Правило под номером 1: 'Не злите Мидорию!'

Мидория был вырван из цепких объятий сна отвратительным, назойливым писком, что безжалостно рассекал утреннюю тишину его небольшой комнаты в общежитии. Источник этого адского звука — будильник — взвыл особенно пронзительно. Словно сомнамбула, Изуку поднял руку и, не открывая глаз, с феноменальной точностью метнул электронного агрессора прямо в стену. Пластик жалобно треснул, но мерзкий писк смолк. Мидория с наслаждением перевернулся на другой бок, погружаясь обратно в желанную безмятежность. Но покой был обманчив. Несколько минут блаженного небытия спустя, едва-едва начав вновь дремать, он вдруг уловил еле слышное, а затем нарастающее, предательское жужжание. «Нет… быть того не может…» — пронеслось в голове Изуку. Он резко распахнул глаза. Гребаный будильник, будто демонический артефакт, выжил после столкновения и каким-то чудом умудрился зазвонить снова! Лежа на полу, с трещиной во весь корпус, он продолжал исторгать проклятую мелодию, словно назло. Это было последней каплей. Раздражение вспыхнуло в Мидории пожаром, злость пронзила насквозь, а невыносимое недосыпание выкручивало нервы. С глухим стоном, больше похожим на рычание, Изуку Мидория, будущая надежда человечества, некогда милый и улыбчивый мальчик, скрипя зубами, поднялся с кровати. Каждый мускул протестовал, голова гудела, а мир вокруг казался серым и враждебным. Он поплелся в ванную, чтобы совершить утренние водные процедуры, надеясь, что прохладная вода хоть немного развеет мрак, окутавший его сознание. Чистый, но все еще помятый и мрачный, он натянул безупречную школьную форму ЮЭЙ. Она казалась чуждой, слишком чистой и правильной для его внутреннего бунта. Проходя мимо дверного проема своей комнаты, Изуку машинально хлопнул по карманам, почувствовав привычную тяжесть телефона. Вроде бы все на месте. Выйдя из общежития под ласковые, но совершенно не трогающие его душу лучи утреннего солнца, он вдруг почувствовал какую-то странную, непривычную легкость на спине. Словно чего-то важного недоставало. Он остановился, пропустив мимо ушей бодрые приветствия ранних пташек-одноклассников, и потрогал спину. Рюкзак. Он забыл рюкзак. Свой драгоценный рюкзак с тетрадями, учебниками и, что самое главное, с тщательно записанными анализами причуд. Сглотнув очередной комок раздражения, Мидория глухо застонал, развернулся и, шаркая ногами, побрел обратно в свою комнату. Забрав рюкзак, он снова вышел, чувствуя, как каждая секунда этого утра отнимает у него остатки жизненных сил. Прибыв в школу, Изуку был уже в откровенно хреновом настроении. Оно было настолько плохим, что обычное волнение и предвкушение уроков совершенно исчезли, замененные лишь желанием, чтобы этот день поскорее закончился. Он молча, ссутулившись, шел по коридору в сторону своего класса. Бросив беглый взгляд на часы, висящие над дверью кабинета 1-А, его глаза сузились. Черт. Опаздывает. На пятнадцать минут. Обычно он бы паниковал (и скорее всего заплакал), но сегодня любое беспокойство было вытеснено глухой яростью. Лишь немного ускорив шаг, Изуку подошел к двери класса, представляя, как он сейчас ворвется внутрь, наплевав на приличия. Однако привычка и годы воспитания взяли свое. Инстинктивно он поднял руку и постучал. — Войдите, — раздался изнутри знакомый, вечно уставший голос Айзавы-сенсея. Словно зомби, Изуку приоткрыл дверь и вошел, опустив взгляд в пол, чтобы не демонстрировать свою неприкрытую досаду. Но не успел он сказать ни слова, как спокойствие в голосе учителя сменилось раздражением. — Почему ты опоздал? — вопрос прозвучал резко, словно щелчок бича. Изуку поднял голову. Глаза его, обычно полные света и доброты, сейчас горели тусклым, опасным огнем. Он смотрел прямо на Айзаву, и в голосе его, обычно дрожащем и неуверенном, прозвучала непривычная, ледяная злоба, которую даже он сам не ожидал услышать. — Потому что, — коротко и безапелляционно ответил Изуку, не добавив ни извинений, ни объяснений. Просто «потому что». Это было не просто грубо, это было вызовом. Айзава-сенсей, привыкший к тому, что Мидория — образец вежливости и дисциплины, был шокирован таким поведением. Это был не его ученик. Этот ответ был настолько неожиданным и наглым, что шок быстро сменился яростью. Его глаза вспыхнули красным, волосы слегка приподнялись, но он держал себя в руках, чтобы не использовать свою причуду против собственного ученика. — Мидория, — голос Айзавы стал холодным как лед, — сегодня, после уроков, ты напишешь объяснительную. Пять страниц. Обоснуешь свое опоздание и свою дерзость. В этот момент терпение Мидории, которое и так держалось на последнем издыхании после череды утренних испытаний, лопнуло