо говорит Гарри, согревая руки о чашку. — Как тебе вообще могло прийти в голову, что ты нам не нужен? Ты всегда был рядом со мной, когда все остальные от меня отворачивались. Ты мне как брат. Ты — то, чего мне больше всего не хватает, помнишь? — Помню, — Рон опускает глаза, избегая взгляда Гарри. — Но это как будто другое. То есть, да, я знаю, что мы всегда были вместе, что ты мой лучший друг и всё такое... Но всё равно мыслишки проскакивали. А медальон их как будто бы знал, знал, чего я боюсь... Ты же сам понимаешь. Ты — Избранный, Гермиона — вообще лучшая, а я, — Рон криво усмехается, — просто я. И Рон подскакивает на месте от неожиданности, когда Гарри ударяет кулаком по столу, заставив чашки зазвенеть. Гарри свирепым шёпотом говорит ему, чтобы он не смел так думать. Что если он ещё раз назовёт его Избранным — он наложит на него какую-нибудь порчу. Что он, Рон, отличный друг, самый смелый и верный человек, которого Гарри знает, и что без него он бы сдох ещё на первом курсе. Что Рон нужен ему и что эти несколько недель без него были худшими в его жизни. От его напора Рону слегка не по себе, и в то же время с каждым словом ему становится легче. Гарри рассказывает ему, как Гермиона часами сидела у его постели, бледная от ужаса, когда его отравили, и Рон проклинает своё бессознательное состояние, помешавшее ему это увидеть. Наконец, Гарри ещё раз говорит, как она плакала без него, и Рон мысленно клянётся, что больше никогда в жизни не заставит её плакать. — И ещё, — говорит Гарри внезапно севшим и странно тихим голосом, — прости меня. Я просто и подумать не мог... Слушай, я был уверен, что ты знаешь, как ты мне нужен. Мне казалось, это очевидно. Хотя... Я куда худший друг, чем вы. Вы всегда поддерживали меня, помогали, терпели, когда я на вас срывался... А мне даже не приходило в голову, что у вас тоже есть свои проблемы. Мне стоило увидеть раньше. Прости. Рону хочется сказать, что Гарри не за что извиняться, но от сокрушённого выражения лица Гарри у него встаёт ком в горле, и он может только кивнуть. — Не вздумай больше уходить, — сипло просит Гарри, и Рон крепко-крепко сжимает протянутую ему руку. — Никогда. *** Это чем-то похоже на вызывание Патронуса, с одной лишь только разницей, что страхи находятся не снаружи, как дементоры, а внутри него. Рон вспоминает этот вечер всякий раз, когда его начинают одолевать прошлые сомнения и комплексы, и, сосредоточившись, заставляет шипящих голосом Реддла демонов отступить. Рон начинает понимать, каково приходилось Гарри, когда незнакомые волшебники подходят к нему на Диагон-Аллее и выражают соболезнования по поводу гибели Фреда. Рон видит, что внимание, вызванное гибелью родных, — совсем не то, чему стоило завидовать, и вполне понимает желание Гарри спрятаться от такой известности. Рон учится доверять Гермионе и не ревновать её к призракам прошлого, когда через год после войны ей приходит письмо от Крама. Рон вспоминает о всех тех ночах, когда Гермиона засыпала в его объятиях — и впервые держит себя в руках. Рон заставляет себя не подсматривать — и Гермиона сама протягивает ему письмо, в котором Виктор приглашает их в Болгарию на свадьбу. Рон прокручивает в памяти все счастливые моменты с Гермионой — и находит в себе смелость всё-таки опуститься на одно колено и спросить у неё тот самый вопрос, игнорируя противный внутренний голосок, шипящий, что он её не достоин. Гермиона не раздумывая говорит "Да!", и Рон мысленно посылает Реддла ко всем чертям, подхватывая на руки свою невесту. Рон учится противостоять этому голосу, но в целом не надеется, что он когда-нибудь исчезнет. Порой его всё ещё охватывают неуверенности — что его назначили аврором только благодаря заступничеству Гарри, что Гермиона могла бы найти себе кого-то получше, что рано или поздно он всё равно облажается... Но спустя три года после окончания войны случается побег из Азкабана, и что случилось с дежурившими там Гестией Джонс и Стерджисом Подмором никто не знает. Про себя Рон думает, что, скорее всего, они убиты, но когда они наведываются в дом Джонсов, их встречает заплаканная девочка лет пяти, такая же черноволосая и розовощёкая, как сама Гестия, и он не может заставить себя сказать это малышке. — Вы же найдёте ма-а-а-му? — икая, рыдает она, и это действует на Рона куда сильнее, чем всё (трупы, разрушения, раны — всё), что он видел за три года работы в аврорате. — Найдём. Конечно, найдём. Твоя мама очень сильная волшебница. А мы её друзья, и это наша работа — помогать людям, когда случается что-то плохое. Мы найдём её. — Обещаете? — девочка вскидывает на него полные надежды глаза, и Рон просто физически не может ответить "нет". — Обещаем. И они находят их, несмотря на скепсис коллег, и это слишком долгая история со слежкой, привлечением Кикимера, захватом убежища и схваткой, но по итогу Гестия и Стерджис оказываются живы. И когда они с Гарри трансгрессируют Гестию домой, Рон надолго запоминает восторженный взгляд девочки. И Рону приходит в голову, что, возможно, он действительно чего-то стоит. А ещё спустя шестнадцать лет едет в Хогвартс его собственная девочка, его самая-красивая-умная-храбрая-маленькая-принцесса-Рози, и Рон успокаивает её, когда та плачет в его объятиях, вернувшись домой на Рождество. Некоторые ученики дразнят её, утверждая, что учителя ставят ей хорошие оценки только потому, что она дочь знаменитых родителей, а без них она пустое место. И Рон, обуздав ярость, долго и терпеливо перечисляет ей все её достоинства, насколько она талантливая и замечательная, и что ей нет нужды переживать, — и мало-помалу Рози успокаивается и затихает. *** Может быть, Рон Уизли не всегда уверен в себе, и сомнения и страхи подступают к нему чаще, чем хотелось бы. Но когда вокруг царит хаос, и людям нужен кто-то, кто даст им спокойствие и надежду, кто-то взрослый и авторитетный, кто гарантирует, что всё будет хорошо, Рон обретает в себе опору. Не ради себя — ради них.