окончательно. Что-то внутри него сломалось, рассыпалось в пыль. Он медленно поднял глаза, которые теперь искрились не просто злостью, а какой-то древней, почти первобытной, необузданной яростью, способной испепелить все на своем пути. Тело его напряглось. Изуку сделал глубокий вдох, а затем спокойным, до дрожи в голосе других учеников, но наполненным до краев невысказанной злобой, произнес каждое слово отчетливо, как приговор: — Заткнись, нах*й. Тишина повисла в классе, такая густая, что ее можно было потрогать. Мидория, ни на секунду не отводя своего пронзительного взгляда от ошеломленного Айзавы, медленно направился к своему месту. Он небрежно швырнул рюкзак на крючок у парты, издавая глухой удар, и, все также не спуская своих злых глаз с учителя, опустился на стул, приготовившись наблюдать. *** **POV Айзавы (от первого лица):** (Временная линия: утро; до начала урока) Сегодня с самого утра у меня было нехорошее предчувствие. Оно никогда меня не обманывало, так что я, как всегда, был на чеку. Едва проснувшись, почувствовал какую-то гнетущую энергию в воздухе, словно вот-вот что-то должно было случиться. Это было настолько сильное ощущение, что я даже проверил график дежурств по классу, на всякий случай. Придя в класс 1-А, мое предчувствие только усилилось, скручивая внутренности в тугой узел. Я окинул взглядом ряды парт и инстинктивно почувствовал, что чего-то не хватает. И именно в этот момент мой взгляд остановился на пустом месте Мидории. Обычно он приходил первым, сидел, что-то записывал. Сейчас его не было. — А где Мидория? — спросил я, пытаясь скрыть легкую нотку беспокойства в своем голосе. Иида, идеальный староста, немедленно ответил: — Мы не знаем, Айзава-сенсей. Он не ещё не приходил. Я нахмурился. Это было крайне нехарактерно для Мидории. Он редко пропускал что-либо, а уж тем более опаздывал. — Что ж, тогда начнем без него, — сказал я, стараясь говорить обыденным тоном, хотя внутри нарастало смутное беспокойство. Урок начался, но я не мог полностью сосредоточиться, постоянно бросая взгляды на дверь. Прошло пятнадцать минут. Пятнадцать минут полной тишины, нарушаемой лишь моим монотонным голосом. И тут я услышал стук. Резкий, уверенный, не похожий на обычное робкое постукивание. «Ну вот, — подумал я. — Началось». — Войдите, — произнес я, уже зная, кто сейчас войдет и чувствуя, как предвкушение беды сгущается в воздухе. Дверь открылась, и в кабинет вошел Мидория. Его глаза были опущены, волосы чуть растрепаны, а аура вокруг него была… тяжелой. Обычно он излучал свет и надежду, словно маленькое солнышко. Сейчас он был похож на грозовую тучу. Он сделал шаг, словно хотел что-то сказать, возможно, объясниться, но моя усталость и нарастающее раздражение взяли верх, опередив его слова. Вопрос сам слетел с губ. — Почему ты опоздал? — мой голос прозвучал резче, чем я предполагал, в нем уже прорывалась нотка нетерпения. Мидория поднял голову. И в этот момент я увидел впервые в жизни глаза Изуку Мидории, в которых не было ни капли его обычной доброты. Они были потухшими, холодными, почти пустыми. И когда он ответил, его голос был лишен всякого выражения, но наполнен глухой, почти физической злобой. — Потому что, — бросил он, словно камень. Я был шокирован. Шокирован до глубины души. Такое поведение от Мидории, от самого, казалось бы, солнечного и вежливого человека во всем ЮЭЙ, да еще и в адрес учителя? Это было за гранью понимания. Шок быстро сменился гневом. Он перешел черту. Это было недопустимо. — Мидория, сегодня, после уроков, ты будешь писать объяснительную. Пять страниц, — мой голос стал стальным, не терпящим возражений. И тут произошло что-то странное. Мне показалось, что внутри Мидории что-то треснуло и обвалилось. В комнате резко похолодало, словно сквозняк пробежал по коже, но это было не от открытой форточки. Это было… от него. Словно из него вдруг хлынул холод. Я видел, как его тело напряглось. Хотя Изуку, кажется, этого не почувствовал. Но самым пугающим было то, что он вдруг поднял глаза. И в них я увидел такую неприкрытую, всепоглощающую, жуткую злость, какой не видел никогда в своей жизни. Это была не вспышка гнева, а холодный, расчетливый огонь, обещавший разрушение. Эта злость была настолько мощной, что меня пробрал холод, а инстинкт самосохранения заорал внутри. — Заткнись, нах*й, — произнес Мидория. Его голос был странно спокоен, но каждое слово было чеканным, наполненным убийственной энергией, которая вибрировала в воздухе. Он не орал, не скандалил. Просто констатировал факт, как будто это было самое очевидное и правильное решение. Затем он просто, без малейших колебаний, пошел к своей парте и сел. Я в абсолютном шоке уставился на Мидорию. Он сидел, смотрел прямо на меня, и в его глазах по-прежнему горел этот леденящий огонь ярости, но его лицо оставалось безэмоциональным. Я перевел взгляд на класс, и увидел такие же шокированные, остекленевшие лица учеников. Все были ошарашены. Только один Бакуго Кацуки, сидевший за своей партой, дрожал. Он смотрел на Мидорию не с ужасом, а с каким-то предчувствием. И тихо, еле слышно, пробормотал: — Блять, только не снова. *** **POV от 3-го лица:** Комната погрузилась в гробовую тишину. Она была настолько натянутой и плотной, что казалось, могла бы длиться вечно, вешая в воздухе предвкушение чего-то неминуемого и ужасного. Каждый вдох, каждый шорох казался невыносимо громким, пока эту страшную симфонию безмолвия не прервал удивительно спокойный, почти безэмоциональный голос Мидории. — Айзава-сенсей, — сказал он, обращаясь к остолбеневшему учителю, — давайте продолжим урок. — Ах, да, — наконец опомнился Айзава. Его глаза моргнули несколько раз, словно он только что вышел из транса. — Итак, на чем мы остановились? Это не был риторический вопрос. Шота Айзава, великий герой и наставник, действительно, совершенно забыл, на чем они остановились, полностью выбитый из колеи неожиданной выходкой своего самого прилежного ученика. *Вжух!* — Рука Ииды, старосты класса, взметнулась в воздух с удивительной скоростью. Он, казалось, был единственным, кто сохранял хоть какое-то внешнее подобие нормальности. — Да, Иида? — спросил учитель, пытаясь вернуть уроку привычный ритм. — М-мы остановились н-на… на теории о… о методах пассивного подавления при-причуд… — пролепетал Иида, нервно косясь на Мидорию, который неподвижно сидел за своей партой, излучая ауру абсолютного покоя, что почему-то пугало еще больше. — Спасибо, — сухо поблагодарил Айзава. — Продолжим. Так и прошел остаток первого урока. В напряженной тишине, нарушаемой лишь голосом Айзавы и редкими, крайне робкими ответами. После него Айзава-сенсей, впервые за долгие годы почувствовав такой ужас, немедленно предупредил всех учителей, которые должны были вести занятия с классом 1-А, быть предельно аккуратными с Мидорией. Он подробно обрисовал ситуацию, хотя и сам не до конца понимал, что произошло. — Просто будьте осторожны, — повторял он. — Не злите его. Вообще не трогайте. Он сегодня… не в духе. Но он забыл предупредить Всемогущего. Великий Символ Мира должен был вести последний урок дня — Основы геройского дела. И вот, как обычно, с громогласным: — Я ЗДЕСЬ!!! Всемогущий, распахнув дверь класса 1-А, ворвался внутрь. Его широкая улыбка сияла, предвещая веселый и энергичный урок. Но его голос затих, а улыбка сползла с лица, когда он заметил странное поведение класса. Никто не пошел ему навстречу с обычным восторгом. Все сидели абсолютно молча. Некоторые ученики, бледные, как полотно, молились, чуть заметно покачиваясь. Другие же, сгруппировавшись по нескольку человек, сидели в кругу, что-то постоянно и быстро бормоча. Всемогущий напряг слух, пытаясь разобрать, что они говорят, но слова были неразборчивы, а лица их выражали чистый, неподдельный ужас. Он нахмурился. Что происходит? И тут его взгляд невольно встретился с безэмоциональным, но абсолютно раздраженным взглядом Изуку Мидории. Тот сидел за своей партой, полностью расслабленный, но его глаза, как две изумрудные бездны, казались наполненными вселенской усталостью и смертельной скукой, за которой скрывалась непроявленная, но ощутимая угроза. Всемогущий инстинктивно почувствовал неладное. На секунду его сердце пропустило удар. … ... ... — АААААААААААА!!!!!!!!!!! Крик Всемогущего, полный неконтролируемого ужаса, разнесся по всему ЮЭЙ. Его слышали в самых отдаленных уголках академии, на всех этажах, в кабинетах и на спортивных площадках. Руководство, преподаватели, студенты — все замерли, пытаясь понять, что могло так напугать величайшего героя всех времен. Директор Незу, сидя в своем уютном кабинете, пил чай и с нескрываемым интересом наблюдал за всей этой драмой через многочисленные камеры наблюдения, пронизывающие здание академии. Он видел, как Мидория спокойно смотрит на кричащего Всемогущего, как студенты класса 1-А прячут лица в ладонях, и как их наставник, Айзава, лишь тяжело вздыхает, видимо, уже привыкший к происходящему. Уголки губ Незу приподнялись в легкой улыбке. — Интригующе… Очень интригующе, — пробормотал директор, отпивая очередной глоток чая. Он уже предвкушал новые, увлекательные исследования поведения студентов. После этого дня в ЮЭЙ, негласным, но твердым и однозначным правилом номер один, передававшимся из уст в уста и прочно закрепившимся в сознании каждого, стало: «Никогда! Никогда, ни при каких обстоятельствах не злите Изуку Мидорию!»